Le non-dit

Мир, переживший Гул Земли, изменился безвозвратно, утратив те самые устои, что на протяжении многих столетий служили опорой жизни в привычном для нее порядке. Пускай порядок тот был несправедлив, порою жутковат и тягостен, но изведанное — всегда милее и проще любого отступления от ясных правил.   Так и люди, чье естество было возложено на алтарь войны, лишились единственной цели своего существования. Мирная доля казалась им чем-то далеким и смутным, никогда не познанным — плод сей был не просто запретен, но недосягаем, обрекая души на бесконечные танталовы муки. С младенчества всякому был внятен простой закон: сражайся — и, быть может, тогда ты вырвешься из оков бренного бытия на задворках общества.   Пик не знала иного мира, где ей не нужно было бы сражаться. Вся её суть стремилась к опасности и риску — к состоянию, давно ставшему обыденным, когда страх меркнет в пылу битвы, растворяясь в холодной решимости и бесконечной усталости. Для неё вечная сеча была привычнее, нежели размеренная рутина, в которой неведомо, как существовать и чем себя занять, когда единственное предназначение растаяло, словно утренний туман с приходом наглого солнечного дня.   Она более не Титан-Перевозчик, она не играет никакой роли перед Марли, да и Марли, по правде сказать, нет до неё особой нужды. Она никто и ничто — герой и побеждённая одновременно. Их чествовали как победителей, одолевших Эрена Йегера, положивших конец геноциду и существованию титанов. Но столь же быстро о них забыли, погрязнув в бюрократических перипетиях и строительстве нового, лучшего мира. Война окончилась, жизнь продолжилась, а вот кем в ней стала Пик — этого она более не ведала.   У Пик была лишь одна странная, необъяснимая точка опоры в новых реалиях — та, что некстати поселилась в её жизни, перетягивая на себя всё внимание. Привычка не иметь слабых мест цепко сидела в её душе, противилась странному и сложному чувству к определённому человеку. Пик старалась лишний раз не задумываться о том, что и почему зацепило её в той болтливой до одурения блондинке, которая в самый жар войны умудрялась шутить так, что сводило скулы в жалкой попытке держать лицо и не рассмеяться; выглядела обворожительно и обладала ужасно острым языком — с ним тяжело было тягаться колкостями за минуту разговора. Эту блондинку звали Хитч.   Сейчас, вспоминая их первую встречу — обыденную, нисколько не романтическую, в которой не было ничего, предвещающего хотя бы намек на ответную необъяснимую заинтересованность, — Пик, как и тогда, помнила, что встретила ее случайно, изучая город перед очередной миссией. Хитч сидела на ступеньках с ружьем на перевес — почему-то Пик отчетливо это запомнила; в память врезалось, что высокая, астеничная девушка не могла удержать тяжеленное оружие. Хитч сидела и курила, ее волосы забавно вились, придавая ей загадочный шарм, который только дополнялся сигаретным дымом и вселенской тоской в зеленых глазах — тогда еще незнакомки. Пик ошибочно приняла ее за меланхоличную кисейную барышню и явно не ожидала наглого: «Что вы там застряли?» —мелодичным голосом. Пик тогда растерялась на мгновение, собирая мысли в кучу и силясь осознать, что такое нахальное обращение адресовано ей, а не кому-то другому.   Пик не помнила весь разговор — он остался в далеком прошлом, почти в другой жизни, и не содержал ничего, что стоило бы запомнить. Пик вообще в тот момент думала о чем-то своем, что ей тогда казалось чрезвычайно важным, — как глупо осознавать сейчас, что все ее ценности за один день перестали нести хоть какую-то значимость.   Хитч спросила, курит ли она. Пик зачем-то ответила, что курит, хотя сигаретный дым всегда оставлял тошнотворную горечь на языке, которую Пик на дух не переносила. Она затянулась и по-дурацки, почти школярски, начала судорожно кашлять, выдавая полную неопытность, и Хитч засмеялась. Хитч хохотала во все горло, и Пик думала: как это так — грядет война, а девчонка… Ведь девушка была совсем юная, с нежным румянцем на щеках и блеском в глазах, даже жалко, — хохочет. Как она может? Неужели ей все равно? Или она настолько смирилась с неизбежным, что никогда этого не покажет? Может, в этой неизвестной с Парадиза — ее имя Пик узнала в самом конце разговора и то, в последний момент опомнившись, — смелости больше, чем во всех их вместе взятых?   