Контакт

Gesture No. 1: Wound

      Настроение было скверным, и она вся — ему под стать. Это не было чем-то новым для нее, но все же бывало лучше, даже здесь, на поверхности, сверкающей в это утро так беспечно, бесхитростно, как будто даже невинно отраженным в мелких каплях росы солнечным светом. Данс шел рядом, нога в ногу, и что-то гундел ей на ухо. Нора старалась вслушиваться, но получалось кое-как: голова была тяжелой, мысли вязкими, а его тон непривычно мягким, как будто он разговаривал с больным человеком. Способность воспринимать информацию скрежетала в ее мозгах, как старый, несмазанный механизм, и от этого у нее противно ныло в висках. И слова он тоже подбирал какие-то неправильные; по крайней мере, они ее не устраивали. Но она молчала. На старших по званию — или своих начальников, когда они у нее еще были — она не огрызалась и держалась, как настоящий стоик, преданный своим идеям. Правила работали на ее репутацию — благодаря ним, она считалась неконфликтным, оттого ценным, уважаемым сотрудником. Нора всегда считала себя самой умной, как будто только она додумалась до этой наебки.       Притом, она уже вызверилась на Маккриди. Тот шел чуть позади, и кипел, наверняка, еще сильнее. Данс вдруг остановился, вскидывая винтовку. Нора сразу же защелкала пип-боем.       — Отставить. Показалось, что слышал жужжание. Чисто.       — Мы на открытой местности, умник. Здесь не может быть чисто, — проворчал Маккриди за их спинами. — Возможно, кто-то прямо сейчас роет землю под нами.       — Пока никого не вижу, — кивнула Нора, опуская руку. — Но местность тут и правда не очень хорошая.       Она почесала едва затянувшийся укус гнуса.       — Знаю. Не расслабляемся.       Маккриди громко, демонстративно фыркнул, и Нора с отвращением подумала, что ее спина теперь забрызгана его слюнями. Она кивнула Дансу.       — В любом случае, — продолжал Данс, когда они двинулись дальше. — Ты меня услышала? С проктором Квинланом говорю я. Не потому, что сомневаюсь в твоей компетентности или переживаю насчет формулировок. Вины за провал на тебе нет, это главное. Не заноси это в личное досье как профессиональную неудачу — обстоятельства были вне нашего контроля.       Нора все-таки не сдержалась.       — Ну, спасибо, что объяснил очевидное! А твоя вина, значит, есть?       — Именно это я и хочу сказать, — спокойно ответил Данс. — Ты действовала под моим командованием, и все решения и последствия в итоге лежат на мне.       — О, Господи, — вздохнула Нора. — Хорошо, командир, как прикажете, я не буду мучиться виной, так точно, сэр. Я вообще-то знаю, что не виновата. Маккриди сказал, что это территория стрелков, и что нам нужно больше людей. Хоть обговорись со своим проктором сейчас. Хотя я сама могу держать ответ за что угодно.       Она попыталась вырваться вперед, но Данс аккуратно придержал ее за локоть.       — Держать строй, рыцарь. Это в первую очередь, — затем снова этим своим мягким голосом добавил: — Я знаю, что можешь. Инициатива говорить со старшими — вопрос субординации, не личного доверия. Я просто хотел прояснить ситуацию. Я ни в чем тебя не обвиняю. Ни в коем случае.       — Ясно, — буркнула Нора. И больше ничего не стала говорить. Солнце поднималось с горизонта медленно, растекаясь по низкому небу прохладным розовато-золотистым светом. Размокшая болотная земля хлюпала под ботинками, редкие птицы перекликались в камышах, а тени становились все мягче. Пахло гнилью. Норе казалось, что несет от нее. Ее царапина на голове снова закровила, и Маккриди попытался промокнуть ее водкой. Как же она устала.       Путь до аэропорта занял пару часов, но Нора так сильно устала, что когда на них налетела стая диких гулей, она была готова просто сесть на землю и дать разобраться с этим другим — или стать той, с кем разберутся. После того, как она нашла Шона, это настроение, точнее внезапный упадок сил, отсутствие страха за свою жизнь и желание сдаться, накатывали все чаще. Данс, если и заметил ее вялость, то ничего не сказал, зато Маккриди не упустил шанса снова наехать на нее.       — Ведешь себя, как малолетняя дура. Соберись уже.       — Пошел ты на хрен, мудило злобное.       — Сама иди.       К Квинлану она зашла вместе с Дансом, чтобы постоять рядом, посветить своим скорбным лицом. Отчет вышел таким сухим и невыразительным, что казалось, будто они даже до здания не дошли, запуганные стрелком с «Толстяком» на крыше. Хотя Нора со скриптором смогли пробраться с заднего входа и даже нашли точку, с которой могли его снять — их ли вина, что стрелок оказался ебанутым на всю голову и выпустил снаряд почти вплотную? Их отбросило взрывной волной, на самом деле, не смертельной — но скриптору не повезло. Старая кирпичная стена, на которую пришелся основной удар, осела и рухнула вместе с частью крыши и погребла беднягу под собой. Нора без задней мысли бросилась к завалу: между куском балки и рухнувшей плитой виднелось то, что когда-то было лицом скриптора — проломленный череп и темное, влажное пятно, уже впитывающееся в бетон. Маккриди, вынырнувший откуда-то сзади, схватил ее за ворот и дернул назад так резко, что она завалилась на задницу: «Он сейчас еще один заряд выпустит, идиотка! Отцепись ты от этой хуйни!». Пока они отступали, прикрываемые Дансом, Нора, с кровью этой «хуйни» на руках, едва сдерживалась, чтобы не кинуться на Маккриди с кулаками:       — Это хуйня для тебя? По-твоему, солдаты — хуйня? Твои наниматели? И я? Так же думал про меня, отсиживаясь в засаде, надеясь, что твой контракт вот-вот истечет со следующей пулей?       — Че ты несешь, сумасшедшая? Я только что тебя с открытой местности оттаскивал! Ты сейчас визжишь и ведешь себя как больная психичка, потому что жива, потому что я это проконтролировал! Сколько раз я это делал? Ничего в голове не щелкает?       — Отвали. Да, конечно, это все твоя заслуга. Пошел ты на хрен. Я все сделала сама. Я выжила сама, благодаря себе! Я просто выбросила крышки на ветер в том баре!       — Ну, спасибо, Нора. Какая же ты…       — Какая? Ну, какая? Ты даже сказать этого не можешь. То, что на самом деле думаешь. Не можешь меня в лицо оскорбить. Жалкое зрелище.       — Я могу тебя оскорбить хоть тысячу раз, хоть сто тысяч. Я уже сказал, что ты тупая. Повторить? И что ты мне сделаешь? Кинешь Молотова в машину, когда я буду поблизости? Спасибо за шрам, кстати! Я тоже, мать твою, каким-то образом пережил тебя!       Они продолжали ругаться, пока Данс, наконец, не пригрозил больше не брать гражданского на задания. Маккриди замолчал, но перед этим успел огрызнуться: «Как будто я расстроюсь».       Может быть, в отчете было больше деталей, но Нора уже перестала понимать и обрабатывать информацию, на этот раз с концами. Квинлан что-то ответил Дансу, затем уставился на нее, как ей показалось, выжидающе. Что, она все-таки должна что-то сказать?       — Мне очень жаль, сэр, — буркнула Нора. Она ориентировалась по контексту.       — Ее контузило? — спросил Квинлан у Данса.       — Осмотр у врача еще не проводился, сэр. Сейчас направлю рыцаря в медотсек.       — Отлично. Вольно.       — Отлично, — передразнила его Нора, когда они зашли к медику. Квинлан все еще мог ее слышать, но ей было плевать. Ценный, уважаемый сотрудник, господи боже. «Отвали», отмахнулась она от себя. — Прекрасно. Даже не накричал. Он как будто вообще не сильно удивился.       — Мы все еще на неизвестной территории. Пока не соберем достаточно данных, приходится исходить из худшего сценария.       — Ладно. Что угодно, — сказала она. Данс кивнул проктору медику: «Зайду позже». Почему-то она думала, что он останется с ней — что это были за глупые мысли? Что ему тут делать, ждать своей очереди или держать ее за руку, пока ей делают укол?       Данс все же остановился в проходе, когда она уже стянула с себя верхнюю часть брони. Сказал ей:       — Отдыхай, солдат. Я прослежу, чтобы тебя еще куда-нибудь не записали.       — Не надо! — возразила Нора слишком быстро. — Пускай записывают. Сейчас прокапают, и я в строю. Сейчас я полезнее здесь. Под твоим контролем. Я могу работать в твоей группе.       — Я знаю. Ты и так в моей группе. Формально. Хотя я согласен со старейшиной: твой приоритет — Институт. Тебе нужно сосредоточится на нем.       — Знаю. Но я пока не хочу возвращаться в Институт, — сказала Нора каменным голосом. Как же криво сформулировала. Прозвучало по-граждански, по-детски, уязвимо и глупо. Данс тоже нахмурился.       — Вряд ли наши желания валидны в данном случае. Как бы тебя за твою внезапную дистанцированность не начали подозревать. Ты и их должна кормить чем-то.       — Все в порядке, — слабо улыбнулась Нора. — Меня там тоже жалеют.       — Официально? Тебя заморозили?       — Нет, просто не доверяют. Мелкие поручения, минимум контакта. Их директор пытается заработать мне репутацию.       Данс коротко кивнул.       — Понятно. Отлично. Я оформлю тебя через свой сектор и выбью усиление. Средний радиус сейчас проседает. Но будь готова сорваться в любой момент. Институт — вне очереди.       — Всегда готова.       Данс махнул ей рукой на прощание.       Доктор-проктор поспрашивал о том, что случилось, о ее симптомах, осмотрел рану на ее голове, аккуратно и даже очень приятно сгребая волосы у корней. Затем показал четыре пальца. Лучше бы массаж головы доделал.       — Сколько пальцев я показываю?       — Нисколько, док, — зевнула Нора. — Вам их оторвало, вы ампутант. Можно мне морфия, кстати?

