Thank You for the Venom

Всю свою жизнь Шейн старался понравиться людям вокруг себя, даже если это никогда не давалось ему легко и большинстве случаев заканчивалось полным провалом. Ему не хватало харизмы, а его стеснительную вежливость считывали как занудство. Шейн был неловким, замкнутым и зацикленным на хоккее настолько, что даже его немногочисленные друзья закатывали глаза, когда он начинал вслух анализировать свою последнюю игру, рассуждая, как ему стоило поступить, чтобы забить больше голов. Он не мог разобрать, когда над ним смеются, а когда говорят серьезно, неправильно считывал чужие намерения и не понимал намеков. Он отчаянно пытался влиться, но никак не мог угадать, чего от него хотят. В четырнадцать лет его лучшая подруга Мэдисон пришла на школьный матч с плакатом «Вперед, Холландер!», а потом догнала его у раздевалки и спросила, не хочет ли он отпраздновать победу вместе с ней. Мэдисон была в восторге, когда он позвал ее домой. Она мило болтала с его мамой за чашкой чая и смеялась с каждого глупого анекдота его отца, а потом поцеловала его в губы, как только они поднялись в его комнату. — Я думал, мы друзья, — тихо сказал Шейн, когда за Мэдисон захлопнулась входная дверь. Юна молча притянула его к себе, осторожно поглаживая его по голове, и он позволил себе заплакать, уткнувшись в плечо мамы, впервые с тех пор, как ему исполнилось шесть. — Ты должен был догадаться! — сказала она перед тем, как схватить свою сумочку и умчаться за дверь, даже не попрощавшись. Тогда Шейн окончательно поверил в то, что никогда не найдет своего человека. Со временем он убедил себя, что ему все равно. Жизнь налаживалась: он стал профессиональным атлетом, попал в НХЛ, научился вести себя нормально. Он все еще не чувствовал себя частью коллектива, но теперь у него были друзья, которые, кажется, искренне любили его, даже если он так до конца и не понял, почему Хейден был рад видеть его у себя дома, а его жена соглашалась давиться ради него низкокалорийной едой на ужин. Даже если иногда он и чувствовал себя ужасно одиноко, что с того? Он не может выигрывать везде, чем-то всегда приходится жертвовать, и в его случае ценой карьеры, привилегированности и безбедного будущего была сущая мелочь — чувство принадлежности. Он старался держать все под контролем, но было так много вещей, которые нужно было учитывать: распределение зрительного контакта между несколькими собеседниками, ширина его улыбки и четкость его речи. Его голос должен был звучать ровно, плечи должны были быть расправлены, а рукам нельзя было нервно теребить рукава рубашки. Иногда ему казалось, что его душа существовала отдельно от тела, а он был всего лишь кукловодом, дергающим за ниточки. Дружеские касания, которыми бездумно обменивались его сокомандники, ощущались инородными, ненужными и требовали от Шейна тщательного планирования. Нужно было уловить подходящую ситуацию, рассчитать длительность прикосновения и легкость нажатия, и все только ради того, чтобы контакт казался уместным. Но Шейн никогда не думал над тем, чтобы коснуться Ильи. Его руки бродили по его телу даже когда его мысли были далеко, впиваясь в кожу и сжимая сильные, напряженные мышцы. Тело Ильи было богоподобно и вызывало в нем дикое, почти что звериное желание, поджигающее все его органы изнутри. Он не мог им насытиться, и даже если они лежали так близко, что их дыхание смешивалось в одно — этого было недостаточно, ничего не было достаточно для того, чтобы утолить его голод. Шейн хотел пробраться ему под кожу и проверить, чувствовал ли Илья себя таким же неполноценным, как и он сам. Он никогда не чувствовал себя так раньше, и самой лучшей частью было то, что ему было все равно. Болезненное возбуждение и нужда перевешивали все остальные его чувства, отключали рациональную часть его мозга, пульсируя и нарастая в его голове, пока он не мог думать ни о чем другом, кроме члена Ильи. Как только они оказывались в одной комнате, Шейн отключался от реального мира. Он не видел, не слышал и не чувствовал ничего вокруг себя, значение имел только Илья и его твердое, манящее тело, его сильные руки, которые всегда знали, как правильно касаться его, как держать его на месте так, чтобы он не мог двигаться, и его большой член, от которого Шейн быстро стал зависим. Даже если одержимость Шейна и казалась ему странной, Илья не возражал, никогда не возражал, только кусал его губы и ухмылялся так самодовольно, что Шейну приходилось целовать его снова и снова, лишь бы стереть усмешку с его лица, но его рот всегда неизменно возвращался к его члену, даже если Илья запрещал ему сосать — Шейн готов был сидеть на коленях часами, пока его рот был до краев заполнен членом, челюсть ныла, а слюна стекала по подбородку. При любых других обстоятельствах Шейн ненавидел, когда его лица касались. Он тратил так много денег на свой уходовую косметику, отказался от молочных продуктов и менял наволочки каждые два дня не для того, чтобы чьи-то грязные руки все испортили, но в кровати Ильи Розанова акне и бактерии переставали существовать. — Такое милое личико, — говорил Илья, ударяя членом по его щекам. Это было мерзко, но член Шейна дергался с каждым ударом, с каждым сдержанным порывом повернуть голову и поймать его член в рот, поэтому он просто приподнимал голову, позволяя Илье водить головкой по его щекам, а потом ладонями втирать преякулят прямо в его кожу, периодически отвешивая полу-шутливые удары. — Так жаль, что оно досталось такой шлюхе. В первый раз, когда это слово выскользнуло из его уст, Илья испуганно замер. Шейн должен был возмутиться, защитить свою честь и поставить его на место, как делал всегда на льду, если Илья особенно ударялся