Они говорили о чем-то несущественном на фоне надвигающейся войны, и когда нужно было расходиться — Пик корила себя за то, что потратила драгоценные минуты на нечто, не несущее в себе смысловой нагрузки и тактической информации, — Хитч вдруг ни с того ни с сего сказала:   — Хорошая ты, Пик. Береги себя.   А потом снова выдала очередную колкость, что ей, Пик, не помешало бы отоспаться лет так десять, но Пик уловила: Хитч просто прячет что-то важное в чем-то мелочном. Не хочет казаться слабой или просто не может допустить этой самой слабости. Для них тогда это было непростительно.   После всех событий Пик вернулась на Парадиз в качестве дипломата в составе делегации, состоящей исключительно из знакомых лиц – её боевых товарищей. Она так измоталась, что хотелось завалиться и действительно только спать, и спать. Однако, дела не ждали.   Корабль причалил на рассвете — в тот самый час, когда мир обычно кажется мягче, чем есть на самом деле. Серое небо нависало низко, тяжело, словно само не желало смотреть на то, во что превратился остров. Ветер тянул с берега сыростью и чем-то ещё — резким, железным, почти кровяным, будто земля Парадиза до сих пор не успела остыть после недавнего безумия. Пик ступила на причал последней.   Доски под ногами были теми же — или казались такими, — но ощущение стало иным. Всё вокруг выглядело знакомо и чуждо одновременно, как сон, в котором узнаешь улицы, но не можешь вспомнить, как в них оказался. Солдаты стояли ровными рядами: слишком ровными, слишком молчаливыми. Их форма отличалась от прежней — грубее, темнее, без намека на былую разрозненность. Взгляды — прямые, настороженные, лишенные той человеческой рассеянности, что бывает у уставших людей. Эти не выглядели уставшими; эти выглядели убежденными. Слово отозвалось в голове глухо, как удар — йегеристы.   Пик почти физически ощутила, как внутри что-то сжалось — не страх, нет, страх был ей давно знаком и потому привычен. Это было другое: отторжение и странное, неуместное чувство вины, будто она опоздала, будто могла что-то изменить, но не сделала.   Она шла вперед, не сбавляя шага, но взгляд ее скользил по лицам, по форме, по оружию. Здесь больше не было хаоса военного времени, не было той нервной, дерганой энергии, что царила перед концом. Всё стало… упорядоченным. Слишком прилизанным, выверенным, будто выстроенным по линеечке, отметающим любое противоречие. И именно это пугало сильнее всего. Тоталитаризм не кричит — он говорит шепотом, в котором не остается места для сомнений.   Пик поймала себя на том, что ищет. Не глазами — чем-то глубже, привычкой, выработанной годами: отмечать, запоминать, сопоставлять. Но сейчас это было нечто личное, почти постыдное. Хитч.   Мысль о ней всплыла внезапно, без предупреждения, словно всё это время только и ждала момента. И вместе с ней — раздражающее, не дающее покоя беспокойство.   «Где она?»   Глупый вопрос. Слишком много вариантов, и ни один не внушал спокойствия. Военная полиция… при старом порядке это означало одно. При новом — совсем другое. Йегеристы не терпели тех, кто служил прежней системе, если те не доказали свою полезность. А Хитч…   Пик сжала челюсть.    Хитч не умела быть удобной.   Она вспоминалась слишком ясно — голос, смех, эта ее манера говорить так, будто весь мир — лишь повод для язвительного комментария. Хитч могла притворяться безразличной, могла играть роль, но подчиняться — нет. Это было не в ее природе – Пик поняла это сразу. А такие, как она, долго не живут при новых режимах.   — Не отвлекайся, — тихо бросил кто-то из делегации, проходя мимо.   Пик кивнула, но слова не достигли цели. Она уже отвлеклась.   Ее взгляд зацепился за город за пределами порта. Флаги, символика, измененная, но узнаваемая, плакаты. И лица — незнакомые, но одинаково серьезные, одинаково правильные. Ни одного лишнего движения, ни одной лишней эмоции.

