Salt, Smoke, and You

      «Выходи.»              Вот так просто. Без вопросов о занятости. Без вопросов о собственном желании. Без типичного приветствия. Одно слово — даже не предлог. Не команда. Не предложение. Как будто всё остальное подождёт. Кроме ставшей их ритуалом встречи. И всё это — без чётких дат. Без чёткого времени. В любой вечерний час — потому что там свободнее. Непринуждённее. Как что-то, что ты даже не ждёшь.              В такие моменты, когда телефон вибрировал, высвечивая короткое сообщение, хотелось одного. Ответить. «Не сегодня». Не читая последующее входящее, потому что оно навряд ли пришло бы. Всё естество подначивало проверить реакцию, если бы ритм их незапланированных встреч нарушился. Ещё бы увидеть его лицо, когда пришёл бы ответ. Но ноги сами несли вниз по лестнице, перепрыгивая через последние ступеньки.              Всё началось спонтанно. Не из жалости. Не из поддержки. Из какого-то глубоко собственного чувства. Разрыв чужой связи — на фоне собственного влечения. Это и торжество, и боль — одновременно. Потому что не было до этого чего-то, что держало их вместе. Кроме безответных, разъедающих изнутри чувств. Желания прикоснуться — не в попытке успокоить. В попытке присвоить себе и не отпускать. Одарить теплом, что таилось внутри. И не просачивалось наружу, опасаясь оттолкнуть. Спугнуть. Отвратить. Потому это оставалось неозвученным. Потому на каждое «выходи» он срывался безоговорочно.              Улица встретила плотным после дождя воздухом и припаркованным Dodge Challenger. Чёрный, блестящий от тянущихся по капоту капель. И прямо напротив подъезда. Конечно, а как иначе, — усмехнулся Джеймс своим неоднородным мыслям. Вечерние неоны криво отражались на мокром асфальте, и казалось, что они нарочно светятся красным в панической просьбе остановиться. Развернуться. И уйти. Не делать себе хуже этими бессмысленным встречами.              Внутри было тепло. Пахло кислым энергетиком и горьким табаком — опять курил в салоне. Одна из дерьмовейших привычек, которую Джеймс пытался выбить из него. Чтобы не пачкать кожаные сидения и дорогущую панель бело-серыми пятнами. Мотор заурчал, разливая приятную вибрацию по телу. Как будто дикое животное приняло незнакомца. Нет, не незнакомца. И даже не гостя. Человека, которому доверял его хозяин.              Джеймс не сел аккуратно. Не устраивался удобнее. Он был в этом кресле десятки и десятки раз. Даже не приходилось подстраивать спинку под себя и отодвигаться дальше. Иногда от этого проскакивала мысль, что Мартин запрещал пассажирам менять положение. Но эта надежда постоянно отбрасывалась в дальний угол сознания — вон из доджа, с первыми же метрами асфальта позади.              Вальяжная поза — упереться спиной о дверь, развернуться лицом к водителю и согнуть ногу в колене под себя. Полностью открытая, как и сам Джеймс. Без застенчивости. Без напряжения. Потому что не за этим Мартин стал приезжать к нему. Не за душевными разговорами. Не за смыслом бытия. А за простотой и спокойствием, что заполоняли салон сразу же, стоило Чжао опуститься рядом. Казалось, что даже широкие плечи сбоку опускаются. Как будто срывается тяжёлый выдох. Или же это был, наоборот, — исключительно — вдох свежего воздуха.              Ни одна мелочь ни на одной из их встреч не была пропущена мимо. Джеймс цеплялся за них, как за двусмысленные намёки. За скрытое ответное притяжение. Чтобы позже — когда захлопывал массивную дверь — сильно сжать челюсти и зажмурить глаза. В очередной раз разбить не просто свои сакральные фантазии — а разбиться самому о собственную глупость и наивность. Сдавленно истошно мычать в одинокой квартире и обещать себе больше никогда.              Городской ландшафт всегда поражал своей лёгкостью и, одновременно, недосягаемостью. Высотные стеклянные здания. Каменные массивные построения. Обтекаемые вечерними огнями вывесок и фонарей. Позволяя отголоскам природы в виде деревьев и цветов просачиваться сквозь брутальность человечества. Смесь будущего и прошлого — как невозможность изменить себе и своим привычкам. Но не в этот раз.              