в оскорбления в попытках вывести его из себя, но член Ильи все еще был внутри него, а Шейн так сильно хотел кончить, что он только застонал в ответ, неконтролируемо дергая бедрами. В ту ночь Илья смог продержаться гораздо меньше, чем обычно, вываливая на него целые монологи на русском, о содержании которых Шейн мог только догадываться, а в следующий раз все повторилось. С каждой их встречей Илья становился все более жестким, но он был таким горячим и заполнял его так идеально, что Шейн не возражал: он принимал все оскорбления, все резкие, жестокие слова и пощечины так хорошо, будто был рожден для этого. Тем более, разве Илья не был прав в каждом своем унижении? В глубине души Шейн всегда знал, что это все про него, и никакие хоккейные достижения никогда не смогут это изменить: он жалкий, ни на что не годный и бесполезный, и все люди вокруг него тоже это знали, но они молчали, позволяя ему додумывать все за них, оставляя его растерянным и неопределившимся, оставляя в нем надежду, но Илья не был одним из них. Илья давал ему то, чего остальной мир не мог — стабильность, даже если в реальной жизни он был полной противоположностью этого слова. Общение с ним походило больше на эмоциональные качели из холодного молчания и откровенных фотографий, но в полутьме спальни Шейн всегда знал, что получит того, чего он хочет. Чего он заслуживает. Илья никогда не давал обещаний, которые не мог выполнить, не осыпал его добрыми словами, которые не были правдой. Его прямолинейность граничила с грубостью, если не перерастала в нее, но она никогда не была лживой. Он говорил только то, что думал, и верил в истинность каждого своего слова. Он никогда не бросал Шейна неудовлетворенным и запутанным, каждый раз разбивая его на тысячи осколков, но неизменно собирая его назад. Илья всегда знал, что ему нужно, и никогда не стеснялся просить об этом. Он требовал послушания и приказывал ему с такой уверенностью, что рот Шейн заполнялся слюной. Илья упивался своей властью над соперником, которого он никак не мог подавить на льду, а Шейн безотпорно отдавал ему контроль, радостно исполняя роль безвольной куклы в чужих искусных руках. Илья был опытен и прекрасно понимал свое тело, используя Шейна для своего удовольствия и будучи при этом был достаточно добрым, чтобы исполнять все, о чем Шейну не хватало смелости попросить. Он знал его лучше, чем Шейн знал сам себя: каким-то образом Илья всегда считывал, чего ему не хватало, чего он жаждал, и всегда был готов дать ему это. Илья никогда не просил его выбирать и не заставлял его ничего решать. Ему не нужно было даже думать: достаточно было просто выполнять все, что от него требовалось, поэтому Шейн беспрекословно слушался Илью каждый раз, когда он говорил ему встать на колени или раздвинуть ноги или удовлетворять себя самостоятельно, пока он пожирает его жадным взглядом с другого конца комнаты только для того, чтобы через несколько мучительных минут не сдержаться и выбить из него все дерьмо. Шейн всегда находил забавным, как Илья высмеивал его за то, каким ненасытным он был, но никогда не замечал, каким жадным был он сам. Они никогда не обсуждали моногамию, и Шейн знал, что он был далеко не единственным сексуальным партнером Ильи, но при этом он все равно приходил в ярость каждый раз, когда видел Шейна с другими. Стоило хотя бы одной сомнительной фотографии проскользнуть в прессу, как Илья сходил с ума. — Ты такой ебанный лузер, — горячо шептал он ему прямо на ухо, вдавливая его в матрас всем своим весом, одной рукой удерживая его голову на месте. Другая его рука железной хваткой вцепилась в его бедро, не позволяя двигаться, и Шейну мог кончить только от этого ощущения беззащитности. — Жалкая шлюха, голодная до члена. Только посмотри на себя, течешь как сука, мараешь мою постель, а я тебя даже не касался. Но тебе достаточно только этого, правда? Тут твое место. Ты мой, ты принадлежишь моему члену, и никто больше не сможет разрушить тебя, никто больше не будет подходить, потому что по сравнению со мной они никто, они не знают тебя так, как знаю я. Они думают, что ты достойный член общества, но я знаю правду. Я знаю, что ты ничтожество, что ты не представляешь из себя ничего, кроме ебабельного тела, всегда готового принять мою сперму. Шейн не мог ответить, поскуливая в ответ, пока низкий, озлобленный голос Ильи доставал из его головы одну унизительную правду за другой. Он был зажат между чужим телом и кроватью, и он не мог сделать ничего по этому поводу: Илья был выше, сильнее, шире, и мог сделать с Шейном все, что хочет, и он согласился бы на все, потому что он знал, где его место. Он был разбит и напряжен после проигрыша, но под весом Ильи все тревоги больше не имели значения, растворяясь где-то между похотью и странной, извращенной формой любви. Илья не любил Шейна. Как он мог, если единственным, что вылетало из его рта, были насмешки и оскорбления? Илье могла нравиться его податливость, легкость, с которой Шейн ему поддавался и исполнял все его грязные фантазии. Он мог утешать свое эго каждый раз, когда Монреаль обходил Бостон на льду, позволяя Шейну умолять о том, чтобы Илья позволил ему кончить. Шейна это устраивало. Илья мог ненавидеть его, считать его странным и скучным, называть его фриком сколько угодно до тех пор, пока в его удушающих объятиях Шейн находил покой. Секс мог быть для Ильи обычным развлечением, игрой во власть и приятным времяпрепровождением, но пока он притягивал Шейна к себе, вырисовывая успокаивающие узоры на его коже до тех пор, пока он не придет в себя после очередного оргазма, Шейну было все равно. Ему было достаточно того, что Илья готов был ему дать. Даже если это был плевок в лицо.