 

***

 

Новый режим настиг Хитч быстрее, чем она успела понять, что бежать уже некуда.    Хитч никто не заковывал в наручники — это было бы слишком прямолинейно для системы, которая научилась обходиться без железа. Её заковали иначе: в тишину, в необходимость смотреть в пол, в невозможность сказать то, что думаешь, не подписывая себе приговор. Знакомые лица исчезли, растворились, словно их никогда и не существовало. А те, кто остались, смотрели на неё чужими глазами — потухшими, покорными, словно кто-то разом выключил в них свет. Флок, ещё когда был жив, говорил, а они слушали с таким выражением, будто внимали не человеку, а пророчеству. Его не стало, а слова расползлись по острову, как паразиты; отравили воду, землю, кислород. Хитч ловила себя на мысли, что смотрит на солдат как на живых мертвецов, и каждый раз внутри поднималась гадкая волна отвращения — не к ним, а к тому, как легко человек может перестать быть собой.   Сначала она просто притворялась.   Это оказалось сложнее, чем она предполагала. Хитч всегда была слишком острой на язык, слишком быстрой на ответ, чтобы уметь молчать, когда внутри всё кипит. Она сжимала зубы до ломоты в челюсти, заставляла себя опускать взгляд, когда хотелось смотреть в упор, и выдавливала из себя «слушаюсь» так, чтобы голос не дрогнул от ненависти. По ночам она лежала без сна, прокручивая в голове диалоги, которые хотела бы произнести вслух, но не могла. Била стены, сбивая аккуратные бледные костяшки в кровь, лишь бы не разбить в порыве эмоций кому-нибудь лицо. Её разрывало изнутри — от злости, от бессилия, от того, что весь её ядовитый арсенал, её главное оружие, оказался бесполезен перед стеной казённых формулировок и идеологических штампов.   Она играла роль покорной. Она играла её так хорошо, что иногда сама верила в собственное смирение.   Но ненависть никуда не уходила. Она сворачивалась внутри тугим узлом, копилась, наливалась тяжестью, и каждый новый день добавлял ей веса. Хитч чувствовала, как меняется сама: её смех, прежде такой лёгкий и естественный, теперь приходилось выдавливать из себя по расписанию. Шутки, её главная защита, больше не работали — здесь не смеялись над тем, что выходило за рамки дозволенного. Она превращалась в собственную тень, и каждый вечер, оставаясь одна, смотрела в потолок и думала: сколько ещё она это выдержит?   Ответ пришёл непреднамеренно; судьба, видимо, устала наблюдать за тем, как Хитч улиткой возится с одним и тем же, и решила, что той предназначено нечто большее. Всё произошло случайно. Или не случайно — теперь она уже не могла разобрать, где в этой новой жизни было место случаю, а где — отчаянной необходимости.   Слух о подполье пришёл к ней не в форме приглашение на дорогой пергаментной бумаге с почестями и сургучной печатью, а как случайный обрывок разговора, который она не должна была слышать. В казарме, после очередной поверки, двое солдат обменялись короткими фразами, слишком тихими для чужих ушей, но Хитч всегда умела слушать. «В старом портовом складе», — прошептал один. «После полуночи», — ответил другой. И ни имён, ни пояснений, только взгляды, которыми они обменялись, — такие бывают у людей, которые делят общую тайну. Хитч могла не пойти. Могла решить, что это ловушка, этакая проверка на благонадёжность от людей свыше. Но внутри уже всё решилось за неё — то глухое, давно копившееся отчаяние требовало выхода или хотя бы жалкой попытки. Она сбежала ночью из постели с чувством нарастающей паники и ощущением, что она делает что-то запретное – хотя, по факту, так оно и было, и узнай кто-то о том, что она предприняла, её бы показательно вздёрнули как других провинившихся перед режимом.  Склад встретил её сыростью, запахом гниющих досок и почти полной темнотой – хоть глаз выколи.Людей оказалось немного — человек десять, не больше. Ничего торжественного и загадочного, что могло бы нарисовать воображение при словосочетании «тайное общество».  Они не носили масок и длинных бархатных плащей в пол, не клялись в верности, не произносили громких слов. Просто сидели на ящиках и говорили – кто гражданский, кто военный, кто каким-то чудесным, не иначе, способом сбежавший от жестокого правосудия. Говорили о том, как изменился город, о том, кого забрали. О том, что старый мир, каким бы несправедливым он ни был, хотя бы позволял дышать. А теперь впереди беспросветная тьма. Хитч села в угол и слушала. Её не спрашивали, кто она и откуда. Её приняли так, будто ждали, будто она всегда была частью этого маленького общества.  Никто не строил планов о революции – это было равносильно самоубийству. Они не грезили о свержении режима —их цель была скромнее и отчаяннее: выбраться. Пересечь море, добраться до материка, туда, где последствия новой власти не имели силы. Кто-то слышал, что в континентальных городах ещё сохранились островки прежней жизни, другие выведали маршруты старых торговых судов. Кто-то работал в порту и мог раздобыть карты. План рождался медленно, по кускам, в долгих ночных обсуждениях, прерываемых шорохом за дверью, постоянным напряжением и ложными тревогами. Нужен был корабль — не слишком большой, чтобы не привлекать внимания, и не слишком ветхий, чтобы выдержать переход. Нужны были документы, припасы, точное время, когда патрули сменяются и порт остаётся без присмотра. Нужны были люди, которые не сломаются в последний момент. Хитч делала то, что умела лучше всего: говорила. Она втиралась в доверие к чиновникам, выуживала расписания, копировала пропуска, улыбалась тем, кого хотелось придушить. Её острый язык, который едва не погубил её в первые дни режима, вдруг снова стал оружием — только теперь она била не для того, чтобы уязвить, а чтобы выжить. Они готовились почти полгода. Полгода страха, сомнений, потерянных и вновь найденных нитей. Трое выбыли — кто-то испугался, не выдержав постоянного риска и неподъёмного веса ответственности – их не осуждали – участь подпольщиков была горька и незавидна; кто-то просто исчез, и никто не знал, добровольно или нет. Но остальные держались. Наверное, от части потому, что больше ничего не оставалось и пускай и мнимая, призрачная, но всё-таки мечта о побеге, это уже полшага из осточертевшей реальности. Держались за мысль о том, что по ту сторону моря, возможно, ещё можно начать сначала. Правда, никто и понятия не имел, что решение само попадёт в руки, если быть точнее, приплывёт.  Случилось это обычным утром, каких в их новой жизни было уже множество, — серых, одинаковых, не отличимых один от другого. Хитч возвращалась с очередной смены в порту, куда её удалось пристроить благодаря липовым документам и вовремя сказанному нужному слову.  Работа была грязной, тяжёлой и — что важнее всего — позволяла видеть, что происходит на причалах. Хитч хотелось сорваться на кого-нибудь, так она уже замоталась. Достало ходить, постоянно пропахнувшей насквозь противными водорослями и рыбой – абсолютно неженственный запах. Волосы она кое-как держала прямыми, давно отказавшись от милых, наивных кудрей, однако, чистая голова и душ были страшной редкостью. Хитч порой скучала по тому, что кануло в лету вместе со спокойными днями: когда она перед выходом крахмалила воротники и выбирала парфюм, думала ни о том, что сух паек надо бы растянуть еще на пару дней, иначе будет совсем туго, а о том, какая красавица барышня на набережной засмущалась, когда Хитч подмигнула ей. Хитч старалась не бередить прошлое. В тот день в порту было непривычное оживление, которого она не наблюдала уже много месяцев. Грузчики, обычно молчаливые и угрюмые, перебрасывались короткими фразами, сновали, как муравьи, с деловитым видом. Офицеры в новой форме, с нашивками йегеристов, стояли на пирсе, вглядываясь в линию горизонта. Хитч задержалась у штабеля ящиков, делая вид, что сверяет накладные, и слушала. Корабль с материка. Делегация, переговоры, важные гости. Вот оно что! Сердце стукнуло тяжело, сбивчиво, как не реагировало уже очень давно. Она не позволила себе надеяться сразу — слишком хорошо знала, как надежда может обернуться горьким разочарованием. Но информацию нужно было проверить, и как можно скорее.