Огни города становились всё реже, и Джеймс с немым спокойствием прильнул боком к коже сидения. Смотря уже не только пристальным взглядом на Мартина, но и на пейзаж его окна. В уходящем свете сумерек едва различались очертания густого леса. Не сухого, как воздух в салоне, а настоящего. Хвойного. Манящего своей пушистостью и дикостью. Мотор несильно рыкнул — как будто зверю, наконец, дали свободу в скорости.              Внешнее проявление непринуждённости и спокойствия. Заметная задумчивость. Джеймс каждый раз находил момент, чтобы просто молча смотреть. На руки — вытянутые к рулю или легко держащие его снизу. На плечи — широкие, но тонкие. На линию шеи — по-ублюдски уходящую под ворот майки и куртки. На линию челюсти — непонятно почему напряжённую. На губы — к которым прикасалась то сигарета, то жестяная банка. Даже не скрывал того, что наслаждается открывающимся видом. Зачем смотреть по сторонам, когда совсем рядом — куда более приятное. Словить. Схватить. За пару часов их неназванного свидания. Сохранить внутри себя. Запереть. Чтобы потом вспоминать под напористым душем в кабинке.              Самое ироничное в этом всём был тот факт, что… Мартин ничего не говорил по этому поводу. Не игнорировал. Но и не реагировал. Не делал вид, что не замечает столь пристального прямого взгляда. Но и не заострял на этом абсолютно никакого внимания. Всегда. Каждый раз. Одно и то же. Он — ведёт автомобиль. Джеймс — сидит рядом и смотрит больше на него, чем на сменяющуюся картинку за окном. Иногда — они останавливаются на заправке. Чжао никуда не выходит — Эдвардс возвращается с двумя стаканчиками кофе или двумя бутылками прохладительного. Без вопросов. Просто так. Как будто, так и надо. Как будто это не разбивало Джеймса ещё сильнее.              А как же хотелось иногда увидеть хоть какие-то эмоции. Понятные. Не вот это вот молчание — пускай и приятное, спокойное. А что-то настоящее. Искреннее. Злость. Ярость. Смущение. Застенчивость. Радость, в конце концов. Но нет. Мартин словно погружался в себя, в свой тихий мир, пока на пассажирском сидел кто-то ещё. И порой комом в горле застревал вопрос, который Джеймс никак не мог произнести вслух. Кто-нибудь ещё ездит с тобой? Куда ты пропадаешь, когда не приезжаешь ко мне?              Холодный ветер ударил сильно. Не позволяя сразу подстроить дыхание. Вдохнуть свежесть. Морской воздух. Шорох леса. Дымность обрыва под ногами. Собственные ладони сжали плечи. Чтобы мнимо удержать тепло салона, оставшегося за спиной. Или чтобы просто занять чем-то руки. Чтобы под кожаную лёгкую куртку не просачивался подступающий шторм. Бушующих о скалы волн. Надвигающегося ночного ливня.              Лицо устремилось вверх — на плотно затянутое серостью небо. На приближающуюся ночь. В уголках глаз почти собирались слёзы — от порывов ветра и идиотских чувств. В паре метров впереди крошилась земля — от стихийного бедствия и с намёком прыгнуть. На плечи опустилась тяжёлая байка — удивительно тёплая, не подходящая по размеру. На голову натянули капюшон — с уловимым запахом табака. Обернуться и спросить — зачем? Молча принять благодарность. Конечно. Как и всё, что между ними происходило. И не происходило. Разрушало сознание Джеймса, оставляя после себя исключительный вакуум. Без звуков. Без ощущений. Как будто ложкой выскребли последние остатки. Чтобы потом залить туда щёлочи побольше и наблюдать, как это разъедает внутренности и слизистую.              Удар волной о скалы под ногами — настолько сильный, что казалось вот-вот и дотянется. Окатит ледяным отвращением всего сущего. Чёрный песок в полноценном рационе — и его мало. Море как будто требовало больше жертв. Больше правды. Хотело показать не только свою природу или природу этой черноты под ногами. Волны бились о хребет — уж лучше бы спинной. Просились достучаться друг до друга. Или же разойтись с концами. Как же Джеймс ненавидел свою фантазию. Чувствительность. И даже больше. Свою зависимость. Фатальную и принципиальную.              