***

Gesture No. 2: Absence

      Она вымыла руки, лицо и шею, на большее ее не хватило. Есть не хотелось. О Маккриди она вспомнила только, когда добралась до своей койки в казарме: он разлегся на ней по-свойски, прямо в ботинках, подложив руку под голову. Он не спал и не дремал, а задумчиво глядел на солдат, собравшихся вокруг одной из коек, подозрительно молчаливых, но с глупыми, заговорщицкими выражениями на лицах. Что-то громко звякало за их спинами. Они вдруг заметили Нору, напряглись, замерли, одни напустили на себя беззаботный вид, другие с вызовом сощурились. Нора отвернулась от них. Чуть расслабившаяся и очень уставшая, она милостиво решила простить Маккриди все его гнусности.       — Видишь, такие же люди, как и мы. Мог бы присоединиться к ним. После сегодняшнего мы заслужили.       И чем они это заслужили, провалили операцию и просрали человека? Но она уже упорно нацелилась на мировую с Маккриди.       — Мы с ними не приятели, — он поднял на нее тяжелый взгляд. По его тону она поняла, что примирения он не ищет. Нора вздохнула.       — Убирайся с моей койки, — она пнула его по ботинкам. — Давай, вставай. Я хочу прилечь.       — Я, наверное, хочу продолжать лежать. Что-то спину ломит.       — Сбрендил что ли? Это моя койка. Она закреплена за мной.       — А мне казалось, что мы всем друг с другом делимся…       — Хватит нести чушь. Эта кровать моя. Свали на хрен, — она снова пнула его по ботинкам, затем сильнее по голени, затем толкнула руками в плечи. — Давай уже. Док сказал, что мне нужно прилечь.       Он слез с кровати резко, по-детски демонстративно, сбив локтем лампу со столика. Солдаты за ее спиной снова притихли. Нора сложила часть брони в ящик под койкой, затем села на матрас, чтобы снять ее с ног. Маккриди навис над ней, засунув руки в карманы.       — Отойди, — сказала Нора.       — Что сказал док?       — Что у меня оттек мозга, и что жить мне осталось неделю. Дал мне морфина, поэтому я собираюсь отключиться.       Морфин она вколола из своих запасов — этот придурок при сотрясении его не выписывал. Даже, когда она перечислила симптомы ее старых травм, сделала акцент на сломанной когда-то челюсти, придумала историю о том, как несросшиеся кости не дают ей покоя ни днем, ни ночью — проктор Кейд просто сделал ей рентген. Спросил, точно ли это был перелом, а не смещение мягких тканей, чем бы это ни было. Объяснил, что это могут быть психические боли. Ну, нихуя себе, док, подумала Нора, но спорить или ерничать не стала.       — Нет, серьезно, что он сказал?       — Да ничего не сказал, — пробормотала Нора, стягивая с себя грязный, отвердевший от засохшей крови и пота комбинезон. Она осталась в одном белье, почти не чувствуя холода. Наконец она смогла растянуться всем телом на жестком матрасе, прикрыв глаза. Все стало таким медленным, теплым и тягучим, ее тело, твердое, тугое, как натянутый до предела трос, смягчилось. Она откинула челку со лба — и рука ее была непривычно послушна, плавна и эластична. Словно суставы смазали изнутри. — Вколол стимулятор в разбитую башку, дал ибупрофен. Прокапал от радиации. Ничего особенного.       Вспомнив кое-что, она резко открыла глаза:       — Тебя ведь гуль на землю бросил, с размаху. Мне показалось, что ты тоже головой приложился. Сходил бы к нему на всякий.       — Так уж будут они на гражданского ресурсы тратить.       — Ты все равно, что солдат. Даже без присяги. Данс сказал, что и меня как положено не оформили.       — Ой, да мне-то что от этой информации, — ответил Маккриди сварливо и раздраженно. Он все еще стоял рядом, оперившись на столик. Лампу так на место и не поставил, бунтарь сраный. Нора махнула на него рукой.       — Как знаешь.       — Я знаю, что мог бы сейчас сидеть в баре и принимать заказы. Столько клиентов мог заграбастать, а приходится ходить с тобой.       Нора попыталась дышать глубже, размеренней. Морфий помогал. Она чувствовала себя спокойно, когда ответила ему:       — Ну, ты же не в рабстве, Бобби, друг. Никаких долгов мне отдавать не нужно. Я шутила тогда, если ты не понял.       — Поверить не могу. Я сбежал из дома, ушел из Вашингтона только чтобы вырваться от этих сраных… — он замялся на последнем слове.       — Ты уже выругался. Сказал это слово. Продолжай. Можешь погромче — вдруг тебе кто-нибудь наваляет, и тогда этот день пройдет не зря.       — И теперь я работаю на них. Фактически. Я тебя не понимаю, — он действительно повысил голос. — Что ты делаешь? Ты ведь не веришь в них, в их идеи. Ты используешь их, а они тебя, но сама зачем-то ходишь и пытаешься оправдать что — свою полезность? Подставляешься под удар, рискуешь своей жизнью — ради чего?       — Ради Кэмерона, — пробормотала Нора тихо, спустя какое-то время. В ее смазанном, расползающемся сознании мысль могла быть только звуком, просто обрывком памяти — вялым и глупым. Она закрыла глаза, ее больше ничего не волновало. — Его звали Кэмерон…       Она проваливалась в сон. Может, Маккриди говорил что-то еще, чего она уже не слышала. Думать, формулировать мысль, произносить что-то вслух было лень. В этом не было никого смысла. В этом не было ничего… Вообще ничего. В голове крутилось лишь нелепое: «Какая теперь разница, за что умирать». Сквозь силу, она все-таки пробормотала:       — Я отдам тебе свое последнее жалование. Все, до последней крышки. В моем доме лежит еще — бери, сколько нужно. Спасибо, что прикрывал меня. Уходи.       Какое-то время он молчал, и Нора вдруг оказалась в том здании, еще до взрыва, вместе со скриптором — его звали Кэмерон. Он был тихим, собранным. Молодым и очень серьезным. Она указала ему на стрелка под ними. Легкая цель. Она слышала, что кто-то зовет ее по имени: «Нора. Нора…». Стрелок заметил их, но Нора, ухмыльнувшись, уже доставала винтовку… Затем — взрыв… Нет, нет, черт, она не на крыше, она здесь, на Придвене, с солдатами. Кто-то просто резко схватил ее за плечо. Маккриди, это всего лишь Маккриди… Блядь. Выдернуть человека из дремы так грубо все равно что ударить в лицо. Нора, вздрогнувшая всем телом, на автомате выбросила кулак вперед, Маккриди увернулся, и она только слегка задела его руку. Она пихнула его сильнее, целенаправленней, даже попыталась пнуть ногой.       — Ты че, нахрен, делаешь? — рявкнула Нора. — Отошел от меня!       — Так ты все-таки под морфием? — он послушался, встал подальше, запыхавшийся, как будто действительно дрался с ней. Нора вытащила свою сумку и высыпала на кровать все крышки, которые носила с собой. Считать передумала и просто кинула большую часть горки ему в ноги. Солдаты с интересом наблюдали за этой сценой. Маккриди сжал руки в кулаки, внезапно побледневший, и сказал невпопад: — Я думал, ты специально не отвечаешь.       — Этого хватит, чтобы ты свалил?       — Действительно головой тронулась, — пробормотал Маккриди.       — Да. Это правда.       — Как драматично, Нора. Отлично. Как скажешь.       — Винтокрылы там постоянно отстыковываются. Даже добросят туда, куда нужно. Можешь заплатить им. Сходи ко мне домой и вычти из своего жалования.       — Я не солдат, хватит с меня этих терминов.       — Больше не буду, — Нора отпихнула сумку от себя, снова вытянувшись на кровати.       — Знаешь что… А, ладно. К черту тебя.       Вот так. Все было хорошо. Сердце быстро успокоилось. Морфий продолжил нежно затягивать ее в сон — туда, где все не имеет значения. Во снах — все происходящее лишь сцена. Она будет проигрывать ее, как заученную. Там не страшно. Ей никогда не снились кошмары.       Проснулась она от звуков военного марша, проигрываемого по динамикам. Послушники уже натягивали форму и заправляли кровати. Она проспала почти сутки. Господи. Нора еле продрала слипшиеся глаза. Она вспомнила о Маккриди, резко повернула голову — но его, конечно же, не было. На полу, там, где он стоял — лишь разбросанные ею крышки. Солдаты, если и отщипнули себе что-то, то сделали это незаметно. Может, ее звание действительно что-то значило здесь. Нора вдруг почувствовала, как болит ее хорошо сросшаяся челюсть, ее восстановленные мягкие ткани. Психические боли, сказал док. Нора выпила воды, отдала по-довоенному честь какому-то солдату и стала одеваться.

*** Gesture No. 3: Searching

      Пол пружинил под ботинками. Нора с интересом оглядела помещение: высокие потолки, полустертые разметки под ногами, кольца без сеток. Когда мяч ударился о паркет, звук вышел чистым, и Нора почти вздрогнула. Почему-то вспомнила школу. Хотя она почти не ходила на физкультуру, и баскетбол ее интересовал только как место для свиданий с Нейтом. Матчи она любила. И Нейт тоже.       — Так правильно, мэм? — весело поинтересовался у нее послушник Арнет. Первые разы мяч подпрыгивал слишком высоко, пару раз выбился в сторону. Но он приноровился. — Смотрите.       — Вижу. Теперь попробуй делать это на ходу.       Арнет попробовал — мяч с визгом снова ушел в сторону.       — Да ладно, — рассмеялся Арнет. — Это ведь не обязательно? Я могу просто зажать его руками и подбежать к кольцу?       — Не можешь. Если ты его не отбиваешь, можешь, либо кинуть в кольцо со своего места, либо бросить другому игроку. Вести его заново нельзя и бежать с ним тоже.       — Понятно. Ловите, мэм, — он сделал вид, что собирается бросить мяч в нее.       — Ты стоишь почти у кольца! Бросай!       Арнет бросил, мяч с грохотом ударился о щит — звук взорвался под высоким потолком, ударил в бетон, прошелся оглушительным эхом по всему залу. Боже, это было громко.       — Очевидно, что ты не снайпер, — заметила Нора.       — Ну… Нет, на самом деле я очень меткий. Здесь просто нужно работать с телом… — Арнет поднял мяч, пару раз качнул его в руках, словно подстраивая плечи и корпус под вес и траекторию. — Хорошее упражнение, кстати. Классно бы было устроить такое на Придвене.       — Больше не кидай, — сказала Нора. — Мы, разведка, все-таки должны быть потише. Паладин сейчас прибежит и отругает меня.       — Да ладно. Объект пустой. Что-то, конечно, здесь накапают, но это же обычная берлога какого-то довоенного чинуши. В смысле, — он демонстративно прокашлялся и напустил себя покорный вид, хотя Нора видела, как в уголках его губ собирается насмешка. — В смысле, так точно, мэм. Прошу прощения за несанкционированное использование спортивного инвентаря. Больше кидать не буду. Всю вину возьму на себя.       — Какой ты рыцарь, послушник, — пробормотала Нора, открывая дверь в генераторную. Это жужжание она заслышала еще на входе в зал, оно вело ее за собой, как песня сирены. Мяч снова скрипнул об паркет за ее спиной. Такой простодушный звук. Такой детский.       — Это было смешно, мэм.       — Не подлизывайся.       Нора осмотрела комнату. Все в ней выглядело довольно печально. Она подошла к скелету в серо-бурых клочьях, с ржавым проволочным обручем, все еще опоясывавшим кости таза. Как же Нора ненавидела подъюбники, модные в то время. Вгляделась в череп, пыталась вспомнить лицо, которое она видела когда-то на экране…       Под ногами хрустнуло. Звук почти напугал ее.       — Черт, — она инстинктивно отступила, затем, приглядевшись, наклонилась. Краска сошла с диктофона слоями, один край корпуса был продавлен, другой край совсем разошелся, обнажив внутренности. Нора повернула устройство, провела пальцем по выщербленной поверхности и заметила узкую щель. Внутри поблескивал край голодиска.       «Где ты, золотко? Мне сказали спрятать детей рядом со спортзалом. Ты в порядке? Дети напуганы. Это моя вина. Это я убедила тебя, что нам понадобится все это добро. И смотри, что вышло. Это я во всем виновата. Когда вернешься…       Когда Данс вошел в генераторную, Нора неохотно поднялась со стула. Солдат из нее был так себе, но человек, как ей хотелось думать, был деятельный. Прохлаждаться и слоняться без дела ей было стыдно. Она кивнула на генератор.       — Зашла за блоком. Тебе.       — Я уже давно настойчиво рекомендую пользоваться броней на заданиях, рыцарь. Так что бери себе.       — Я в ней очень неуклюжая. Ты же видел, — и все же она вынула блок и засунула его себе в рюкзак. Продаст Тиграну на худой конец или Клео. Немного подумав, она забрала и голодиск тоже.       — К ней нужно привыкнуть. К тому же, я откалибровал твою достаточно — теперь она должна быть мягче, — Данс оглядел помещение. Его глаза задержались на двух скелетах поменьше, накрытых когда-то какой-то тряпкой, истончившийся со временем. Затем снова вернулся к ней.       — Так это что теперь, приказ? — пошутила Нора слабым голосом. — Ладно, забей. Я дам ей шанс.       — Это не приказ, — сказал Данс спокойно. — Это забота о ресурсе. Ты — мой ресурс. Если не забыла.       Хоть прозвучало это сухо и отстраненно, и упор в интонации приходился именно на слово «ресурс», внутри Норы все равно вспыхнуло что-то смущенное и уязвимое. Она никогда не думала, что ей так польстит дегуманизированное сравнение с каким-то ресурсом или инструментом, хотя она действительно была им — очевидно, приватизированным отныне. Теперь ей предложили роль в чьей-то личной системе. Данс нес за нее ответственность. Кто-то другой был ответственен за нее. За то, что ей делать дальше. За что бороться. В этом все дело? Поэтому она сейчас здесь? Это то, что чувствовал Нейт?       Она хотела пошутить, но в итоге решила позволить этим словам на которое-то время зависнуть в воздухе. Данс, кажется, и сам понял, как это прозвучало, но к его чести, собрался он быстро.       — Формулировка уставная, — добавил он. — Смысл проще: я отвечаю за тебя. И за то, чтобы ты дожила до следующего вылета.       — Я так и поняла, — миролюбиво улыбнулась Нора.       — Состояние? — спросил он. Коротко и по делу.       — Отличное.       Нора вдруг подумала, что была к нему несправедлива. Он не делал ей поблажек, а просто держал в строю. Это было методом его командования. Он был участливым, поддерживающим командиром, привязанным к своим людям. Всегда таким был, просто в другие разы Нора была жестче и неприступнее. Она вспомнила Маккриди и то, как неловко и неумело он проявлял свою участливость. И как она ужасно отреагировала на это — в тот самый, последний раз.       — Периметр проверен?       — Не весь, — ответила Нора сразу, без оправданий. — Из спортзала есть выход в технический тоннель. Узкий ход, туннель частично разрушен. А что у вас? — прокалившись, она напустила на себя деловитый вид. — Нашли что-нибудь? Я по карте почему-то предположила, что это место вроде MEMA, но теперь…       — Все отлично. Административный узел: протоколы ЧС, доступы, коды, маршруты реагирования. Скриптор Коттон уже отсортировала данные. Это удачная точка.       Громкий удар мяча о щит снова прокатился по помещению. Челюсть у Данса напряглась. Он шагнул к проему генераторной и, даже не выглядывая, рявкнул:       — Послушник! Если этот мяч полетит в корзину еще раз — я лично объясню тебе, чем разведка отличается от детской площадки!       Ему ответил тонкий голосок скриптора Коттон.       — Паладин Данс, сэр, прошу прощения! Моя вина! Решила попробовать, не подумала!       — Господи Боже, — пробормотал Данс, покачав головой. — Пора закругляться тут.       — Когда тебе уже вернут Риза? Видела его на Привдене. Пытался поставить мне подножку.       — Рыцарь, — укоризна в его голосе прозвучала формально. — Думаю, дадут к следующей операции. Как только закроют отчеты по «Гладиусу». Мне так же подтвердили нового рыцаря и писца. Хейлин пока что оставили на станции.       — Ничего себе. Вот это усиление…       — Скажешь тоже. Пока его дождешься — синты постареют.       Нора улыбнулась, удивленная шутке от Данса. Она поддержала ее зловещим голосом:       — Или заменят нас всех до последнего…       — Мы ни в коем случае не станем…       Он не договорил. Его слова потонули в диком животном реве, от которого содрогнулось все здание. Пыль с бетонных перекрытий посыпалась Норе в лицо, адреналин ударил в голову, сразу весь, как по команде. Этот рык. Давление заложило уши на мгновение. Она даже не успела поймать взгляд Данса — его шлем сомкнулся слишком быстро, с сухим металлическим щелчком. Визор вспыхнул холодным светом.       — Туннель, — сказала Нора.       — Отлично. Контакт.       Это «отлично» взбодрило Нору как ничто другое.       — Нора, дальняя позиция. Правый сектор. Под потолком — кабельный мостик. Быстро, — бросил Данс на выходе из генераторной. — Коттон — в укрытие! Послушник — за щит, живо!       Коготь смерти метнулся к ближайшей движущейся цели. Удар пришелся вскользь, коготь рассек броню по касательной и отбросил послушника к стойке корзины.       — Живой! — коротко бросил Арнет.       — Фиксирую цель. Нора, позиция!       Она уже двигалась. Лестничный пролет справа — выше уровня зала, с прострелом по центру. Металл дрожал под ногами. Вскинула винтовку, выровняла дыхание. Коленом в бетон. Прикладом в плечо. Она оскалилась в предвкушении. Внизу Данс вышел в центр зала.       — На меня! — рявкнул он. — Сюда, тварь!       Алый луч полоснул по груди зверя, затем снова и снова, очень быстро как из-под автомата. Обожженная кожа почернела. Завоняло паленной шерстью. Несколько импульсов попало в морду — один луч прошелся по скуле, срезал кусок роговой пластины. Взревев, коготь врезался в Данса всем весом, металл его брони скрежетнул, сервоприводы взвыли. Тварь сократила дистанцию, винтовка замолчала, бесполезная в ближнем бою. Хвост хлестнул по полу, и когти щелкнули в сантиметре от шлема.       — Замедляю.       Коготь попытался опрокинуть его, навалился сверху, челюсти щелкнули у самого визора. Гидравликой брони Данс перехватил одну лапу. Развел ее в сторону, сбивая центр тяжести.       — Нора… готовься.       Коготь рвался и бился, пытаясь добраться до визора. Данс шагнул глубже в захват, намеренно давая слабину. Тварь, вскинув морду для укуса, подалась вверх, оголяя шею. Данс успел вдавить предплечье под челюсть, пытаясь удержать зверя на весу.       — Открыт. Арнет, на подхвате.       — Есть, сэр!       Наверху Нора держала прицел неподвижно. Прошептала скорее сама себе: «Жду команды».       — Рыцарь, огонь!       Нора подчинилась приказу. Хоть в этом она была хороша. Первая пуля пришлась под челюстью. Вторая разворотила глазницу и снесла часть черепа. Данс выбрался из-под туши, и без промедления всадил очередь в уже неподвижное тело. В грудную клетку, в основание шеи, в голову.       Какое-то время они все молчали. Затем Данс, запыхавшийся, рявкнул:       — Периметр! Был приказ! Вы что, серьезно?       Они заслуживали слов погрубее. Арнет захохотал, Нора не присоединилась к нему, хотя на мгновение ей очень этого хотелось.

