Ведьма и Оборотень

«Nevermore Academy», октябрь, полночь

      Тишина в театре «Офелия» была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, как старая кровь на бархате кресел. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, разрезал темноту серебристыми лезвиями, выхватывая из мрака позолоченную лепнину, пыльные занавесы и пустую сцену.       На авансцене лежал первый. Мальчик. Студент второго курса, оборотень из семьи с безупречной родословной. Его тело было уложено с почти театральной точностью: руки скрещены на груди, ноги вытянуты, голова повёрнута к зрительному залу. Если бы не бледность кожи, не стеклянный взгляд широко открытых глаз, можно было бы подумать, что он спит.       Но кровь. Кровь говорила другое. Алый ручей струился из разреза на горле, образуя на тёмном дереве сцены причудливый узор, похожий на стилизованную розу.       Кто-то потрудился над этим. Кто-то, для кого смерть была не случайностью, а искусством. В кармане его пиджака нашли записку.       Старинная бумага, выцветшие чернила, каллиграфический почерк:       [«Когда занавес падает в первый раз,       Игра начинается, кончается жизнь.       Шесть актов, шесть жертв, шесть ночей подряд       — Кто разгадает, тот будет спасён,       кто прочтёт между строк.»]       Ниже, мелким шрифтом: «Пьеса «Ведьма и Оборотень», акт первый, сцена смерти Артура.»       Директор, обнаруживший тело на рассвете, сначала подумал, что это чья-то мрачная шутка. Студенты «Nevermore» всегда отличались своеобразным чувством юмора. Но холод кожи, неподвижность груди, пустота в глазах говорили о другом. Он позвонил шерифу Галпину.       Тот приехал с гримасой отвращения на лице, ведь он ненавидел всё, что было связано с «Nevermore», с этими «не такими», с «изгоями», с их странными ритуалами и ещё более странными смертями. Осмотр ничего не дал. Ни отпечатков, ни оружия, ни свидетелей. Только тело, кровь и записка.       Галпин хотел списать всё на несчастный случай, на дурацкую игру, зашедшую слишком далеко. Но директор знал. Он чувствовал это в костях, в том, как воздух в театре стал тяжёлым, как будто впитал в себя что-то древнее и злое.       Мужчина отменил все занятия на день. Собрал студентов в главном зале, пытаясь сохранить спокойствие, которого не было. Говорил о безопасности, о бдительности, о том, чтобы не ходить поодиночке после наступления темноты.       Но глаза студентов говорили о другом. В них читался не страх, а любопытство. Возбуждение. Как будто кто-то наконец-то принёс в их размеренную школьную жизнь что-то по-настоящему интересное.       Среди толпы выделялись двое. Уэнсдей Аддамс стояла чуть в стороне, её чёрное платье сливалось с тенью колонны. Её лицо было бесстрастным, но глаза. Эти тёмные, проницательные глаза сканировали зал, изучая каждое лицо, каждую реакцию. Она уже знала, что это не несчастный случай.       Это было начало. Начало чего-то большого, сложного, красивого в своей мрачной симметрии. Рядом с ней, но не слишком близко, стояла Энид Синклер. Её радужный свитер казался кричаще ярким на фоне всеобщей мрачности. Но выражение лица было необычно серьёзным. Губы сжаты, брови сведены.       Она смотрела не на директора, а на Уэнсдей. Смотрела так, как смотрит волк на свою добычу, а именно пристально, оценивающе, с лёгким намёком на одобрение. Их взгляды встретились на секунду. Уэнсдей едва заметно кивнула. Энид ответила почти неуловимой улыбкой, уголки губ дрогнули, но не поднялись.       Они не были вместе. По крайней мере, официально. У Энид был Бруно — поздний оборотень, милый, преданный, скучный до зубной боли. Они встречались уже три месяца, и всё в их отношениях было «правильно»: совместные ужины в столовой, прогулки по территории школы, редкие поцелуи у двери её комнаты.       Но было и другое. То, что происходило между ней и Уэнсдей. Флирт? Да, но не только. Это была игра, танго, где каждая знала шаги другой наизусть. Шутки с двойным дном, прикосновения, которые задерживались на секунду дольше необходимого, взгляды, полные невысказанных слов.       Синклер любила Бруно. Или, по крайней мере, думала, что любила. Он был безопасным. Предсказуемым. Тем, кого одобрили бы её родители. Но то, что она чувствовала к Уэнсдей, это было другое.       Глубокое, тёмное, опасное. Как прыжок в пропасть без страховки. После собрания они шли по коридору в общежитие Офелия Холл.       Бруно шёл слева от Энид, держа её за руку. Уэнсдей справа, на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы чувствовать её присутствие.       — Жуткая история, — сказал Бруно, его голос дрожал. — Надеюсь, они быстро найдут того, кто это сделал.       — Найдут, — сухо ответила Уэнсдей, не глядя на него. — Но не быстро.       — Почему ты так думаешь? — спросила Энид, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство.       Уэнсдей остановилась, повернулась к ним. Её глаза были тёмными, как ночное небо без звёзд.       — Потому что это не убийство, — сказала она. — Это спектакль. А хороший спектакль никогда не заканчивается быстро.       Она повернулась и пошла дальше, её чёрные волосы развивались за ней, как шлейф. Энид смотрела ей вслед, и в её голубых глазах что-то вспыхнуло. Что-то тёплое, живое, опасное. Бруно потянул её за руку.       — Пойдём, — сказал он. — Ты вся дрожишь.       Она кивнула, но её мысли были далеко. С Уэнсдей. С театром. С телом на сцене и запиской в кармане. Она знала, что это только начало. И знала, что хочет быть частью этого. Не как жертва. Не как зритель. А как соучастница.       В ту ночь, когда Бруно поцеловал её у двери и ушёл к себе, Энид не пошла спать. Она села у окна, глядя на тёмный силуэт театра вдалеке. А потом достала телефон и написала сообщение:

Энид: Ты права. Это спектакль.

Уэнсдей: Я всегда права.

Энид: Хочешь посмотреть, чем он закончится?

Уэнсдей: Я уже смотрю. Но одной скучно.

Энид: Я могу составить компанию.

Уэнсдей: Бруно не будет против?

Энид: Бруно спит. Он всегда спит в десять.

Уэнсдей: Жду в библиотеке. Принеси пьесу «Ведьма и Оборотень». XVII век, автор неизвестен.

      Энид улыбнулась. Та самая улыбка, медленная, хитрая, полная обещаний. Она встала, накинула тёмный плащ поверх пижамы, взяла фонарик и выскользнула из комнаты.

Занавес поднялся.

Игра началась.