Ветер завыл так, что деревья накренились. Тревожный хруст стволов. Уже не шелест — крик хвои и лиственных. Джеймс отвернулся от обрыва. От холодных порывов, срывающих капюшон с головы. От борьбы с природой сделать вдох. Пальцы машинально зацепились за края проклятого худи и натянули сильнее на плечи. Уйти бы обратно в машину — в тепло кожаного кресла. Шмыгнуть носом от перепада температуры. Идея расслабляющая. Настолько, что осуществляется.              Почти. И от этого «почти» хочется наконец закричать. Не прикрываться задумчивостью и лёгкостью. Хочется ударить кулаками по широкой груди. К которой прижимают. Ударить по челюсти. Которая опускается на макушку, на ткань капюшона. Задушить руками шею. К которой он сам льнёт лбом. Исключительно, как к чему-то тёплому и единственному. Пальцы не сжимаются — кладутся ладонями поверх вздымающихся рёбер. Худи на плечах натягивается сильнее, буквально закутывая глубже. Оберегая. Согревая. Чёрт возьми, зачем?              А если сопротивляться — будет пытаться удержать? А если вырваться — рванёт следом? А если подойти к краю обрыва?.. Мысли не озвучены, но чужие руки сжимают сильнее. Запахивая края мягкого худи. Позволяя прижиматься холодным лицом к оголённой коже над воротником футболки. Терпя — или принимая — обрывистый выдох на шее. Не расслабленный — напряжённый. Как под давлением. Всего того молчания, что висело между ними месяцами. Не выражая ничего своими объятиями, кроме заботы. Приличия ради. Джеймса ведёт от этой двойственности из раза в раз. Это как держаться миллиметром лица над этим самым бушующим морем. Пытаясь вдохнуть. Одновременно — пытаясь захлебнуться солёной водой.              Продирающий до самых костей холод — причина уйти к доджу. Прожигающий сквозь мышцы и мысли ветер — повод ощутить тёплую ладонь на линии челюсти. Взглянуть во всё ещё безэмоциональное лицо, оказавшись насильно направленным на него. Смысл скрываться сейчас, когда столько времени безотрывно вёл по нему взглядом. Представлял его в близи.              Нет. Это очень плохо. Катастрофически. Настолько, что голова непроизвольно качается, скидывая ладонь. Выпутываясь из этого объятия. Не резко, не истерично. Спокойно и уверенно. Уклоняясь от повторной попытки захвата. Плавно. Не встречаясь взглядом, чтобы не прочитать причину по глазам. Это всего лишь ебучий самообман, спровоцированный бушующим природным явлением. Волнующимся морем на грани с темнеющим облачным небом. С густым чёрным лесом, что кланяется при порывах ветра. Джеймс так же был готов склониться, лишь бы почувствовать в ответ то же, что и испытывал сам. Но не из жалости. Не из одолжения. Не из нужды ебливой физиологии. Хотя, иногда сознание настолько затмевало от созерцания молчаливого Эдвардса, что он готов был отдаться за просто так. Не требуя взамен. Отдать своё тело и душу, сердце и разум. Отдать с концами ради пары часов близости. Настолько сильно его ломала тяга к человеку, что вроде бы был рядом и далеко.              Уйти всё равно не удаётся, потому что длинные руки снова обхватывают. Поперёк талии. Прижимая уже спиной к широкой груди. Кладя ладонь поверх собственной кожаной куртки, застёгнутой под самый ворот. Поверх тёплого худи, запахивая его сильнее. Объятие — сильнее, чем до этого. В какой-то мере — даже требовательнее. Не рывок с чувством отчаяния. С почти просекаемой просьбой. Какой именно — непонятно. Потому что снова это молчание. Только вой шторма и рёв волн.              — Отпусти, — слова срываются тихо, но по вздымающейся грудной клетке читается. — Не делай мне ещё больнее.              Правда — голая, без вступления. Если Мартин не понял этого раньше, то теперь самое время раскрыть себя. Для Джеймса это всё было не просто дружбой. Не просто классным и лёгким времяпровождением. Гораздо больше. Глубже. Тяжелее. Не общение с родной душой. Хуже. Общение с душой, которую хочется сделать родной.              