***

В подвал Хитч пришла затемно, не сбросив даже рабочей куртки. — В порту корабль, — сказала она без предисловий. — Притом, с материка. И военный, судя по оснастке. Пришвартован у третьего причала, охрану для него усилили, но не критично. Подслушала - делегация будет вести переговоры три дня. Может, четыре, если источник не лукавил, кто их знает, четей портовых. Тишина, которой встретили её слова, была красноречивее любых возгласов. — Откуда данные? — спросил Мартин, бывший интендант, ставший их главным аналитиком. — Сама видела и слышала, офицеры не скрывались, — Хитч усмехнулась, но усмешка вышла безрадостной и сухой. — Видимо, не считают нас за тех, кого стоит опасаться. — Может, и не считают, — подал голос кто-то из угла. — Но корабль нам не принадлежит. Даже если мы до него доберёмся — кто нас туда пустит? Кто даст команду не стрелять? Они же не знают, кто мы. Для них мы — мятежники, террористы, да кто угодно, только не союзники. Снова повисла тишина, на этот раз осязаемая настолько, что воздух будто бы потрескивал от накала эмоций. Хитч чувствовала, как в груди разрастается тяжёлое, вязкое, с оттенком досады напряжение. Все понимали: шанс, возможно, единственный. Но он требовал того, чего у них не было — человека на той стороне. — Нужно узнать, кто в делегации, — сказала она. — Имена, звания, цели...Да что угодно! Может быть, среди них найдётся тот, кто… — она не договорила, потому что сама не знала, что именно может найтись. Союзник? Сострадание? Наивно было думать, что прибывшие с материка станут рисковать ради горстки беглецов. — Я попробую узнать через старые связи, — кивнул Мартин. — Если кто-то из военных — возможно, найдутся знакомые фамилии. — А если нет? — спросил тот же голос из угла. — Тогда пойдём вслепую, — Хитч подняла взгляд, и в нём уже не было сомнений. — Потому что следующего корабля мы можем не дождаться.  

