Суд

После того, как разбирательство с принцами нолдор завершилось, стихии всё ещё оставались на месте. В круг Айнур вошёл Мелькор, когда началось уже второе разбирательство за день. Ульмо, обычно не учавствующий в делах эрухини, да и вообще, не интересующий политикой, вдруг задал свой вопрос: – Правда ли, что ты советовал обеим ... фракция сыновей Финве вооружаться? Мелькор улыбнулся – так вот о чем они хотели поговорить! – Да, в одном из личных разговоров, я советовал всем детям Финве смотреть друг на друга внимательнее, и не верить в добрые намерения братьев... – Зачем же ты лишаешь их мира и стравливаешь их в благословенном краю!? – выскакивает Ирмо, – Они же так придут к конфликту. – Конфликт не был моей целью, – говорит Мелькор, – более того, я думал что он не может быть спрогнозирован; моей целью было предупредить старшего и среднего сына, ибо они очень похожи друг на друга и на меня; пламя их благородных душ... Я увидел в них то, что привело меня к предательство однажды. И я хотел, чтобы братья могли остановить друг друга, пусть даже с оружием в руках, – и в голосе мятежного сквозила искренняя печаль. Разбирательство продолжилось; Стихии говорили, уточняли детали и обсуждали события, даже не предполагая, что печалила Мелькора вовсе не ссора братьев; а то, что ни один из них не довёл дела до конца: Куруфинве схватился за меч, приставил его к горлу брата и грозился его заколоть, но не оставил даже царапины на его шее – эти угрозы были бахвальством и ложью, Феанор не собирался убивать брата, он просто вспылил и хотел выразить свою злость. И, что отдельно злило и печалило Стихию – Финголфин не стал защищаться, не схватил в руки оружия, не испугался приставленного к горлу меча, и не сделал ошибки из страха за жизнь – ведь он мог же дёрнуться, чтобы брат раскроил ему шею, или выхватить меч и сразиться... А ведь средний принц искуснее старшего во владении мечом, он мог защищаться и убить или покалечить старшего брата. Как жаль, что они всё же чувствуют друг друга – Финголфин знает, что брат его не убьёт, как знает и Феанаро, что брат его не боится. И в случае настоящей угрозы они выступят вместе... Хорошо, что эти, сейчас ему верят, и даже сомневаются, скрывают это, ибо как они могут его оскорбить своим недоверием? Это же собственоручно вернуть его на скользкую дорожку предательства. Мелькор улыбался, когда вдруг в спор вмешалась она. Йаванна встала со своего места, подойдя к ограде одной из трибун: – Мой государь, – обратилась она к его брату, но голос её звучал не так громко, чтобы перекричать голос Тулкаса, который повторял, что всегда может сразиться и победить Мелькора, если тот вновь решит предать. Как и шум от Ниэны, что просила снисхождения к его душе. – Мой государь, – повторила она, Мелькор смотрел на неё, и не видел в ней страха, хоть под его взглядом она опустила глаза и прижала руки к груди. Он ей неприятен, и это неудивительно. Но что она хочет рассказать сейчас? То, что случилось ещё до начала времен? Или то, что случилось совсем недавно, когда она так своевременно напомнила, что слышит все молитвы своих творений, обращенные к ней? Хочет ли она рассказать, об искаженном им существе, о том, что новое предательство уже свершилось? Ему захотелось подойти к ней, схватить её за плечи и хорошо встряхнуть. Трясти так, чтобы этот дурацкий венец в её волосах, поддерживающий белый вышитый кружевом платок, носимый по моде замужних ваниар выпал, обнажая её волосы. Трясти, чтобы она наконец посмотрела на него, зная, что под взглядом этих изумрудных глаз, ему захочется её обнять. Вжать в себя, чтобы затрещали кости и сухожилия их тел, которые они надели как одежду, чтобы не пугать Эрухини своей мощью. Закрыть её душу своей, как благородной чешуёй, как он уже делал с сердцами детей Эру, превращая их в собственные творения – Драконов. Или наоборот, вырвать её душу и вправить в свою... Да какая разница – как или что, главное быть с ней единым воплощением, одним целым, слушать её думы, как когда-то давно, на заре этого мира. И можно даже не владеть её Пламенем Огня Жизни, пусть остаётся