Хоть бы один чёртов намёк. Малейший и прямой. Хоть слово шёпотом — таким же тихим, как и накатывающие боль и обида. Дерущиеся под рёбрами с мимолётным счастьем. Выбивающие друг из друга осознание прошлого и происходящего. По ощущениям со стороны — самая настоящая токсичная зависимость. Потому что безответная, воздвигнутая своими какими-то нелепыми, незрелыми мечтами. От этого внутри бурлит чувство отвращения к себе. Разве он был этого достоин? Жил самую порядочную, простую жизнь. Как самый обычный молодой человек. Немного одинокий, не пытающийся связать себя раньше времени с кем-то, пытаясь угнаться за нормативами общества. В конечном своём настоящем — врезавшись в добродушную широкую улыбку и живые тёмные глаза. Трагедия масштаба неполного метр восемьдесят.              — Поехали отсюда, скоро дождь начнётся, — обречённый выдох, и холодной ладонью поверх чужой. Не сжимая — просто обращая внимание.              Молчание затянулось. Оно уже не уютное, как во всех их встречах. Не томительным тёплым фоном. Оно — бессмысленное. Безжалостное. Перегоревшее всё то, что уместилось в паре слов. Без признания, ибо нет смысла. Шторм успокоил и охладил. Навряд ли вернул всё на круги своя, но хотя бы помог произнести то, на что не хватало обычно смелости. Как будто воздух с привкусом соли стёр ту затмевающую глупую влюблённость. Хотя бы на данный момент.              Руки не разомкнулись. Не отпустили, когда обошли и встали спереди. Ладони легли по краю лица и снова приподняли к себе. Джеймс не противился — даже не прятал взгляда. Посмотрел устало. Удручённо. Почти окончательно перегорев. Пускай видит вот это, если не обращал внимания, когда взгляд кричал зависимостью. Пускай видит, к чему это всё ведёт. Когда пишет «выходи», а сам навстречу не идёт. Пускай смотрит на то, как сознание разрушает сказочные мечты.              Добавляя к этому всему щепотку отравляющей горечи. Склоняясь медленно, но уверенно. Сначала — лбом ко лбу. Выдыхая протяжно и глубоко. Ведя большими пальцами по ощутимым скулам. Затем — кончиком носа по щеке. Совсем невесомо. И после — касаясь обветренных солёных губ своими. Мягко. Ещё с проступающей дрожью перед таким шагом, но не отпуская. Как будто это должно было заменить все слова. Возместить все те моменты одиночества и боли на душе. Собрать разбитого Джеймса по кусочкам. Натягивая на запрокинутую голову капюшон, чтобы не продуло ледяным ветром.              Поцелуй не углубляется — остаётся таким же лёгким, но согревающим. Горячим. С едва уловимым привкусом барбариса, никотина и соли. С запахом хвои и моря. С ощущением плотного воздуха перед дождём и тонких пальцев на щеках. С тянущимися прикосновениями губ ко лбу и вискам.              — Зачем?.. — только и может выдавить из себя Чжао, когда объятием прижимают к груди сильнее.              — Я слишком долго тянул с этим, — слышно в ответ спустя несколько мгновений лесного плача. — Я почти потерял тебя, пока боялся признаться.              — Признаться в чём?.. — оцепенение, как в самом настоящем ночном кошмаре. Когда тело уже не слушает разум. Не от счастья. И уже точно не от страха. От перегруза чувств.              — В том, что приезжал к тебе не просто так, — слова спокойные и ровные, без истеричных и опасливых ноток. Как будто не единожды обдумывались, но зависали на полпути. — В том, что стал зависим от тебя. В том, что боялся утянуть тебя в то, о чём мы оба пожалели бы.              В голове — белый шум оставленным забытым каналом. Или это морские волны пытаются пробудить от оцепенения. Тепло чужого тела улетучивается, и Джеймс почти готов инстинктивно дёрнуться следом. Чтобы не позволить избежать разговора — впервые полноценного, а не о повседневных бытовых вещах и вкусе газировки. Но причина ухода — не отстранение. А ещё более болезненное продолжение признания, которое лучше бы не произносилось таким образом. Эта двойственность желаний и страхов выбивает из Чжао ещё больше трезвости. Мартин опускается перед ним на колени, но ладони продолжают лежать на натянутых мышцах боков, сжимая крепко. Не позволяя так же улизнуть из откровения. Ткань джинс намокает и пропитывается влагой и грязью земли. Почти сцена преклонения перед тем, кому готовы служить. Крещение перед богами или посвящение в верные слуги. Лбом утыкаются в живот — и Джеймс чувствует это мягкое давление и тепло даже сквозь слои одежды.              — Я так долго врал себе, что даже начал в это верить, — глаз не видно, они нарочно избегают прямого столкновения. Но голос так же, как и взгляд, может выражать много и без лжи. — А ты всё это время оставался рядом. Цеплялся за меня. Вытаскивал из дерьмовых мыслей и состояния удушения.              Кто бы вытащил теперь Джеймса из состояния висельника, повешенного за собственные чувства. Кто бы вернул ту искру, что разжигала стены костров при виде того, кто молча принимал его. Разве так и должно ощущаться признание в собственной зависимости? В ответных чувствах, о которых мечтал и грезил? Почему так тяжело, когда с шеи снимают цепь с замком? Ладони тянутся дальше — с боков на поясницу, подталкивают сделать шаг ближе. Чтобы вышло нелепое, но тесное объятие. С горячим дыханием, согревающим сквозь кожаную куртку.              — Прости меня, если можешь, — слова не приносят облегчения. Абсолютно никакого. Будто старое желание было одновременно страхом. Не страхом ответственности. А страхом перед чувствами, что могут бесконтрольно и безвозвратно прорваться наружу. — Ты можешь кричать на меня. Можешь ударить. Но, прошу тебя, не отдаляйся. Я — идиот, и готов понести наказание. Но не уходи. Я не смогу так больше.              Искренность на уровне затылка, куда целятся из дробовика. Точно в цель и без преград. Момент согласия или окончательного перечёркивания этих месяцев молчания. Дать обоим шанс не разрушить возможность быть вместе или поставить окончательную точку, потому что — будь оно действительно важным для них — уже давно пришли бы к решению повисших вопросов?              Робко запустить пальцы рук в выжженые солнцем волосы и положить ладони на макушку. Ощущая, как дыхание срывается и учащается. Как дрожь по склонившемуся телу разливается коротко и отчётливо. Прижать сильнее к себе — так же, как и ладони на спине прижимают в ответ. Этого мало спустя столько времени, но это то, что не разрушит пошатнувшееся спокойствие и новый вид доверия.              — Я виноват, — Мартин поднимает лицо и смотрит снизу вверх. Глазами, полными извинений и сожаления. — Но, если ты дашь мне шанс, я никогда тебя не предам и не отпущу.              — …я уже давно дал тебе шанс, — глаза опасаются сталкиваться со знакомой болью одиночества. Беснующийся чёрный лес выглядит гораздо безопаснее, чем столкновение с откровениями. Намного проще было проводить одинокие вечера в пустой квартире, чем ощущать тяжесть прорвавшейся дамбы.              — Я был слишком слеп, чтобы увидеть его, — ладони сжимаются сильнее на спине, и ответом служат сжатые пальцы сквозь пряди волос. — Посмотри на меня, Джеймс. Пожалуйста.              Момент истины и решения. Удастся ли принять такую же привязанность, как и своя собственная? Или ответственность за кого-то, кроме себя, оттолкнёт дальше приятельского? Взгляд опускается и сталкивается с правдой и искренностью. С тлеющим жаром, что иссушал воздух в салоне. С напряжением, что отражалось в чётком профиле. С немой мольбой в тёмных глазах. Кончики пальцев скользят от затылка к виску, ладонью прижимаясь к краю лица. Мартин льнёт к этому доверительному жесту диким, но раненным животным. Казалось, задыхается от этой маленькой ласки. И самое, — что грызлось на подкорке черепа, что не давало Джеймсу кинуться в это признание следом, что перечеркнулось тем, как в глазах напротив сквозила боль, — это не выглядит как попытка воспользоваться. Не выглядит как попытка заменить одно другим. Это выглядит как — наконец — догнавшее само себя сердце. Оторвавшееся от собственных стереотипов и страхов.              — Не говори ничего сейчас, если не хочешь, — губы касаются дрогнувшей ладони, и снова льнут к ней лицом, утыкаясь. — Но не покидай меня.              — Я не уйду, — ответ произносится быстрее и резче. Не чтобы успокоить или внушить уверенность. А чтобы самому для себя подтвердить своё состояние. — Но и ты больше не отдаляйся, — пальцы на затылке сжимаются чуть сильнее, заставляя Мартина следовать головой за почти болезненным, но заслуженным жестом. Готовый действительно понести наказание за свои глупости. Отрывая лицо от замёрзшего под ветром тела и открывая эмоции в их голой последовательности. — Иначе ты меня никогда больше не увидишь.              Потому что не хочется быть тем, кто прибегает по первому зову. Не приходит по просьбе, а именно прибегает по зову. Как всегда готовый, послушный пёс, служащий своему хозяину от и до. Удобный, не задающий лишних вопросов. Не имеющий права. Признание открывает границы, раскрывает собственную ценность. И от этого приходит слабая, но злость. Долгожданная и естественная. Не ярость и не совсем обида. Не кислота, разъедающая мягкое и нежное. А мимолётный порыв, требующий показать хотя бы частичку того, насколько было больно всё это время. Насколько сильно эта медлительность отравляла сознание.              Мартин поднимается на ноги тяжело — снова возвышается и преграждает обзор пушистого леса. Почти нависает сверху, выражая своим не менее тёмным взглядом накопившееся внутри. Осознавший все свои ошибки и просчёты. В кои-то веки. Вознося теперь Джеймса не просто духовно, но и физически. Подхватывая его под коленями рывком, не терпящим сопротивления. Ибо теперь он готов брать ответственность за собственные слова и решения. Теперь он получил разрешение и откровение, которое разбивалось эхом о стены квартиры. Руки спасательным жестом обвивают плечи напротив, а бёдра и колени — талию. Могло быть обычное тёплое объятие, но потребовали почти погружения к себе. Тесного. Беря чужой вес на себя, чтобы показать свою решимость. Джеймс схватился и вправду, как за спасательный круг, — вокруг всего Мартина, повиснув всем телом и душой. Пряча лицо у того в шее. Сжимаясь от холода и смущения — желательно до размера канарейки, как сорвавшееся на бешеный ритм сердце.              — Тебе придётся постараться, чтобы я отдалился, — не шёпот, а низкий знакомый голос над ухом. Уверенный, каким он говорил когда-то, но только не с ним. Не лёгкий, а имеющий массу смысла.              — А тебе придётся постараться, чтобы удержать меня, — сдавленный ответ, признающий собственную нестабильную слабость. Перед всем, что выстроилось оборванной очередью, — перед искренностью, перед страхами, перед долгожданной близостью, под накатывающим вожделением, перед желанием сбежать.              — Это более, чем стоит того. Я заслужил, — лёгкий кивок, как печать на договоре. Или на письме в один общий конец. Из бордового благородного сургуча — густого, но поддающимся к пластике.              Шторм не успокаивается на фоне признания, сделанного вдали от чужих глаз, — перед свидетелями в виде природы и опасности. Но именно это и послужит в дальнейшем напоминанием, если сомнения снова начнут прорываться наружу. Напоминанием о том, что любая буря может нести под собой мягкость и тихий рассвет после. Что совместно проведённая, чёрная шумная ночь может быть встречена слабыми, но невероятно красивыми лучами первого солнца. Что собственное дыхание имеет право смешиваться с другим — с привкусом приторного барбариса и морской соли на желанных губах. Что почти затоптанные угли можно снова обернуть согревающим костром. Вопреки своим и не только чувствам.              «Переезжай ко мне. Я не хочу, чтобы ты оставался один в своей квартире.»              Вот так просто. Без вопросов об удобстве. Без вопросов о реальной совместимости в привычках и графиках. Предлог — не команда и не угроза. Желание быть рядом чаще и ближе. Джеймс хотел бы увести это в шутку — безопасную и оттягивающую момент ответа. Но звонок в дверь не позволяет разговору свернуть в другое русло. Потому что сообщение было мимолётной подготовкой. Попыткой дать Чжао собраться перед следующим шагом. Глупой и ребяческой, как тема для учебного эссе, когда тебе дают чуть-чуть времени обдумать, прежде чем вручить листик и ручку. Но оттого становящейся более чуткой и распаляющей. Внушающей доверие с сумасшедшей силой.              С такой, с какой Джеймс льнёт в открытые объятия прямо с порога.