***

Два дня ушли на сбор информации. Два дня, наполненных шепотом, передачей свертков, короткими встречами на лестничных клетках и в подсобках портовых складов. Мартин вытащил из каких-то неведомых архивов список сопровождающих лиц. Хитч, рискуя быть замеченной, несколько раз проходила мимо третьего причала, запоминая расположение постов, смену караула, маршруты патрулей. А на третью ночь ей принесли список. — Здесь много знакомых, — сказал Мартин, и в его голосе звучало что-то странное, почти неуверенное. Он развернул помятый лист, и Хитч пробежала глазами по строчкам. Армин Арлерт, ЖанКирштейн, Конни Спрингер, Энни Леонхарт. Имена отзывались глухо, будто из прошлой жизни — той, что казалась теперь не более чем чужим сном. А в самом низу, словно наспех дописанная послесловием: Пик Фингер и краткая характеристика: бывший военный, Титан-Перевозчик, прибыла с основной делегацией, статус неясен, но, судя по всему, не как основной переговорщик. Скорее, как…наблюдатель. Хитч замерла. Мир вокруг вдруг стал слишком тихим, слишком неподвижным, будто кто-то выключил звук. Она слышала свое дыхание, чувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, и не могла понять — от напряжения или от чего-то еще, чему она не смела дать имя. Пик. Имя отозвалось где-то глубоко, там, где она не позволяла себе копаться. Та самая случайная встреча, почти забытая, вытесненная войной, смертями, выживанием. Или не забытая — просто спрятанная так глубоко, что она сама поверила, будто ее не было. — Ты знаешь кого-то из них? — спросил Мартин, заметив заминку. Хитч выдохнула. Медленно, старательно возвращая лицу привычное выражение — ироничное, чуть отстраненное, ничего не выдающее. — Некоторых, — сказала она. — Давно были знакомы.  Она не добавила больше ничего. Но в ту же ночь, оставшись одна, Хитч долго сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела в стену, не видя ее. Она не знала, стали ли они частью новой системы. Армин, всегда такой рассудительный, нашедший бы оправдание любому компромиссу. Жан, который когда-то мечтал о тихой жизни, но всегда оказывался там, где жарче всего. Конни, потерявший всех и, возможно, нашедший новую веру взамен утраченной. Энни, которая никогда не притворялась, но теперь, быть может, научилась. И Пик. Пик, которую она знала меньше всех, но почему-то именно в ней было больше всего уверенности. Или это была просто надежда, отчаянная и глупая? Хитч корила себя за эту глупую реакцию. Энни была её близкой подругой и соседкой, с которой Хитч делила беззаботное время в Военной Полиции. А душа у неё реагирует не так, как надо, на ту, на которую вообще нет смысла тратить силы, потому что ничего с той встречи не осталось. Только эфемерное воспоминание о невысокой, помятой девушке с тёмными глазами, в которые неосознанно начинаешь проваливаться. От Пик исходила аура вселенского равновесия и смирения перед любыми невзгодами, и в самые тяжелые моменты затяжной войны Хитч возвращалась к этому образу, равняясь на непоколебимость той странной девушки.  Она не знала, можно ли им верить. Не знала, можно ли рискнуть и выйти на контакт. Не знала, помнят ли они ту, у кого в той, прошлой жизни, были дерзкие, горящие глаза и невыносимый нрав, но она знала одно: если есть хоть кто-то на этом острове, кто способен помочь, — это они. Потому что из всех, кого Хитч встречала на войне, они были самыми человечными. Ребята, сами того не зная, оставили в её памяти след, который не стёрли ни годы, ни пепел, ни новая, выжженная дотла реальность. Хитч поднялась. Нащупала в кармане смятый листок с расписанием смен караула и списком членов делегации. Собрала остатки своих сил, вытолкала все ненужные чувства с глаз долой и из сердца вон, и отправилась спать, чтобы хоть немного восполнить силы перед завтрашним нелегким днём, от которого она понятия не имела, чего ожидать. 