***

Gesture No. 4: Approach

      — Не переживай, — сказала Нора, похлопав паладина по металлическому плечу: он присел на корточки, потому что что-то случилось с приводом левой ноги, и оказался почти на одном с ней уровне. — Новые бойцы будут компетентнее. Вот увидишь. Риз уже хорошо себя зарекомендовал. Наверное. Я видела его только ползающего, стонущего, истекающего кровью…       — Рыцарь.       Нора прикусила язык. Пока они ждали винтокрыл, скриптор Коттон снова попыталась уговорить послушника вколоть в его раны стимулятор. Он отказал ей, как и до этого. Коготь действительно задел его несильно, и послушник боялся, что после стимулятора не останется шрамов. Это был какой-то особенный прикол солдат Братства, поняла Нора. Что-то на армейском. Может, у морпехов тоже такие были. Коттон все равно заставила его оголить верх, чтобы продезинфицировать и перевязать рану, и пока она это делала, Арнет успел игриво подмигнуть Норе. В ответ она попыталась изобразить суровое лицо Данса, но не была уверена, что у нее получилось.       — А мне нравится этот парень, — сказала Нора. — Дерзкий, но идеям вашим предан. Да и Коттон старается. Так или иначе, операция прошла успешно, если мы выжили и даже заняли точку.       Тон у нее был каким-то унизительно-вопросительным, но она ничего не могла с ним поделать. Данс какое-то время не отвечал ей, и она подумала, что он все еще злится. Еще бы не злиться — ему пришлось хватать когтя смерти почти что голыми руками. Нора уже не знала, как перед ним выслужиться.       — Знаешь, а броня действительно очень эффективна в бою!       — Ты сказала «вашим идеям»? — Данс, наконец-то, выпрямился и снова навис над Норой, хоть и без какого-то умысла. Нахмурился скорее задумчиво, чем сердито. Выглядел уставшим. — Это не «наши идеи», Нора. Это твои идеи тоже, разве нет?       Нора уставилась на него.       — Конечно. Абсолютно. Ты в чем-то меня подозреваешь?       Послушник Арнет, сидя к ним спиной, завел высоким голосом, с надрывом, песню:       «Бу-у-у,       Я снова плачу по тебе,       Сижу, вздыхаю в тишине,       Шепчу: «Не верю я судьбе…»       Он попытался приобнять скриптора Коттон за плечи. Данс потер пальцем между бровей.       — Нет. Не подозреваю. Но я хотел бы честного ответа.       — Если ты говоришь, что я дала нечестный ответ, значит, мой честный ответ ты уже знаешь.       — Это не мешает мне хотеть его услышать, — он скривился, как будто они вели сложный философский спор, в котором логика пыталась сама себя укусить за хвост, а Нора настойчиво подталкивала ее к этому.       — И какая тебе будет от этого польза? — спросила она, нахмурившись.       — Никакой. Просто хотелось проследить за твоим ходом мысли, — он кивнул на послушника. — Он ведь тоже пришел к нам не мальчиком. Но был восторженным, как ты и сказала. И все еще послушник. Ты продвинулась быстрее него.       — И на что ты намекаешь? Что я по блату к вам попала? Ничего себе заявление.       Данс издал какой-то звук, похожий на смешок, но Нора не могла сказать наверняка. Она уже слышала, как он смеется — очень мягко. Сейчас же он был напряжен и заточен, словно бритва.       «Бу-у-у,       Пойду пожалуюсь маме я,       Как ты играешься со мной,       Как довела ее дитя…»       — Как ты считаешь, — спросил Данс, все еще странно задумчивый. — Он искренне предан или воспитывает себя так? Подстраиваясь?       — Что это с тобой? — поразилась Нора. — Какие сложные вопросы ты задаешь. Он всего лишь послушник.       — Стандартная рефлексия после операции. С тобой говорить об этом легче всего — потому что ты пришла к нам… Ты знаешь.       — Беспринципной?       — Без энтузиазма. С тобой я не боюсь как-то перенастроить ход твоих мыслей. Заставить сомневаться. В том, что мы делаем, а не в себе. Или во мне — как в командире. Но здесь я проседаю. Можно, скажу кое-что вне протокола?       Нора изобразила бесстрастную холодность, хотя внутри ухмыльнулась в предвкушении.       — Валяй.       «Ты бросила меня у алтаря,       Оставив ждать у церкви зря…»       — Я предложил тебе должность быстро, но все же я сильно сомневался в своем решении.       — Тоже мне новость, — ответила Нора, пожав плечами.       — Нужны были люди, но да, ты сама все это знаешь. Правда в том, что я думаю, что принял отличное решение тогда.       — И на основе чего такие мысли? — она чуть прикрыла глаза, как делала всегда, когда хотела притвориться скучающей. На самом деле, ей стало не по себе.       — Потому что ты устойчивее в своей вере в себя и в свои силы, чем какой-то еще невыслужившийся солдат в вере в Братство. Случись со мной что — ты поведешь за собой остальную группу, потому что ты холоднокровна. Я могу на тебя положиться.       — А я думала, что ты похвалишь меня за какие-то профессиональные навыки, — Нора продолжала притворяться невпечатленной, хотя, на самом деле, слова Данса удивили ее. И ей вдруг резко перехотелось, чтобы ее хвалили. Это тоже ее удивило.       — Вот поэтому я и спросил. Хотел узнать, стоишь ли ты на своем, так же ли непоколебима.       — Я все еще дружу с Ником Валентайном.       Данс ожидаемо скривился, а Нора рассмеялась. Они так и не познакомились лично — и, возможно, это к лучшему. Когда-то она даже писала в штаб, объясняя, что этот синт — бракованный проект Института и угрозы не представляет. Ответа, кстати, так и не получила, и Данс об этом с ней не заговаривал. Только морщился и качал головой — типа, разберется позже. Отсмеявшись, она посерьезнела.       — Против вас я ничего не замышляю.       — Я знаю, Нора. Не хотел звучать подозрительно.       «Бу-у-у,       Вот почему я так реву.       Придет твой день — и ты поймешь,       Как это — плакать «бу-у-у».       — Можно, тоже кое-что скажу вне протокола? — Нора уже приметила точку в небе. Винтокрыл запаздывал, но хотя бы был цел. День определенно задался для их группы.       — Можно.       — Мой отец был военным и хотел, чтобы у него был сын. Девочек в этой сфере он вообще не видел. Меня всегда считал фарфоровой, избалованной, капризной маленькой принцесской. Когда ты в нашу первую встречу назвал меня потенциально хорошим солдатом, я пожалела лишь о том, что он умер до того, как это услышал. Все бы отдала, чтобы на его рожу посмотреть.       Данс усмехнулся. На лице снова проступило привычное, чуть нахмуренное простодушие, которое ей нравилось и которого она боялась одновременно. Вряд ли он понял или когда-либо понимал, что она хотела донести до него. От этого ей стало холодно, липко и противно внутри. Маккриди спросил ее, зачем она это делает. Теперь у нее был ответ. Просто это то, что она делала всегда — лезла всем под кожу. Хотела заслужить все почести мира. Доверие, уважение и да, восхищение тоже — про отца сказала правду, не кривила душой. Данс проникся ей, очевидно, проникся, и она знала, как это сделать. Она сделала это специально.       Но, черт, она не хотела вести за собой его команду, она не хотела всего этого дерьма. Он полагался на нее напрасно. Говорил с ней так, будто она знала, что делает. Будто она опять должна выбирать. Но она не хотела. Не здесь, не в этой системе.       Поэтому, когда они сидели в винтокрыле, вспотевшая от какого-то неясного ужаса, Нора наклонилась к уху паладина, пытаясь перекричать вой турбин:       — Отвечая на твой вопрос: идеология важнее личной опоры — вот как я считаю! Тебе стоит держаться за свою новую команду и за Риза. Они твоя поддержка, твои люди!       — Определенно! — ответил он без промедления. Он умел кричать так, чтобы не нарушать ее личных границ, не наклоняясь к ней и не задевая ее. — Я попрошу записать Коттон в свою команду. Я вижу в них потенциал. Я могу натренировать их.       — Я рада, что тебе дали усиление! — прокричала Нора и подумала: «Теперь я смогу уйти незамеченной. Найдешь себе других собеседников. Воспитаешь их под себя». — Я помогу, чем смогу, но они будут намного полезнее меня.       — Есть еще кое-что, вне протокола. Последнее. Я и так слишком сильно пользуюсь твоей толерантностью к нарушениям субординации. Лучше сказать на Придвене, но там не будет времени.       — Ну?       — В полицейском участке, в толпе гулей, я увидел тебя в той броне, ржавой и старой, но в сумерках было не разглядеть, и на мгновение, не соображая от адреналина, подумал, что ты — рыцарь Уорвик. Хотя тот уже погиб. В отчете я напишу, что ты пренебрегла моей командой проверить территорию полностью — но так же, как и с Уорвиком, контролировать ситуацию должен был я.       Эти слова напугали Нору еще сильнее. Она промолчала, даже отвернулась, чтобы он не увидел ее лица.       — В следующий раз ты выполнишь мою команду безупречно. Я говорю это не для отчета. К солдатам, которые верят в идею, у меня один подход. К тебе — другой. И больше я терять своих людей не намерен.       — Я попрошу увольнительную по прилету, — сказала Нора после долгой паузы. Пожалуй, самое тупое и трусливое, что она могла сказать в ответ на его слова. — Нужно слетать домой. Вернусь быстро. Ничего страшного?       Данс как будто не сильно удивился. Он даже сказал:       — Я так и думал, что попросишь. Все нормально, ты заслужила.       В этот момент винтокрыл, тяжело заваливаясь на крыло, совершил крутой разворот, и Нора почувствовала, как желудок на мгновение подкатил к горлу, а затем все выровнялось. Они поднялись выше плотной пелены смога и облаков, в ту самую точку, где солнце, еще высоко висящее над горизонтом, ударило в открытый проем борта прямой, невыносимо яркой белой полосой. Нора зажмурилась, солнце покраснело под веками, и больше она ничего не видела, только слышала, как Арнет пристает к пилоту с историей про когтя в спортивном зале.       Когда они сошли с винтокрыла, Нора так и не успела снова обратиться к паладину — только черт знает, что она еще хотела ему наговорить. Дежурный у входа на Придвен крикнул ей прямо с верхней палубы:       — Рыцарь Нора! Ваш друг, гражданский сейчас в медотсеке. Просил передать, как прилетите!       Нора даже не успела удивиться тому, как он успел тут раскомандоваться, только пробормотала тихое: «Ого» и бросилась по лестнице наверх, сильно толкнувшись в дверь, а дальше вниз, на нижний уровень.       Он сидел на койке, закатав рукав. Доктор молча зашивал рваную рану на предплечье.       — Ты издеваешься? — выдохнула она, запыхавшаяся.       — О, снайперская элита Братства. Явилась, — он поморщился, когда игла Кейда глубже вошла в кожу, но взгляда от нее не оторвал. Глядел долго и пристально — может, тоже хотел убедиться, что цела. Или и это она себе надумала. В ее фантазиях, походу, все ее обожали.       — А какие сейчас проблемы у людей, которые не хотят пользоваться стимпаками?       — Большинство осталось у тебя в рюкзаке, но рана все равно была неглубокой. Медведица, недалеко от Гавани. Так бы она меня не достала — просто взбесилась из-за того, что рядом с детенышами проходил. Глупая тварь, пока за мной гналась, ее деток шавки грызли. А сюда меня отправили насильно, чтобы я кровью все не заляпал.       — Ничего себе, неглубокая, — сказала Нора, шагнув к кушетке ближе. Его кепка мило лежала у него на коленях, волосы, чуть мокрые, прилипшие к вискам, растрепались, и она еле удержалась от того, чтобы не пригладить их рукой. — Проктор Кейд, жить будет?       — Если перестанет выпендриваться и экономить на своем здоровье, — сказал проктор, как всегда, дипломатичный.       — Спасибо, что подлатал его, док.       — Эй, давай я сам это скажу, если надо будет? — вскинулся Маккриди, но без особого энтузиазма. Нора в этот момент дотронулась рукой до его лба, по какой-то старой довоенной, может быть, и бессмысленной привычке, как будто от температуры тут что-то зависело — и от этого жеста Маккриди умолк, можно сказать, всем телом. Замер, как и слова возмущения, готовившиеся всегда сорваться с его рта. В ответ на что угодно или просто так, от скуки.       В этот момент в кабинет ввалились Коттон и Арнет: она придерживала его, будто раненного, но, наверняка, это ему просто хотелось пообниматься под шумок.       — Вау, тоже коготь? — спросил послушник прямо с порога. — Прикинь, меня тоже в это место цапнул!       — Ты вообще кто? — спросил Маккриди, не очень-то легкий на подъем даже в свои лучшие дни. — В смысле, коготь?       — Да. Бывает такое, — сказала Нора. — Но нас была четверо. Паладин его голыми руками завалил. Он сейчас у Квинлана?       Коттон кивнула, стаскивая с себя послушника на стул. Послушник добавил:       — Он его под прицел рыцаря Норы вывел. Кстати, хорошая у вас винтовочка.       — Эта? — Нора стащила с себя одну лямку, и снайперка повисла возле ее тела.       — Ага. Мощная.       — «Уродище»? Скажешь тоже. Просто коробку под тяжелый калибр сделала, а «намордник» на конце это мне Мак приварил, чтобы плечо бы вылетело.       — Вы назвали свою винтовку «Уродищем», мэм? — почему-то удивилась скриптор Коттон.       Нора немного потрясала ее, чтобы они сами увидели — как она жутко скреплена из разных деталей, отличающихся даже по цвету — темный поцарапанный пластик приклада крепился к станине синей изолентой, а оптический прицел из песочного полимера держался на самодельных кронштейнах, которые Нора однажды выпиливала вручную всю ночь.       — Да, в честь героя из одного романа. Вряд ли вы читали, конечно…       — Разве она не должна тогда называться «Чудовищем»? — спросил Арнет, и Нора уставилась на него во все глаза.       — Да, — пробормотала она, чуть пристыженная. — Но я иронизировала.       — Думаю, что мы с этим закончили, — сказал проктор Кейд голосом человека, теряющего терпение. — Следующий.       — Да там ничего особенного…       Нора потянулась к рюкзаку за крышечками, но Маккриди сделал страшные глаза.       — Тебе тоже помощь нужна или пошли отсюда? — спросил он почти свирепо.       Прежде чем они вышли, послушник Арнет встал перед ней во весь рост и прижал кулак к груди. Он не улыбался, но теперь Нора понимала Данса: она тоже не могла сказать, был ли он серьезен или издевался.       — Было огромной честью поучаствовать с вами в операции, мэм. Буду ждать следующей с нетерпением.       — Это вообще кто? — снова спросил Маккриди, ни к кому особо не обращаясь.       — Мэм, — скриптор Коттон повторила жест Арнета.       — Э-э. Взаимно. Вы молодцы, — стушевалась Нора, затем дернула Маккриди за локоть, чтобы заткнулся.       — Рыцарь Нора, скриптор Коттон! Для отчета! — позвал Данс из кабинета Квинлана.       — Подожди меня снаружи, — сказала Нора Маккриди, подталкивая его в сторону люка.       — Я вообще-то зашел сказать…       — Жди на улице, ладно?       — Слушай, я сюда пешком притопал и чуть руки не лишился, мне нужно просто пару слов сказать, и я пошел.       — Куда? — напряглась Нора. Хотя это был глупый вопрос. Она знала, куда ему нужно идти, и уже давно.       Маккриди как будто немного смутился. Даже глаза в пол опустил, но так, словно от скуки. Все-таки, они были два сапога пара.       — Куда-нибудь. Раз уж ты меня уволила…       — Будь добр, выйди на улицу и покури, еб твою в рот, или не знаю, дуло почисти. Мне только официально отпроситься нужно, пару секунд.       — Отпроситься в смысле…       Но Нора уже забежала к Квинлану.       Когда вышла, в голове гудело от формулировок и сроков. Увольнительную ей дали — сухо и без лишних вопросов. По операции опять особо ни за что не отчитали. Маккриди ждал на палубе, опершись на перила. Сигарету, наверное, уже выкурил, а может даже не одну. Нора уж было собиралась подойти с каким-нибудь дерзким замечанием, чтобы поиграть у него на нервах, как привыкла, но он вдруг так резко перевесился через борт, что все гадкое в ней разом присмирело. Не то, чтобы она испугалась, просто поняла, что он сейчас задумчивее и, наверное, чувствительнее, чем обычно. Поэтому сразу перешла к делу:       — Хочешь слетать со мной в Сэнкчуари?       Он неспешно выпрямился, затем глянул на нее через плечо.       — А ты хочешь?       — Не против, — пожала плечами Нора. — Так что ты собирался сказать мне?       — Мы все равно весь день будем до Сэнкчуари добираться. Тебе прямо здесь все выложить?       — А что? Кабинет одного из моих начальников тебя не смущал. Ты прямо настаивал.       — Я думал, ты либо опять свалишь куда-то, либо закинешься чем-то, либо еще что.       — Ну, сам сказал, что там всего пара слов, так что давай, зачем тянуть.       — Да глупости всякие. Ничего особенного. Просто так тупо расстались, что меня бы совесть замучила, если бы тебя на следующем задании положили. Хотя я ничего такого не сказал и не сделал.       — И зачем бы она тогда тебя мучила?       — Не знаю.       Он замолчал. Через время даже руками развел, мол, ну вот. Вроде все.       — И это все?       — Да, — сказал он мрачно, снова переведя взгляд на горизонт. По тону было ясно, что было что-то еще.       — Ладно, — сказала Нора. Она сделала шаг в сторону, выходя из тени массивной рубки, и в этот момент солнце снова ударило ей прямо в глаза, густым, оранжево-медным лучом, на миг ослепив ее. — Зараза. Вроде зима скоро, а солнце так и продолжает шпарить.       Все ярче, все теплее с каждым днем. Она стащила кепку с головы Маккриди и нахлобучила ее себе на лоб, низко надвинув козырек. Он цокнул языком и забрал ее себе обратно.       — Может, про клиентов зря сказал. Ну, слишком жестко. Ты все еще остаешься самым перспективным моим нанимателем и человеком, который мне очень помог. Очень. Я все еще твой должник, да, но хожу с тобой не поэтому. Не только поэтому. Мне это окупается, и твоя компания нравится, так что я бы не хотел, чтобы ты меня увольняла или прогоняла, как пару дней назад. Или просто скажи все, как есть — может, я тоже тебя чем-то не устраиваю? Я пойму. Но делать это просто из-за злости или еще чего-то мелочного, не стоит. Вот и все.       Нора улыбнулась ему, хотя не видела его лица — солнце все еще слепило глаза. Она зашагала в сторону взлетной площадки, где натружено гудели турбины готовящихся к вылету машин. Ветер здесь был еще сильнее, он пах авиационным керосином и раскаленным металлом. Пилот в тяжелом шлеме возился у открытого двигателя, что-то проверяя в переплетении трубок.       — Слыш, — Нора повысила голос, чтобы перекрыть свист турбин. — В сторону Сэнкчуари-Хиллз сегодня что-нибудь летит? Нам нужно на северо-запад, до самого края.       — Нет, мэм, прямого рейса туда нет. Мы летим звеном через Кембридж. Там разделяемся: часть уходит на юг, часть — патрулировать побережье.       — Кембридж подходит. Когда взлет?       — Через пятнадцать минут отстыковка. Загружайтесь сейчас. Мы идем в графике патрулирования, ждать никого не будем.       Она свистнула Маккриди, но он уже сам подошел и посмотрел на нее, как на больную.       — Я все слышал.       Они какое-то время стояли молча. Нора закурила, предложила Маккриди, и он взял сигарету. Затем, покопавшись в рюкзаке, достал маленькую картонную коробочку, перетянутую скотчем. Нора чуть дымом не подавилась.       — Ого? Пятидесятки?       — Да.       — Мне?       — Завалялись на дне сумки, — сказал он небрежно. Затянулся сигаретой и выдохнул дым в сторону. Нора проигнорировала его слова, потрясла коробку.       — Приятно, конечно, хотя обычно ты мне больше приносил, — она воткнула ноготь в край коробки, перерезая ленту скотча.       — Не за что, Нора, — тут же вскинулся Маккриди. — Крышки-то все у тебя остались! Я и на эту десятку все, что было потратил!       — Я же дала тебя крышек тогда, — сказала Нора мрачным голосом. Пятидесятый калибр — ее новая роскошь, это правда. Маккриди тут же учуял, как зверь, слабость в ее голосе.       — Ага, бросила их в меня. Я помню. Ты, кстати, сама ничего не хочешь сказать мне?       — Типа что, извиниться? — раздраженно бросила Нора. Она докурила до фильтра и сама не заметила этого: кончик обжег ее губу, и она дернулась от боли.       — Не знаю. Просто что-то сказать. Может, ты тогда не хотела, а сейчас созрела?       Конечно, ей хотелось что-то сказать — что-нибудь щедрое, благородное и милостивое, но без сантиментов и сюсюканья, боже упаси. Надо было подумать над формулировкой, отточить ее, как следует. Но Маккриди уже заглядывал ей в глаза с таким наглым, выжидающим видом: «Ну? Что?».       — Я только что с задания вернулась. У тебя было время сочинить свою речь — потрясающую, кстати, очень исчерпывающую — а у меня нет. Я думала, что до Добрососедства придумаю.       — Ты хотела лететь в Добрососедство?       — Ну, да. Чтобы тебя найти. Ты мне кучу времени сэкономил.       — Как мило. Чтобы меня найти…       Нора не стала заострять на этом внимание — нужно было загружаться. В десантном отсеке было, как всегда, тесно и пахло старым железом. Винтокрыл тяжело качнулся, закладывая вираж над Бостонским аэропортом, и начал понемногу снижаться для захода над заливом. Маккриди вдруг подался вперед, перекрывая собой поток ветра, и ткнул пальцем куда-то вниз, в сторону серых пятен между Гаванью Риб и Кантри-Кроссинг. Он что-то сказал, и ей пришлось придвинуться ближе, чтобы разобрать слова сквозь свист воздуха.       — Вон там! — повторил он. — Медведица лежит.       — Ты убил ее? — зачем-то спросила Нора.       — Конечно! А как бы она жила дальше? Без своих медвежат?       Нора резко помрачнела. Если он хотел так пошутить, то шутка вышла паршивой, а если не хотел, то все равно. Через время Маккриди, наверное, и сам понял, как это прозвучало. Он вдруг, уже по своей воле, напялил на нее свою кепку.       — Ты мне все равно солнце загораживаешь, — пробормотал он так, что Нора еле расслышала. Он сидел совсем рядом, его плечо прижималось к ее плечу, и в этом тесном, гудящем пространстве винтокрыла Нора снова почувствовала, как сильно устала, как свинцово тяжело на сердце и на душе. Ей снова захотелось морфия. Позорище.       