у неё, или возвращается к Эру. Только пусть она наконец выберет его, смотрит на него, делится своей радостью с ним... Йаванна скрестила руки на груди, ладонями обхватив себя за плечи, словно его мысли передались ей, и она хотела стереть эти фантомные прикосновения, хотела поддержать или защитить себя. Пальцы с силой впиваются в плечи, между бровями судорожно поддергивается мышца, а длинная, тонкая шея, которую даже в самом широком месте он легко бы обхватил одной ладонью дрожит. – Мой государь, – начинает она в третий раз, дрожа от боли своих творений, которую не может выразить. Он чувствует на себе испепеляющий взгляд Варды, когда она обращается к нему: – Почему ты так смотришь на Йаванну? Что в её голосе? Страх за подругу? Злость? Ревность? – Я просто сам очень желаю услышать, какую именно ложь и клевету про меня, госпожа Кементари, желает высказать вам всем, – все так же, с печальной улыбкой говорит Мелькор. Ауле встаёт рядом с ней, касается пальцами её локтя.        – Ни для кого не секрет, что только эти сестры вэлиа и их майар владеют живыми творениями от самого начала времен, без каких-либо дополнительных благословений Эру; и ни для кого не тайна, что их творения в Арде пострадали более всего от моих рук и рук моих майар, – говорит он.        – И, должно быть, госпожа Кементари, хочет выразить мне недоверие, рассказать вам, какие ужасы я творил в момент метели в моей душе, что она слышала в обращенных к ней молитвах. А может быть, она даже слышит эти молитвы сейчас, что доносятся к ней со всех концов Арды?        Варда строго смотрит на него:        – Как творительница Звезд, я получаю молитвы от всех созданий, что их видят, мне ли не знать их молитвы и беды?        Вот только Мелькор и это знал. Потому то он и замучил существо, никогда не видевшее света звёзд, ни чувствовавшее ветер, и не живущее на дне морском.        Молитвы этого существа были обращены только к Йаванне, ибо оно даже жило в рудах, что придумал Мелькор. И там же осталось разлагаться, чтобы никто ничего не услышал и не узнал.        – Верно, моя госпожа, – улыбаясь с грустью говорит он, – вы бы слышали молитвы новых созданий, замученный мной.        Он обращает свой взгляд на Йаванну; и даже на секунду задумывается – если бы она кому-то рассказала о том, что случилось на заре времен, если бы она рассказала, что он знает, какие творения сотворила она, а какие Вана, поверил бы ей хоть кто-то из них?               <*>               Древа гибнут, когда по ним расползается яд. Мелькор надеется, что их последняя молитва сейчас оглушительно звенит в ушах Йаванны.        Он хотел бы, чтобы это звучало как подпись «выбери ты тогда меня, такого бы не случилось, я бы смог защитить твои творения».               <*>               Это было так странно: он разгадать природу творений Лориэна так давно, чуть ли не на заре времен, а дети Эру до сих пор не научились различать, какие сны были посланы им, а какие Ирмо.        Сам же Мелькор не видел снов, ибо в отдыхе и прекращении бодрствования он и не нуждался.        Но однажды, он услышал от одного из своих Драконов, что тому снился чудесный сон.        Сон о победе, о звоне мечей, вое и муках проигравших, и о свежем, сочном мясе ещё живого военачальника...        Морготу захотелось увидеть сон, и он создал для себя один.        Мир, где он победил, встретил его красотой – горные вершины, ветра и реки, крепости с мастерскими, где трудились майар и дети Эру.        Они все признали его, они поклонилась ему.        И в этом сне он встретил её, в одежде из цепей. Она была его.        Он не пытал её, и даже не мучил, если и причинял боль – то лишь случайно, чтобы вновь услышать её голос.        Она не говорила с ним так, как до начала времен, она не творила новых созданий или тех, кого он не считал полезными.        Пламя Живого Огня было в его власти, как он и мечтал когда-то.        Вот только он не оживил ни одной из своих дум, которые были до начала времен.               Ведь ничего по-настоящему живого он не хотел.        Да и самой жизни не было в мире, где он победил.