***

Выходить пришлось затемно, когда рассвет даже не появился на горизонте и серое небо было затянуто тяжелыми тучами, предзнаменующими низкое давление и полумрак весь день. Это былоединственное время, когда патрули менялись, и в порту возникала та самая короткая слепая зона, которую они за полгода научились использовать. Куртка была накинута наспех, волосы стянуты в тугой узел, чтобы ни одна прядь не выдала случайным движением. Хитч шла вдоль штабелей, держась теней, и каждый шаг отдавался в висках глухим, размеренным стуком. Она не знала, что скажет. Не знала, как подойдет, как заговорит, как проверит, не стала ли Пик — и все остальные — частью того самого механизма, который она так ненавидела. Но знала: если она не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. Порт встретил её тишиной. Неестественной, натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Третий причал, где был пришвартован корабль делегации, находился в дальней части гавани — туда редко захаживали грузчики, а патрули обходили его по периметру, не углубляясь. Хитч знала это место лучше, чем кто-либо. Она разгружала здесь ящики, считала мешки, делала вид, что ей нет дела до того, что творится за спиной. Теперь она шла туда с другой целью. Она замерла за углом старого склада, вглядываясь в силуэты корабля. Освещение было скудным — несколько фонарей у трапа, пара фигур в форме, скучающих на посту. Но сама делегация, судя по всему, располагалась где-то в портовых зданиях: в окнах административного корпуса горел свет, и Хитч видела, как по второму этажу скользят тени. Оставалось только запастись терпением и ждать. Она ждала более двух часов и едва не сошла с ума. Непривыкшая к долгой концентрации, Хитч постоянно хотелось размять мышцы, сменить позу, сделать хоть что-нибудь. Сидеть на одном месте и смотреть по сторонам было смертельно скучно, и ей приходилось напоминать себе об истинной причине всех мучений. Ноги затекли, спина ныла от напряжения, но она не смела двинуться с места, боясь привлечь внимание. А потом, наконец, случилось то, ради чего она пришла. Дверь административного корпуса отворилась, и на крыльцо вышли несколько человек. Хитч сразу узнала их — не по лицам, которые были скрыты полумраком, а по силуэтам, по походке, по тому, как они держались. Она бы узнала их из тысячи. Армин — чуть впереди, как всегда, что-то объяснял, жестикулируя. Жан шагал рядом, хмурый и сосредоточенный. Конни отстал на пару шагов, оглядываясь по сторонам с той настороженностью, которую не спутаешь ни с чем. Энни держалась особняком, но Хитч заметила, как её взгляд скользит по теням, отмечая то же, что отмечала и она сама. А за ними, чуть поодаль, шла Пик. Хитч почувствовала, как почему-то перехватило дыхание. Пик почти не изменилась — такая же собранная, такая же напряжённая, словно всегда готовая к чему-то. Но что-то в ней было иначе. Что-то, что Хитч не могла определить сразу, но что заставило её сердце биться чаще и вглядываться до боли в глазах. Как глупо! Группа направилась вдоль причала, и Хитч поняла: сейчас или никогда. Она шагнула из тени. — Пик. Голос прозвучал тише, чем она хотела, почти хрипло, но в ночной тишине его было достаточно. Пик замерла и повернулась, и Хитч увидела, как на её лице сменяются тени — недоверие, узнавание, и что-то третье, чему она не сразу решилась поверить. — Хитч? — голос Пик был низким, чуть глухим, словно она не была уверена, что говорит с живым человеком. Пик не отводила глаз, словно впитывая заново Хитч. Остальные тоже остановились. Армин сделал шаг вперёд, инстинктивно закрывая собой группу, но Хитч не обратила на него внимания. Она смотрела только на Пик. — Нам нужно поговорить, — сказала Хитч, и в её голосе не было привычной колкости. Только усталость, только надежда, только то, что она так долго прятала за насмешками. — У нас мало времени. Тишина, повисшая над причалом, была тяжелее любого крика; слышно было, как кличут чайки где-то в небесной выси и волны шумно и размеренно бьются о прибой. — Что значит «у нас», Хитч? — голос Армина был спокоен, но насторожен. — Как ты нас нашла? — Я работаю в порту. — Хитч перевела на него взгляд, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то от прежней острой насмешки, но тут же погасло. — И я здесь не одна. — Что значит «не одна»? — Жан подал голос, хмурясь. —То и значит. С союзниками, — Хитч произнесла это слово без пафоса, будто речь шла о чём-то обыденном. — Мы готовимся к побегу уже полгода. У нас есть план, есть люди, есть маршрут, нет только одного — корабля. Вновь воцарилось молчание, на этот раз тяжёлое и вязкое, как смола. Конни переглянулся с Жаном. Энни, до этого момента стоявшая в тени, чуть подалась вперёд, внимательно разглядывая Хитч, но хранила странное молчание. Хотя