По высадке она сразу начала говорить: сначала извинилась за то, что была грубой и резкой и за то, что отказывалась делиться с ним своими мыслями. Расчет все тот же: она делает, что скажут — в ответ они помогают ей с Институтом. В чем именно ей нужна была помощь она так и не поняла и действовала на опережение. Все это они уже обсуждали. Потом она сказала, что хочет, чтобы ее заметили. Она всем проигрывала, была посредственным стрелком, никогда не дралась врукопашную, плохо разбиралась в уставе — должно же быть что-то, за что ее могли бы уважать? За инициативу, например. А то, что она за других подставляется — здесь ей пришлось сквозь силы проталкивать слова сквозь зубы, почему-то она не хотела, чтобы они прозвучали наивно — все потому, что Нейт бы так и делал. Он мог подшучивать над своими сослуживцами, спорить с начальством, иронизировать над всем, что происходит — но все в нем было пропитано искренним уважением и верой в то, что он может помочь. И что другие солдаты — тоже. Он бы их не бросил. Он бы не боялся. Он был бы самым лучшим в этом, и она тоже хотела быть лучшей, как он, или хотя бы примерно, как он. Хотя бы чуть-чуть приблизиться к нему. Она случайно сказала: «к нему», как будто к Нейту, хотя хотела сказать: «к этому», то есть к какому-то стандарту. Но она сказала «к нему». И чуть не прикусила язык до крови. Маккриди не был жесток настолько, чтобы подшучивать над этим, но он мог посчитать ее сентиментальной дурой. Этого ей тоже не хотелось. Поэтому, все это сложно. Сложно было сказать тогда, да и сейчас тоже. Маккриди стало неловко, наверняка стало, он молчал какое-то время, обдумывая ее слова, затем сказал:       — Я понимаю.       Нора взглянула на него скептически.       — Нет, правда. Я тут подумал еще. Я так наезжал на тебя за это, а сам-то перед Люси притворился солдатом, чтобы она не узнала, что я — говно. А потом тебя ругал: «ты что, хочешь быть каким-то солдатом?». Глупо получилось. И несправедливо.       Теперь уже и Норе стало неловко. Но не так, чтобы неприятно или стыдно — просто не хотелось, чтобы он называл себя говном. Ей что, нужно было спорить с этим? Возражать? Приводить аргументы? Она так не делала. Поэтому сказала:       — Да ладно, что уж там.       Солнце висело низко над горизонтом — бледный, выцветший диск, который больше не грел, а только слепил, вытягивая их тени далеко вперед, в сторону разрушенного пригорода. Они шли по разбитому асфальту, Маккриди чуть отстал, держа винтовку на сгибе локтя. Нора слышала только размеренный хруст гравия под его сапогами и тонкий свист ветра в пустых оконных проемах придорожных зданий.       А затем, где-то со стороны Лексингтона донесся сухой, трескучий звук — серия выстрелов, а затем глухое эхо взрыва. Маккриди на секунду замер, прислушиваясь, затем привычным жестом проверил, плотно ли сидит магазин в приемнике.       — Давай обойдем, — коротко бросил он, кивнув на полосу пожухлых сосен. — Нет настроения для вечеринок у местных.       — А что не так у тебя с настроением? — спросила Нора игривым голосом. Она вскинула пип-бой, чтобы провести новый маршрут. — Я испортила? Не хотела, конечно, уныния нагонять…       — Ты не нагнала. Все в порядке.       — Теперь и ты разговариваешь со мной так.       — Как?       — Как Данс. Я поэтому и свалила от них. Он слишком меня жалеет.       — Я тебя не жалею. В смысле… Не в плохом смысле, — пробормотал Маккриди угрюмо. — Да и Данса ты в каком-то романтичном свете видишь. Думаешь, он на тебя запал?       Нора рассмеялась. Это последнее о чем она думала, но первое, что пришло ему на ум. Может, он так над ней издевался? Над ее мыслями о каком-то «особом отношении»?       — Конечно, запал. Еще спрашиваешь.       И тут уж пришлось признаться:       — Я себя неловко с ним чувствую.       Маккриди, поравнявшийся с ней, пока она возилась с пип-боем, остановился. Нора посмотрела ему в лицо — выглядел он очень удивленным.       — Правда, запал?       — Да нет, Господи. Бредишь, — помолчав, добавила неуверенное: — Просто мне его самой жалко.       Маккриди рассмеялся. Но это был натянутый смех, почти злорадный.       — Что? — прищурилась Нора.       — Да так. Ничего. Интересно, как бы он к этому отнеся, если бы узнал. Хорош командир, ничего не скажешь. Вызывать у подчиненных жалость. Крутой мужик.       — Знаешь, для такого практичного человека как ты, ты слишком эмоционально вовлечен. Он ничем не заслужил твою неприязнь. Сам видел — он прикрывает нас, заботится. Если это какие-то мужские штучки с эго, не знаю, какой-то там соревновательный момент, то тебе лучше сразу мне сказать или я потом буду использовать это против тебя. Ты меня знаешь.       — А, значит его жалко и вообще он самый лучший, а против меня можно и войной пойти?       — Какое громкое слово. Очевидно, тебя что-то задело, — пропела она нежным голоском и так же мило улыбнулась, как бы показывая: я все фиксирую.       — Меня-то? — криво ухмыльнулся Маккриди. Он какое-то время так и стоял с этой ухмылкой, как будто неловко пришитой к его лицу, потом снова помрачнел. — Так это твой типаж, получается? Мужчины, которых хочется пожалеть и приголубить?       Разговор зашел не туда. Нора могла развернуть тему, отыграться на нем, немного развлечь себя тем, как легко поддается Маккриди на ее провокации — в общем, потешить свое уже женское эго. Но запала не было. Синева над головой стремительно густела, и закатное солнце подсветило края облаков мягким, акварельным розовым цветом. Это было красиво и мирно. Она уже ближе к Конкорду собиралась взять Маккриди под руку, а теперь они как будто опять собрались ссориться. Да и Данс такого не заслужил — быть каким-то триггером и поводом для издевок, пусть и не над ним. Нора покачала головой и сказала уже серьезно:       — Я ведь его никак не обманывала. Никем не притворялась. Своим мужем, если только — но это больше перед собой, неосознанно. Не манипулировала им и так далее. И все равно чувствую, что могу предать в любой момент. Смотря, как дело обернется. Все очень шатко. А он так полагается на меня, ты не слышал, но сегодня он прямо мне так и сказал: «Только на тебя я могу положиться». Зачем он так?       Маккриди, засунув руки в карманы плаща, какое-то время плелся за ней молча. Потом, уже ей спину он сказал:       — Для такого практичного человека как ты, ты как-то слишком эмоционально вовлечена.       — Ты не слышал, что он мне сегодня сказал. Что он увидел Уорвика во мне, когда я приперлась в полицейский участок. Это один из его погибших рыцарей. Я пришла к ним в такой уязвимый момент — дело не во мне и не в нем, а именно в моменте. Я думала, что он возьмет меня с собой в «Аркджет системс», как пушечное мясо, чтобы бросить в пасть врагам, когда будет удобно, но он прикрывал меня и вел себя так, будто я уже его солдат, под его ответственностью. Тебя там не было.       — Ну, прости.       — Нет, я к тому, что ты не видел. Он был уязвим тогда. Поэтому теперь со мной так обращается. Он потерял много своих людей. И я появилась именно в тот момент…       — Так ты думаешь, он вцепился в тебя просто потому, что ты подвернулась под руку, когда у него все летело к чертям? — он остановился на мгновение, проверяя угол улицы, и снова посмотрел на Нору. В сумерках Конкорда его лицо казалось серым.       — Он не вцеплялся.       — Знаешь, говорить такие вещи, как с тем — как там его звали — рыцарем тоже звучит как манипуляция. Ты так не думаешь? Что он привязывает тебя к себе таким образом. Знает, наверное, что ты птица уж слишком вольная. У него самого мозги промыты насквозь. Теперь тебе вливает.       — Он не такой, — возразила Нора, но неуверенным тоном. Она уже думала о том, как она старается, как она лезет к нему душу, а ведь правда: она старалась, но никогда сама не лезла. В смысле, даже не хотела. Хотела ему нравиться, это да, хотелось, чтобы он ее уважал — но ни личных отношений, ни личного доверия, ни, тем более, власти ей было не нужно. В словах Маккриди был смысл. — По крайней мере, он делает это неосознанно.       В Конкорде было тихо. Высокие скелеты домов с провалами вместо окон, напоминающими пустые глазницы, нависали над узкими улочками, отсекая остатки закатного света. Нора вдруг вспомнила про свой план взять Маккриди под локоть, но, наверное, момент был упущен. Кожа головы зачесалась, она хотела запустить руку в волосы и вдруг поняла, что на ней все еще кепка Маккриди.       — Че встали? — спросил он, увидев, как она замешкала. — Идем?       — Идем. Конечно, — она не пошевелилась. — Про типаж ты серьезно так думаешь?       — Нет, — сказал он. Развернулся и зашагал вперед, вглубь Конкорда, прибавив ходу. Его фигура в выцветшем пыльнике сливалась с тенями разрушенных зданий. Норе пришлось притопить, чтобы нагнать его. Они миновали Музей Свободы. Впереди, за последними руинами города, уже проглядывала черная полоса леса и знакомый изгиб дороги, ведущей к мосту. Над верхушками пожухлых деревьев высился ржавый силуэт ракеты «Рэд Рокет». Через время, Маккриди все-таки добавил:       — Немного думаю. Это правда?       — Про мой типаж? — Нора обрадовалась ходу его мыслей. С чистой совестью, она все-таки взяла его под руку. Он ничего на это не сказал, только напрягся, как будто, еще сильнее. — Несчастные мужчины? Не знаю. Нейт не был таким.       — Вот и я про это подумал. По твоим рассказам о нем такого впечатления не сложилось.       — Значит, у меня нет типажа, — сказала она миролюбиво, и потянула его за локоть ближе.       Весь остальной путь она рассказывала ему про их поход в убежище мэра. Про послушника и скриптора, про то, как они хорошо поладили. Про когтя тоже — нет, это не правда, что паладин его голыми руками завалил, но да, им пришлось немного потискаться. Коготь был небольшим, подросток, наверное, или недоразвитый. Нора рассказала, что хорошо постаралась — две пули и обе в цель. Хорошая школа. В ответ на комплимент Маккриди молча покачал головой. Тогда она сказала: жаль, что тебя там не было. Одиноко было. Она соскучилась. В этот раз Маккриди фыркнул, насмешливо, но мягко, а затем, уже у моста вдруг потянул ее в сторону, в высокую, сухую траву у обочины. Нора, не ожидавшая рывка, едва не споткнулась, продолжая крепко держать его за локоть, но Маккриди решительно вытащил руки из карманов, и ей пришлось его отпустить. Он молча наклонился, почти скрывшись в зарослях, и Нора замерла, наблюдая, как он что-то ищет в этой спутанной, колючей гуще. Когда он выпрямился, в его руке был зажат пучок центроцвета. Нора рассмеялась.       — Подожди, — сказал Маккриди. Он сделал еще пару шагов вглубь, сорвал несколько стеблей дикой моркови с их мелкими желтыми соцветиями и добавил их к синим чашечкам. И протянул ей, с кривой дерзкой ухмылкой, как бы показывая, что ему самому смешно от того, что сделал. Нора приняла цветы со смешенными чувствами. Хотела разыграть издевательскую сценку «ой, это что, мне», но потом почему-то передумала и просто поднесла их к носу, потому что так, наверное, и предполагалось поступать с любым букетом. Пахло горькой травой. Иногда она из этих цветков варила себе чай — он тоже был горьким, но это была приятная горечь, как у чая, который она заваривала себе до войны. «Для хорошего сна», как гласило на упаковке. Тогда она в это не верила. Да и сейчас тоже, но варила все равно.       — Интересно, на что это ты намекаешь? — протянула Нора делано-задумчивым голосом.       — Значит, ни патроны, ни цветы… Что же все-таки трогает твое сердце…       Нора поморщилась, как от плохой шутки. Но когда они снова вышли к мосту, она прижала букет к боку, а свободную руку сунула в карман пыльника Маккриди. Там, в скрытом от ветра тепле, их ладони соединились.