относительно Энни удивляться было нечему. — Вы хотите, чтобы мы отдали вам корабль? — Армин произнёс это ровно, но в его голосе проступила усталость. — Вы понимаете, что это значит? Мы здесь не просто так. Если мы сорвём переговоры, если корабль таинственным образом исчезнет — это спровоцирует конфликт. Люди на материке… — А здесь люди уже умирают! — Хитч не повысила голоса, но в нём вдруг проступила та самая сталь, которой она так долго училась. — Вы видели, что стало с островом? Вы видели эти лица, эту… — она запнулась, подбирая слово, — эту покорность? Вы думаете, у нас есть время ждать следующего корабля? Или вы думаете, он вообще будет? — Мы не можем просто так… — начал Армин, но Хитч перебила: — Я не прошу «просто так». Я прошу подумать. Вы рождены здесь, вы знаете или должны помнить, что такое быть на стороне тех, кто проиграл. Вы знаете, что такое, когда твой мир сгорает дотла, а те, кто выжил, смотрят на тебя как на пустое место. Она замолчала, и в этой паузе вдруг стало слышно, как далеко, за складами, перекликаются патрульные. Время неумолимо утекало, как песок сквозь пальцы.  — Сколько вас? — спросил вдруг Конни. Голос у него был глухой, но в глазах — что-то живое, что Хитч не ожидала там увидеть. — Нас совсем немного, семь человек. Двое готовят отвлекающий манёвр. Остальные ждут сигнала. — И вы думаете, что сможете просто взять и уйти? — Жан усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Патрули, охрана, они же… — Мы знаем все маршруты, — перебила Хитч. — Каждую смену, каждую слепую зону. Мы готовились к этому полгода. Нам нужен только корабль и кто-то, кто поможет его отвести. Она снова посмотрела на Пик. Та за всё это время не проронила ни слова. Стояла чуть поодаль, сжав челюсть так, что на скулах заиграли желваки, и смотрела — не на Хитч, а куда-то сквозь неё, будто решала что-то, что не поддавалось словам. — Пик, — тихо сказал Армин. — Нам нужно обсудить это, но не здесь, не сейчас. — А где и когда? — Хитч услышала, как в её голос просачивается отчаяние, как тональность становится выше и ненавидела себя за это. — Завтра? Послезавтра? Когда вы закончите ваши переговоры, ваш корабль уйдёт. А мы останемся. Все, кого вы знали. Все, кто мог бы… — Хватит. Голос Пик прозвучал тихо, но в нём была та самая тяжесть, которая когда-то заставляла замолкать целые казармы. Она шагнула вперёд, и Хитч вдруг почувствовала, как её горло сдавило — от напряжения, от надежды, от страха, что сейчас она скажет «нет». Пик посмотрела на Армина, потом на остальных, затем снова на Хитч. — Сколько времени тебе нужно, чтобы собрать людей? Сердце пропустило удар. Хитч не сразу смогла подать голос. — Час или полтора, если всё пойдёт не по плану, - Хитч не хотела утонять, что значит «не по плану», и, по правде, боялась об этом думать. Пик кивнула, будто сама себе и повернулась к Армину, и в её взгляде было что-то неразличимое, сложное, сотканное из множества лоскутов мыслей. — Мы поможем им. — Пик, — начал Армин, и в его голосе проступила усталость, словно он утомился пояснять очевидное. — Ты понимаешь, что если нас поймают… — Я понимаю, - просто сказала Пик, не теряя ледяного спокойствия.  — Переговоры сорвутся. Йегеристы получат повод… — Я всё понимаю, Армин. — Пик говориланегромко, но твёрдо. — Но я не для того прошла эту войну, чтобы смотреть, как здесь умирают те, кто мог бы жить. И я лично, и мы все знаем, что это такое — когда тебя бросают. Мы не имеем права сделать то же самое. Тишина. Конни вдруг усмехнулся, покачал головой, но в его усмешке не было злой насмешки. — Чёрт с вами, — сказал он. — Я в деле. Жан перевёл взгляд с него на Пик, потом на Армина. Выдохнул. — У нас есть план? Или мы просто сейчас всё здесь взорвём к чертям и будем надеяться на лучшее, как в старые добрые? — План есть, — Хитч почувствовала, как внутри что-то отпускает. — Мы всё продумали. Маршруты, время, отвлекающие манёвры. Но без вас… без корабля… — она не договорила. — Полтора часа, — сказала Пик. — Через полтора часа мы будем у третьего причала, будь готова встретить нас там. Хитч кивнула. Сделала шаг назад, в тень, но на мгновение задержалась. Посмотрела на Пик — и в этом взгляде было всё, что она не могла сказать: благодарность, неверие, отчаяние и…тоска. По чему-то не случившемуся. — Береги себя, — сказала Пик, и в её голосе вдруг проступила непривычная мягкость, чего Хитч никогда от нее не слышала. Это был не приказ и не пожелание, а почти забота. Хитч усмехнулась — криво, привычно, пряча всё, что нельзя было показывать. — Не учи учёного, Пик. И исчезла в темноте, оставив на причале старых товарищей, у которых только что за мгновение изменилось все, рухнул привычный мир и начал складываться новый — из риска, надежды и нескольких часов, которые могли стать последними.