***

Gesture No. 5: Holding

      У входа в Сэнкчуари глухо рокотал насос, перегоняя очищенную речную воду в старый, изъеденный ржавчиной накопительный бак. Нора кивнула в сторону бака, и Маккриди кивнул в ответ. Какой-то мужчина, которого Нора стала видеть совсем недавно, наливал в бутылку воду; он был полуголым, видимо, сам только что мылся. Он махнул им рукой, когда уходил, на прощание. Когда они подошли ближе, и Маккриди стал расстегивать свой плащ, Нора мягко, и как ей показалось, чувственно дотронулась до его руки.       — Сначала я.       — Что, не вместе? — спросил он удивленно, уже привыкший к их общему, упрощенному быту.       — Нет, но ты можешь смотреть, — сказала Нора, стараясь не звучать соблазнительно. Потому что это было бы слишком. Она не была соблазнительницей. Маккриди пожал плечами, мол, как знаешь, припизднутая. Веселись, развлекайся. Сам он сел на огромный, покрытый склизким мхом бетонный блок, торчащий из земли у самой воды, и достал сигареты.       Он как-то сказал, что не любит воду. Нора отнеслась к этому с пониманием. Ну, еще бы. Если от нее болеешь, то о какой любви может идти речь. Но он сказал, что вообще ее не любит, в смысле само ее ощущение, то, как она «липнет» к телу. Нора тогда чуть у виска не покрутила, затем подумала: тоже объяснимо. Он ведь никогда не знал ни соленой прохлады моря в знойный день, ни горячей, пахнущей лавандовой солью, ванны в промозглый день, ни ощущения мягкого халата на распаренной, скрипящей от чистоты коже. И все такого, чего она могла бы перечислять до бесконечности (в уме у нее всегда был наготове список вещей, которых она лишилась). В любом случае, заставить мыться она его не могла, ведь он не был ее рабом или ребенком, к тому же она сама воняла как брамин большую часть времени, если не хуже, но когда появлялось возможность — нужно было ею пользоваться. Обычно, Нора просто делала это сама, даже в радиоактивных водах, когда становилось совсем невыносимо, просто подзывая его к себе: давай быстрее, за компанию, нет времени, вот мыло. Очень настойчиво, чтобы он не успел опомниться. Поэтому, когда появился повод, им вдвоем стало легче. Маккриди больше не нужно было отстаивать свою телесную неприкосновенность, а Норе терпеть его отстаивания.       Маккриди никогда не делал из наготы, своей или ее, особого события. Не отводил и не задерживал взгляд, смотрел отвлеченно, мельком, и в этом не было ничего кроме глухого раздражения, как от бытового неудобства. Он действительно не любил воду. Раздевшись, Нора встала под струю воды, и с трудом подавила желание прижать ладонь к вялому напору, чтобы обрызгать его. Она сама не знала, зачем решила мыться отдельно — может, хотела, чтобы он смотрел, хотя это было расточительно. Но скоро наступит зима, солнце перестанет нагревать воду в баке и тогда уже будет не до этого. Ей хотелось попробовать. В этот раз. Закончив, она потянулась к комбинезону.       — Уже одеваешься?       — А ты предлагаешь ждать тебя голышом? Холодно же.       — Я предложил бы тебе вместе помыться, чтобы быстрее вышло, но теперь-то уж что.       — Я бы все равно не пошла так через весь Сэнкчуари. Ни за что.       — Ясно.       У Норы все еще был шанс притвориться, что у ее идеи был смысл: она села на место Маккриди, прикурив сигарету, развернувшись к нему всем телом. Чужая нагота ее никогда не впечатляла, но что-то было в этой неприкрытой, буквально, уязвимости, не жалостливое, но нежное. В густеющих сумерках проступили первые звезды — и в этом неярком свете Нора все равно могла разглядеть бледную, тощую задницу Маккриди, небольшую россыпь прыщиков на его лопатках и веснушек на плечах. И грубые, неровные стежки, скреплявшие новую рану, вокруг которых расплывалась краснота. Нора поморщилась, словно почувствовала эту стягивающую боль сама.       — Давай вколем стимпак? — предложила она, уже потянувшись к карману рюкзака. — Больно, наверное.       — Да не, ерунда. Притом, сначала швы снять надо. А то врастут еще в кожу. Знаем, проходили.       Он немного дергался, будто вздрагивая от капель и, если смущался, то делал это почти незаметно. Почти. Его шея покраснела, лицо — Нора видела его лишь мельком, сбоку — покраснело тоже. Нора выдохнула тихий смешок. Маккриди тут же вскинулся:       — Че смешного? Холодно же. Как будто сама не знаешь, что так бывает.       Нора рассмеялась еще сильнее.       — Ты про что? Я вижу только твою спину, дурачок. Дай посмотреть, что там такое. Не стесняйся.       — Отвали, Нора, — пробормотал Маккриди с улыбкой в голосе. — Подай штаны. Трусы надевать?       — Как хочешь, — ответила Нора загадочно.       Пыльник он так и не надел, свернул его в руках, прижав к себе, с некоторым трогательным вопросом в глазах.       — В разрушенный дом? — он кивнул в сторону конца улицы, еще необжитого, точнее необжитого после войны. Он имел в виду «в их дом». Там он стоял — груда деформированных эмалированных панелей, напоминающих смятую консервную банку. Крыша из металлической черепицы рухнула внутрь, сложившись гармошкой, перегородив центральный вход, но между двумя перекошенными стальными листами остался узкий лаз. Внутри, в бывшей спальне, уцелел островок чистого пола, защищенный от ветра устоявшимся углом стального каркаса — именно там они и разложили спальник, который впитывал в себя едкую металлическую пыль. На эту взвесь, казалось, у Маккриди развивалась аллергия. Он чихал, не переставая, одновременно умиляя Нору, но так же сбивая настрой. Она покачала головой.       — Давай ко мне.       — А, ясно. Так бы и сказала, — ответил он скучающе и тут же попытался накинуть на себя свой плащ. Нора снова дотронулась до его руки.       — Не так уж тут и холодно. Давай не тратить время.       Маккриди вздернул бровь и все-таки спросил:       — Так мы будем трахаться сегодня или нет?       Нора улыбнулась ему «той самой улыбкой».       — Не ругайся.       Маккриди сглотнул и потер затылок.       — Ладно, — сказал он громко, затем, будто смутившись своего голоса, неловко прокашлялся. Нора взяла его за руку, погладив большим пальцем костяшки, и потянула за собой.       Ночь действительно выдалась по-весеннему теплой; октябрь становился похож на себя только тогда, когда проносился мимо прохладным дыханием ветерок, пахнущий дымом, сырой почвой и маслянистыми грибами. В доме напротив тихо играл приемник, но на улице уже никого не было. Нора первая зашла в свой дом, и в темноте врезалась во что-то тяжелое и металлическое.       — Черт, — прошипела она, хватаясь за ушибленное колено.       — Говорил же тебе, — пробормотал Маккриди, выставив руку вперед, чтобы самому не впечататься в стальной нагрудник. — Поставь ее хотя бы в угол, а не прямо у порога. Когда-нибудь она нас пришибет, даже не двигаясь.       Разряженная силовая броня стояла в прихожей как немой страж, заслоняя собой половину прохода. Без ядерного блока это была просто пустая оболочка, тяжелое, пахнущее машинным маслом пугало, которое она выставила здесь специально.       — Он встречает гостей, — сказала Нора.       — Ну да. Очень гостеприимно. Настоящий уют Содружества: ржавое железо, синяки на память…       — Это та, в которой я пришла в участок.       — Опять мы о твоем Дансе…       Вместо того чтобы свернуть к их старой с Нейтом спальне, где в лунном свете темнел расколотый деревянный каркас широкой кровати, она потянула Маккриди в соседнюю комнату. Там, на полу, лежал широкий матрас, застеленный чистым, но грубым армейским одеялом. Нора чаще всего ночевала именно здесь: среди теней старой детской мебели, которая в полумраке казалась почти целой. В углу все так же стояла пустая люлька Шона. Маккриди остановился на пороге, оглядывая комнату. Его взгляд задержался на низком столике, где все еще лежала раскрытая детская книжка с пожелтевшими страницами. Нора посмотрела на люльку, потом на Маккриди.       — Тебе кажется, что это странно? — спросила она шепотом.       — Странно, конечно, — ответил он, и в его голосе послышалась мягкая, хриплая честность. — Но странное же не всегда плохо, верно?       — Наверное. Иди сюда.       Он приблизился, невысокий, совсем чуть выше ее ростом и с такой же тонкой талией, которую Нора обхватила руками, прижимая к себе ближе. Жест вышел покровительственным, собственническим. Даже чуть грубым. Она ждала смешка или какого-нибудь едкого замечания, но он молча и быстро прижался губами к ее губам. Его дыхание уже было тяжелым. Затхлым и табачным. Губы были обветренными, а язык горячим. Нора почувствовала, как кольнуло внизу живота. Она погладила руками его бока, медленно провела вверх по ребрам до груди; сухая острая кожа пальцев цеплялась за жесткую ткань его рубашки. Она лениво, почти ласково провела по плечам и ключицам, пока ладони не замерли у самого горла. Из какой-то внезапной, острой вредности Нора резко дернула его за воротник на себя. Маккриди подался глубже, его язык толкнулся в ее рот с каким-то болезненным напором. Его ощутимо повело — он вдруг стал пугающе податливым и мягким в ее руках. Весь обмяк, отдавая контроль так легко, как это делало ее собственное тело под морфием. На контрасте с ним, она вдруг поняла, как сжата и напряжена сама, скручена и перекручена, как тугой узел, как мелкий зверек перед ударом. Господи. Ей бы хотелось развязаться. Ничего умнее, как застонать в голос, ей не придумалось, и Маккриди улыбнулся, не разрывая поцелуя. Улыбнулся — на мгновение — а затем лизнул ее внутри. Нора не касалась кожи на его шее, но через сжатый кулак, через сопротивление жесткого воротника чувствовала, как быстро и тяжело бьется его сердце. Его пульс отзывался в ее предплечьях. И немного между ног. Она чувствовала свое собственное сердцебиение именно в этом месте. Маккриди оторвался от ее губ, чтобы вздохнуть, и именно в этот момент Нора чуть надавила на него, отстраняя.       — Что? — спросил он, задыхаясь. — Почему?       — Принеси радио из спальни. На всякий случай.       Маккриди рассмеялся в голос — приятно знать, что хоть кому-то здесь весело.       — Какая ты стеснительная.       Она хотела огрызнуться, потому что ее действительно смущало собственное смущение, но он вдруг развел ее руки в стороны и влажно чмокнул под челюстью.       — Сейчас.       Пока его не было, она разделась до белья. Медлить не хотелось — каждое мгновение тишины возвращало ее к мыслям о люльке в углу. Волосы на затылке были неприятно влажными — она случайно намочила их, когда мылась у бака, и теперь пара холодных прядок липла к шее. Маккриди зашел в комнату, прижимая к боку старый радиоприемник, и на мгновение замер, рассматривая ее. Нора не дала ему времени на очередную шутку или что-нибудь еще — перехватив преемник, она щелкнула тумблером и вывернула громкость. Сквозь треск помех и белый шум прорвался тягучий голос Магнолии:       «Спаси меня, слышишь, сердце спаси,       Не дай мне разбиться — меня удержи.       Забери меня, милый, я знаю одно –       В тебе эта сила, спасенье мое».       Как забавно, подумала Нора. Это была та самая песня. Та, что звучала в «Третьем рельсе» в ночь их знакомства, когда Нора, поехавшая от выпивки, боли и отчаянья, выложила последние крышки за контракт с кем-то, кого даже разглядеть не могла. С каким-то придурком. Полным ослом.       — Эта та самая песня, — сказала Нора вслух. Она замерла, повернув голову к радио, вглядываясь в покачивающуюся стрелку частот. Маккриди зацеловывал ей шею. Он прижался к ней, уже сам обхватив ее талию, и Норе казалось, что руки его подрагивали. — В смысле, она исполнила несколько песен в тот вечер. Но эта мне запомнилась. Я пыталась выйти из бара, когда она вдруг решила заговорить со мной — пожалела что ли. Она мне показалось такой утонченной. Словно из моего времени. Я спросила, откуда она, а она не сказала. Мол, все ответы в ее песнях. Я тогда подумала вообще про все ответы…       Маккриди чуть прикусил кожу, и Нору пронзило короткой, злой искрой боли. Она зашипела сквозь зубы. Он отстранился, рвано и горячо выдохнув ей в шею, и тут же прильнул снова, зализав укус. Боль утонула в тяжелой волне возбуждения, накатившей и разбившейся, все еще жестокой, все еще опасной. Нора сильнее наклонила голову, подставляясь под его язык и зубы.       — Я попыталась… попыталась найти там что-то… Хоть что. Если песней можно сказать, откуда человек… В общем, я поняла все буквально и надеялась услышать пророчество о своей судьбе. О Шоне, о Нейте, о том, как жить в этом мире…       — Нора, — негромко позвал Маккриди. Его дыхание коснулось ее щеки.       — Но это была просто глупая песня о глупом страстном романчике. В ней ничего не было, — закончила она шепотом, жестко взяв его за подбородок, чтобы поцеловать. Маккриди вдруг сам отстранился, и какое-то время просто стоял и глядел на нее в этой темной комнате.       — Не во всем нужно искать смысл, знаешь ведь? Не во всем он есть.       — Я еще не настолько отчаялась, чтобы так думать, — отшутилась Нора. Она не стала говорить, что все еще, будто по привычке, ищет в словах песен какой-то знак, какой-то ответ на вопрос, который даже сформулировать не может. Вздохнув, она резко опустила руку на его эрекцию — руке сразу же стало горячо. Маккриди ткнулся лбом ей в подбородок и замычал, будто сбрасываясь до каких-то своих заводских настроек.       — Мне всегда было интересно, — сказала она, погладив его. — Каково это, быть внутри кого-то.       — Боже, — рассмеялся Маккриди. Свободой рукой Нора потянулась к пуговицам на его рубашке. Одна пуговица, вторая. Зачем он застегнулся на все? Ткань расходилась, открывая его кожу — горячую, все еще немного влажную, пахнущую мылом. По правде говоря, ей было немного весело. Маккриди попытался помочь ей разделаться с оставшимися пуговицами, но руки его не слушались.       — Штаны, — подсказала Нора, и он тут же принялся вытягивать ремень из петель на поясе. — Ну так что? Расскажешь?       — Что? — спросил он, дезориентированный. Металлически вжикнула молния — он уже расстегнул ширинку.       — Каково это быть внутри кого-то?       — Ты всегда так много болтаешь… — кое-как приспустив штаны, он сунул руку ей под майку и сжал грудь.       — Ну так как?       — Не знаю. Не знаю, как описать это чувство.       — Попробуй, — она дотронулась до него сквозь белье. Надавила на мокрое пятно, где ткань стягивала набухшую головку. Маккриди простонал что-то невнятное, его горячая, потная рука на груди сжалась сильнее, сминая соски.       — Что-что?       — Это как… Не знаю. Это просто тесно, тепло и хорошо. Очень хорошо. Невозможно хорошо. Иногда кажется, что… Не могу объяснить…       — Попытайся.       — Как будто не хочется, чтобы это заканчивалось. Хочется, чтобы это не заканчивалось. Хочется быть внутри все время…       — Где приятнее всего чувствуется?       — Там, где сейчас трогаешь, — он резко выдохнул, когда она сильнее нажала на головку. — Хорошо, потому что ты этого хочешь тоже. Потому что ты меня впустила.       — Ты чувствуешь власть? Когда берешь меня. Ты чувствуешь, когда я под тобой, что имеешь право на это, право на меня?       Маккриди удивленно рассмеялся.       — Я просто хочу, чтобы ты не передумала. По-моему, это самая бессильная позиция на свете.       — Не прибедняйся.       — Хочется даже поблагодарить тебя, — он потерся носом о ее скулу. — Не знаю, странные мысли…       — Исчерпывающие, — ответила Нора без сарказма.       — А ты сама, когда меня трахаешь, чувствуешь это?       — Трахаю как? Ты же сверху.       — Я по-другому чувствую. Даже сейчас, словами…       Нора стянула с себя трусы, и липкими от его смазки пальцами дотронулась до себя. Маккриди, с отвисшей челюстью, наблюдал за ее движениями. Как она раздвигает бедра, открывается ему. Рука, все еще сжимавшая ее грудь, дрогнула, ослабла — и снова сжалась, уже почти болезненно. Другой рукой он сжал и разжал член.       — Нравится? — спросила Нора.       — Да, — ответил он. За музыкой его было еле слышно.       — Нравится, что я так много болтаю?       — Да.       — Хочешь трахнуть меня?       — Боже, Нора, да.       В этом что-то было. Мольба, стон и согласие. Нора убрала его руку с груди, сняла с себя майку. Дотронулась до его нежной, горячей кожи на члене, и он прикрыл глаза. «Блин», пробормотал он, задыхаясь. Он сжал себя еще раз, а затем позволил ей сделать то же самое.       — Тебе стоит говорить мне это почаще.       — Что? Блин? Я могу говорить это почаще. Блин. Вот блин…       — То, что ты хочешь меня. А какие еще ругательства тебе разрешены?       — Какая же болтливая… Не знаю. Блин, черт.       — Святые угодники?       Он рассмеялся, запрокинув голову. Нора несколько раз жестко провела рукой по чуть изогнутому вправо стволу, почувствовав, как смазка из приоткрывшейся головки, склеила ее пальцы. Когда она сжала яйца, Маккриди застонал, заглушив дрожащий голос Трэвиса из приемника.       — О господи… Ладно, я скажу «святые угодники». Когда буду кончать…       — Прошу, не надо, — улыбнулась Нора в ответ. — Прошу.       — Как красиво ты просишь…       — Только не вздумай привыкнуть… — ее перебили поцелуем. Его язык лизнул ее. Между ног у нее набухло, давление от возбуждения пульсировало и тянуло почти болезненно. Нора нежно прикусила его губу, когда потянула обоих на матрас. Она встала на четвереньки, потому что тело было напряжено, и ей хотелось прогнуться в спине, словно кошке. Но Маккриди, выпутавшись из штанов, лег на бок. Оперся о здоровое плечо. Позвал ее:       — Иди ко мне. Давай так. Не против?       Нора даже успела прокрутить в голове воспоминания последних дней: они вообще когда-нибудь трахались на боку? Но она была не против. Она легла к нему спиной, и он рывком притянул ее за бедра вплотную, уткнувшись носом ей в затылок. Его сбившееся дыхание щекотало нежную кожу рядом с ухом. Нора выгнула спину, прижавшись задницей к его тазу, член влажно мазнул ей между бедрами. Маккриди замер на секунду, прильнув губами к родинке на плече, затем приподнял ее ногу и вошел. Поначалу он был осторожен и едва проникал внутрь. Нора чувствовала, как его жар просачивается сквозь ее спину, через каждый позвонок. Его лобковая кость упиралась ей в поясницу. Он согнул ногу в колене, поставил стопу на матрас. Его таз приподнялся, меняя угол, и Нора ахнула, когда он вошел снова, на этот раз глубже, размашистей. Она завела руку за спину, опустила на его бедро, почувствовав, как напрягаются мышцы под горячей кожей. Тогда она с силой сжала его ягодицу, подталкивая внутрь, и он простонал что-то невнятное.       — Еще… — попросила она.       Он не ответил. Просто положил ладонь ей на низ живота, и большим пальцем надавил там, где чувствовал себя изнутри. Толчки становились все короче и жестче. Ее дыхание сбивалось, когда она пыталась что-то сказать.       — Да, — проскулила она. — Давай…       Его бедро влажно хлопало по ее ягодице. Он целовал ее плечо, мокро, жадно, почти кусая. Потом шею, там, где бился пульс. Нора запрокинула голову, подставляясь ему, открываясь для него. Он лизнул ей за ухом и что-то прошептал, но она не разобрала слов. Нора стиснула его ягодицу сильнее, впиваясь в кожу ногтями. Он вошел резче, и она, не сдержавшись, вскрикнула.       — Так хорошо? — прошептал он ей в шею. — Тебе нравится?       — Да. Не останавливайся.       Одна его рука держала ее грудь. Его пальцы сжимались и разжимались в такт движениям. Другой рукой он попытался погладить ее бедро, но получалось рвано — он был слишком возбужден, чтобы быть нежным. Он опустил руку, чтобы надавить на ее клитор. Не так умело, как ей хотелось, но старательно. На мгновение, он замедлился, и его мокрые губы коснулись ее уха.       — Я хочу тебя. Я хочу тебя, Нора. Хочу все время.       Он отпустил ее грудь и нашел ее руку. Его пальцы вцепились в ее пальцы. Нора зажмурилась, как от боли — от нежности или от страсти.       — Каждый раз, когда ты рядом, я хочу быть в тебе. Ты знаешь это?       Нора не знала, но она кивнула. Не могла говорить.       — Я чувствую. Как ты сжимаешься. Давай, — он выдыхал слова сквозь зубы. Толчки стали беспорядочнее. Нора тихо ахала от каждого его движения, внутри все скручивалось, напрягалось, давило, как рана, которая никак не могла открыться. Его пальцы давили на нее сильнее. Она подалась всем телом назад, заставляя его войти до упора. Затем еще раз. Они как будто сталкивались друг с другом, а изо рта вылетали стоны боли.       — Нет, — выдохнул он. — Нора, я сейчас…       — Выходи, — прохрипела она. — Эр-Джей…       Он простонал ее имя, когда выходил. Кончил себе на живот и ей на поясницу. Нора почти задохнулась от их резкого разрыва, от пустоты и от холода. Она зажмурилась — слишком ярко горело под веками. Слезы подступили к горлу. Слишком быстро. Слишком быстро.       «Нора, Нора», повторял он, как в бреду, задыхаясь. Она все еще сжимала его руку.       — Я здесь, — сказала она. — Все хорошо.       Его судорожное дыхание рвало тишину. Затем он вдруг сполз ниже. Губами прошелся по ее пояснице — там, где осталось его тепло. Перевернул ее на спину. Поцеловал белый мягкий живот, и Нора вздрогнула. Маккриди уткнулся носом во влажные, светлые волосы на лобке, поцеловал его. Затем лизнул. Раздвинул ее языком.       — Я тоже здесь, — прошептал он в ее кожу. Нора выдохнула сквозь зубы. Медленное мокрое движение от входа до клитора выбило из нее короткий всхлип. Она была напряжена, как никогда в жизни. Сжатая до предела пружина. Он лизнул снова. Круговым движением облизал клитор — и она дернулась бедрами. Он замер на секунду, потом вошел языком внутрь. Нора выгнула спину, пальцами впиваясь в его волосы, когда он просунулся до упора, насколько мог. Рана, которая не могла прорваться, пульсировала и требовала выхода. Когда он всосал ее клитор, казалось, что-то раздробилось в ней. В глазах потемнело, ей стало хорошо, очень хорошо, но одновременно с этим — больно.       Нора всхлипнула. На самом деле. Она заплакала. И ничего не могла с этим сделать. Слезы заливали ее лицо. Но она даже устыдиться этого не могла. Она уже плакала при Маккриди, он один только видел, как она плачет, так что можно, при нем все можно.       Он поднялся к ней, почти лег на нее, прижимаясь губами к ее мокрому, красному, опухшему лицу. Он нежно обхватил ее затылок ладонью.       — Как же больно, — прорыдала она, зарываясь в его шею.       — Уже не больно, Нора, — шептал он ей в ухо, удерживая в своих объятиях. — Я здесь, я с тобой, ты не одна, сейчас не больно…       И вдруг, на мгновение, ей показалось, что боль действительно отступила. Всего лишь на мгновение, всегда лишь на одно мгновение она почувствовала, что ей не больно.