***

Подпольщики, которые уже стали друг другу почти родными, собирались в темноте, без единого лишнего слова. Неозвученные тревожные вопросы висели в воздухе, отравляя его, однако никто не смел задать их вслух. Мартин проверял снаряжение — три рюкзака, карта, компас, фальшивые документы на всякий случай.  — Патруль сменится через пятнадцать минут, — тихо сказало он, сверяясь с часами. — У нас будет небольшое окно. Если кто-то хочет остаться — оставайтесь сейчас, потому что потом будет поздно. Никто не ушёл. Хитч затянула узел потуже, поправила воротник. Волосы, которые она когда-то так любила и гордилась ими, были стянуты в жёсткий пучок — никакой романтики, только удобство. Она окинула взглядом тех, кто остался. Семь человек - семь теней, которые полгода учились не бояться собственного дыхания, скрываясь в подвалах. — Идём, — сказала она. Медлить было нельзя – каждая секунда – драгоценна.  Порт встретил их безмолвием, тяжёлым и неестественной, будто воздух здесь давно забыл, что такое ветер. Хитч вела их знакомыми маршрутами — между штабелями, вдоль стен, через пролом в ограде, который они обнаружили ещё три месяца назад и берегли как зеницу ока. Вдалеке, у северных ворот, послышался шум —сторожевые псы затеяли драку. Кто-то из патрульных выругался, раздались голоса, топот. — Быстрее, — выдохнула Хитч. Они побежали. Третий причал встретил её пустотой. На мгновение сердце ухнуло вниз — показалось, что она опоздала, что корабль ушёл, что всё было зря. Но потом она увидела силуэт у трапа. Один, в тёмной форме, почти сливающийся с ночью, но Хитч узнала бы его из тысячи. Они остановились в нескольких шагах друг от друга. Сзади, за спиной Хитч, слышалось тяжёлое дыхание остальных, но сейчас для неё существовал только этот момент. — Остальные на борту, — сказала Пик. Голос у неё был ровный, но Хитч заметила, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих поручень – признак её сильного напряжения. — Армин держит двигатели на низком ходу. Жан и Конни — в рубке. Энни следит за периметром. Хитч кивнула в сторону своих. — Все, кто остался. Пик посмотрела на них и в её взгляде не было жалости. Только понимание и некое подобие сочувствия, разделяющего их участь. Все по-своему потерянные и не нашедшие места в новом мире. — Поднимайтесь, — сказала она. — Второй трюм, там найдёте место. Люди зашевелились, заскользили к трапу, поднимаясь на борт. Кто-то коснулся плеча Хитч на прощание, кто-то просто прошёл мимо. А Хитч оставалась стоять, не шевелясь, избегая смотреть на Пик прямо.  — Ты не идёшь, — сказала Пик, утверждая. Её голос звучал ровно, почти не дрогнув. Почти. — Нам нужно прикрыть отход, — Хитч услышала, как её собственный голос звучит чужим, слишком спокойным. — Мартин подготовил… план. Мы задержим патруль, дадим вам время уйти. А потом… — Потом что? Хитч не ответила. Она знала, что «потом» для неё, скорее всего, не наступит. И Пик, судя по лицу, понимала это не хуже. — Нет, — коротко сказала Пик, будто отдавая приказ, Хитч даже вытянулась по стойке. Но в её голосе не было командных ноток — только упрямая решимость. — Что — нет? — Не надо жертвовать собой, не устраивай этого спектакля. — Пик шагнула ближе, и Хитч ощутила едва осязаемая прикосновение к руке, такое невесомое, что его легко можно было принять за наваждение. — Мартин справится без тебя. А я… Она запнулась. На мгновение отвела взгляд, отдёрнула руку, и в этом жесте — неуверенном, почти стыдливом — Хитч увидела больше участия, чем в любых словах. — А ты? — тихо спросила Хитч, отчаянно выжидая ответа с бешено колотящимся сердцем.  Пик снова посмотрела на неё. В темноте её глаза казались почти чёрными, но в них было столько добра, что заставило Хитч задержать на миг дыхание. — А я без тебя не пойду, — сказала Пик. - Так что решай сама, но, учти, если ты остаёшься — я остаюсь с тобой. Хитч замерла. Где-то вдалеке снова зашумели патрули — голоса приближались, времени почти не осталось. — Ты… с ума сошла, Пик? — выдохнула Хитч, не понимая, злиться ей или растрогаться. — Твой корабль, твои люди, они ждут…   — Ну, во-первых, не мой, - Пик едва заметно усмехнулась каким-то своими мыслям. – А, во-вторых, они уплывут. Армин примет решение, если меня не будет. — Пик говорила спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. — А я — нет. По крайней мере, не в этот раз. Она протянула руку раскрытой ладонью вверх, пальцы чуть дрожали — или это только показалось? — Идём со мной, — сказала Пик. — На корабль.  Хитч смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Полгода она готовилась к этому моменту, полгода она знала, что, возможно, придётся остаться, а теперь ей предлагали выбор, о котором она не смела даже мечтать. — А если не получится? — спросила она, и голос её вдруг сел. — Если нас поймают? Если мы не доплывём? Пик не убрала руки. — Тогда не получится, — сказала она. — Но я предпочитаю, чтобы не получилось вместе, чем остаться здесь поодиночке. — У тебя есть минута, чтобы передумать, — сказала Хитч, и её губы дрогнули в усмешке — той самой, прежней, ядовитой и тёплой одновременно. — Потом я поднимусь на борт, и тебе придётся меня терпеть всю дорогу. Пик не улыбнулась, но в её глазах что-то дрогнуло — свет, тень, что-то, что Хитч запомнит на всю жизнь, какой бы короткой она ни оказалась. — Терпеть тебя — это я умею, — сказала Пик. — Давно практикуюсь. Пальцы сомкнулись крепко, на грани боли, будто каждая боялась, что другая исчезнет, если ослабит хватку. Вдалеке раздался свисток и приближающиеся чужие голоса становились громче.  — Бежим, — сказала Пик. Они рванули, не разрывая рук, к трапу, к кораблю, к темноте, которая могла стать либо спасением, либо концом. Ладонь Пик была холодной и небольшой, и Хитч старалась думать об этом, а не о том, что за ними погоня.

Эпилог

Корабль отчалил через три минуты.   Никто не знал, успеют ли они выйти в открытое море до того, как поднимется тревога. Никто не знал, что ждёт их на материке. Никто не знал, будет ли там место для тех, кто бежал, и для тех, кто помог им бежать. Но когда Хитч, тяжело дыша, опустилась на палубу рядом с Пик, когда их плечи соприкоснулись, а руки так и остались сплетёнными, ей показалось, что она слышит, как где-то в глубине, под килем, море ей шепчет о чем-то похожем на надежду.Может, ей просто хотелось так думать. — Ну что, Пик, — тихо сказала Хитч, глядя на удаляющийся берег. — Доплывём — что тогда? Пик молчала долго. А потом ответила так тихо, что Хитч едва расслышала: — Тогда придумаем.