***

Gesture No. 6: Release

      Она сходила помочиться за домом, а когда вернулась, Маккриди уже разворачивал промасленную тряпку с полосками вяленого оленьего мяса внутри. Пахло дымом и солью, но не затхлостью. Этому научил ее Маккриди — пропитывать ткань животным жиром, чтобы мясо не размокало и не плесневело. Он так же открыл две бутылки пива, Нора сразу же сделала долгий жадный глоток, и даже теплота жидкости ее не смутила.       — Меня от пива пучит, — сказала она, вытирая рот запястьем. — Так что это на твоей совести.       — Как будто я не знаю, — сказал Маккриди. — Ты вообще сегодня ела?       — Нет, — поняла Нора. Она перекусила чем-то ранним утром, до того, как отправится в бункер мэра. — На стрессе я не чувствую голода.       — То есть вообще никогда.       Она пожала плечами.       Нора чувствовала себя очень сонной и, может, почти довольной — если бы не боль в ногах и челюсти, которая нарастала с каждой минутой. Она пришла не сразу. Какое-то время, после того как они отпустили друг друга, Нора лежала на матрасе расслабленная, тяжелая, теплая и взмокшая. Было приятно, и сонливость накатывала тихой волной — спокойной, сладкой и мирной, совсем как в детстве, когда она еще могла заснуть у телевизора с мультиками. Но сейчас она не уснула. И, казалось бы, не смогла. Ноги ныли все сильнее.       Ели они молча. Чокнулись бутылками, будто отмечали что-то, затем каждый погрузился в свои раздумья. У Норы они были о боли. И о чем-то тревожном, но пока еще неясном, неосознаваемом. После ужина она снова легла на матрас и позвала к себе Маккриди. Он лег так же сзади, приобняв ее.       — Скажи мне что-нибудь милое, — попросила вдруг Нора.       — Милое? — Маккриди молчал какое-то время. — Ну, ты очень красивая.       Нора фыркнула.       — Нет, скажи что-то неочевидное, неожиданное для меня.       — Ты хорошо стреляешь.       — Ты специально что ли?       — Очень меткая.       Нора тяжело вдохнула. Маккриди погладил ее по руке и еще немного помолчал, как будто задумавшись.       — Неочевидное значит… Знаешь, когда ты меня наняла, я и правда немного надеялся, что тебя шальная пуля прибьет. Вроде и я не виноват, и сделать ничего не мог, и сам жив остался. Ты, когда про Море сказала, я подумал: «Блин, нет. Я умру вместе с ней. Это полная фигня».       — Мило, — процедила Нора сквозь зубы.       — Но я, как ты сказала, практичный человек. Мне же лучше, если наниматель выживет — значит, есть шанс, что еще потом наймет и заплатит. Так что я не хотел твоей смерти. Не так, чтобы сильно.       Нора перевернулась на спину, закинув руку за голову. Маккриди чуть пошевелился, чтобы дать ей больше места. Он принялся поглаживать выступающую кость на ее бедре.       — Правда потом, когда мы ночевали в «Медцентре», я помню… Вся сморщившись, ты расстегнула комбинезон. Так медленно и аккуратно, как будто тебе было больно. Я еще тогда подумал: «Ранили ее, что ли». А потом увидел пятна на майке. У тебя вот здесь потемнело, — он очертил пальцами ее соски. — Удивился я тогда знатно. И еще что-то почувствовал… Ну, не жалость, я знаю, что тебе не нравится, когда жалеют, но, типа, такое было чувство: «Надо бы ее сберечь. Не хотелось бы, чтобы она умирала».       — Потому что я была кормящая мать? Знаешь, беру свои слова назад. Это не мило. Это пиздец как странно.       Маккриди рассмеялся ей в плечо.       — Ну, а я думаю, что мило. Мы потом все равно долго не ладили, но мне не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось. И в этот раз не из-за денег.       «А из-за своей жены», подумала Нора, но вслух сказала:       — Ясно. Когда я попросила чего-нибудь милого, я имела в виду другое. Типа, что ты просыпаешься раньше и еще долго лежишь без движения, чтобы случайно не разбудить меня. Если я, например, заснула на твоей руке.       — Я так не делаю.       Нора резко развернула к нему голову, прищурившись.       — Не делаешь?       Маккриди вредно усмехнулся, прежде чем ответить.       — Ну, иногда бывает…       Когда она уже решила, что он заснул, он вдруг пробормотал:       — Мне нравится просыпаться с тобой. Нравится, что мы живы.       Нора ничего не ответила. Она лежала, а сон ускользал от нее. Все дальше и дальше. Воздух в комнате стал густым, свежим и сырым. Он давил на легкие, набухал влагой, словно вот-вот должен был пойти дождь. Ноги горели, как в огне, а про себя она думала: «Хочешь сказать, что это твое? Что ты заслужила это? На что надеешься, глупая девка? О чем ты мечтаешь? Ты просто дура, у тебя ничего нет и никогда не будет. Разве мы уже это не проходили? Помнишь, чем все закончилось?». Эти слова просто вспыхивали в ее голове, у них даже не было голоса. Их словно лезвием выводили внутри ее головы, новые шрамы поверх старых. Линии повторяли взбухшие и сморщенные слова. Одни и те же. Снова и снова. «Ты все потеряешь. Ты все потеряешь. Ты все потеряешь».       Она могла бы заснуть сама. Она это понимала. Не сразу, измучившись, поверхностно и тревожно, но она могла это сделать, стоило только потерпеть. Вместо этого, она встала с матраса, подтянула сумку за лямку к себе и вышла в свою гостиную. Достала морфий, сняла колпачок с иглы и ввела себе в руку. Потом вернулась к Маккриди.       «Да, это правильно. Сделай умное дело — сдайся. Это все на что ты способна. Сдайся, Нора».       Нора выдохнула. Жар растекся по плечу, спустился к лопатке, тягуче и плавно, как топленое масло. Она чувствовала, как расслабляются мышцы — одна за одной, как будто их отключали. Челюсть отпустило. Она даже не заметила, когда перестала сжимать зубы. Мир перестал давить. Слова в голове стали расплывчатыми, неразличимыми. Она все равно сказала: «Отвали».       Прежде чем провалиться в сон, она вдруг подумала, что у этих слов мог бы быть голос Келлога. Подумала, что сейчас обращалась к нему. «Я не просто ширнулась. Я заставила его замолчать».       Проснулась она от того, что свет резал веки — бесцеремонно и наотмашь. Похоже, вопреки ее ночным прогнозам, дождя не случилось. Солнце заливало комнату, подсвечивая каждую трещину на мебели, полу или стене. Все было раздолбано. Как и все в ее жизни. Маккриди рядом не было. Она вытянула руку и погладила вмятину на матрасе, последний след его тела. Вылез из-под нее, не разбудив — может быть, сон был слишком крепким под морфием, может, она не обнимала его сегодня ночью. Пахло пылью. И немного плохим кофе — она вдруг услышала приглушенный голос Кодсворта с кухни. Наверное, Маккриди был с ним. Нора подобрала майку, завалявшуюся в ногах. Рюкзак она как будто кинула — он лежал рядом с матрасом, вещи из него повыпадали. Нора подняла голодиск, задумчиво повертела его в руках. Затем потянулась к своему пип-бою.       «Где ты, золотко? Мне сказали спрятать детей рядом со спортзалом. Ты в порядке? Дети напуганы. Это моя вина. Это я убедила тебя, что нам понадобится все это добро. И смотри, что вышло. Это я во всем виновата. Когда вернешься… Погоди, малышка проголодалась. Ш-ш, доченька, все хорошо. Не плачь, мама здесь. Слушай, когда вернешься, давай уйдем отсюда. Пусть забирают этот дом. Он нам не нужен. Люблю тебя. До встречи».       Нора не успела опустить руку, когда в проеме показался Маккриди. Он нес две надтреснутые кружки, от которых поднимался пар. Кофе, который теперь варил Кодсворт, вонял кошачий ссаниной. Маккриди был без рубашки, в солнечном свете отчетливо виднелась грубая, стянутая темными нитками рана на плече. Солнце ударило ему по глазам, и он сощурился.       — Кто это? Опять эти довоенные бедолаги? — он подошел ближе и поставил кружки на столик. Книжку с картинками он прикрыл с такой трогательной нежной осторожностью, будто боялся, что она рассыплется. Положил ее на комод, задержался взглядом на названии. — Ты себя измучаешь, подбирая каждый их хнык. Они все умерли. Всем было страшно. Делов-то.       — Не строй из себя прожженного циника, — она не стала напоминать ему, как он чуть не расплакался в детской заброшенного приюта. Было утро. Ей было лень. — Я знала эту женщину.       — Правда? — удивился Маккриди. Нора взяла кружку и отхлебнула с нее. Поморщилась.       — Блядь. Как будто пепла туда насыпали.       Маккриди отставил мизинчик в сторону, когда отпивал.       — Да, как будто по бразильской плантации ударили ядерным снарядом, — ответил он жеманно.       — Смешно, — буркнула Нора. На самом деле, это было смешно. Обычно он шутил плоско и ниже пояса — откуда вдруг такое изящество? Откуда он вообще знал про плантации, про мизинчик? — Это была жена мэра, Кларис. Я ее вживую не видела, только ее мужа. А ее по телевизору. Красивая была женщина.       — Проиграй еще раз, — заинтересовался Маккриди.       Нора нажала на кнопку воспроизведения. Она не знала, зачем ему это. Когда запись проигралась до конца, он спросил:       — Они там и остались?       Нора кивнула.       — Стрем, — резюмировал он.       Нора кивнула с большим жаром.       — Наверное, ты прав. Я пиздец как устала от этих историй. Везде одно и то же: семьи разлучены друг с другом, супруги, возлюбленные, родители с детьми — все разлучены. Всем плохо и страшно. Все умирают поодиночке. Что за херня? Почему я не слышала и не встречала хоть одну историю со счастливым концом? Сил моих нет, — она сделала быстрый и большой глоток, жидкость обожгла ее рот. Она поморщилась и посмотрела на Маккриди: ну, говори, что был прав. Что слушать все эти записи — только соль на раны сыпать. Но Маккриди молчал, отвернувшись к окну.       — Конечно, они проебались. Не такие они с мужем были и ангелы. Я все понимаю. Но я бы хотела, чтобы у них все срослось. Даже на мои деньги. Тебя еще не тошнит от моей сентиментальности? — добавила она уничижительно, сама раздраженная своим нытьем. Вот до чего она докатилась — сама готова «оплатить» чужое счастье, лишь бы знать, что оно существует. — Наверняка, тошнит.       — Нет, — сказал Маккриди задумчивым голосом. И посмотрел на нее. Внимательно и ясно. Как будто только что примерил ситуацию на себя. Нора смутилась:       — Что?       — Да так, ничего, — он прокашлялся. — Я просто тут подумал…       — А, ясно, — Нора оставила кружку на столике и потянулась к комбинезону.       — Нет, послушай. Я тут подумал. Что у тебя все может быть по-другому. Ты понимаешь?       — Не совсем, — сказала Нора, но внутри у нее все похолодело.       — Слушай, я знаю, что не о таком ты мечтала. Знаю, что с твоим ребенком стремно получилось. И что я не твой муж. Но эта история может пойти по другому пути, — он снова прокашлялся и опустил взгляд на свои руки. — Ты можешь бросить Братство и Институт, и всю эту чушь. Мы можем уйти отсюда. В столичную пустошь для начала, а затем куда хочешь. Я знаю, что я не твой муж, и не о такой вообще семье ты мечтала, но мы можем попробовать. Я могу постараться. Правда, могу.       Нора вздохнула и снова опустила на матрас всем телом. В ушах шумело, голова немного кружилась, особенно в этом положении. Наверное, морфий еще действовал. Она не сильно разволновалась от его слов. Стало чуточку неуютно, но и все на этом.       — Ты ведь знаешь, что я не могу, — сказала она спустя время. — У меня уже были такие мысли. О том, чтобы оставить Шона в покое. И Братство, и эту войну. Подумала еще, а почему, собственно, я не могу это сделать? Наверное, виноват какой-то культурный миф о неистовой силе материнской любви — так мне показалось. Мол, я могу вести себя и думать только так, как предписано, как положено всем матерям. Но нет. Я правда не могу, не могу не любить его. Я пыталась. Но я не могу, и этого не объяснить словами. Если это не биологический, то точно ментальный тупик. Не собираюсь разбираться в этом. Просто все так. Ничего не поделаешь.       Маккриди молчал. На тумбочке едва слышно шуршало радио. Звук был выкручен почти на ноль, превращая мелодию в невнятный, жестяной шелест. Слов было не разобрать. В луче солнца медленно кружилась пыль. Как будто застряла в этом свете навсегда. Нора вдруг подумала, что нужно было сказать кое-что еще. Самое неприятное. Чтобы все не вышло из-под контроля. Чтобы она не мучилась — как мучилась с Дансом.       — Тебе, наверное, не стоит обо всем так думать, — сказала она. — Не стоит привязываться ко мне. В этом смысле. Ты понял, в каком.       — Я понял, — сказал Маккриди глухо.       — Твоя история все еще может закончиться хорошо. Ты можешь уйти к сыну. Я тебя не держу, правда. Я справлюсь сама.       — Я знаю.       Нора еще полежала какое-то время, затем встала, чтобы, наконец, одеться. Она повернула ручку громкости — блеющий голос Трэвиса стал слышен и различим. Маккриди тоже стал одеваться. Нора снова скользнула взглядом по покрасневшему стежку у него на плече.       — Как твоя рана? — спросила она.       — Нормально. А как твоя? — в его голосе просквозило что-то жесткое. Нора недоуменно дотронулась до лба — на месте пореза была лишь чуть сморщившаяся кожа.       — Нормально. Я, кстати, так и не поблагодарила тебя…       — Ничего себе.       — За то, что вытащил меня из-под удара.       — Да ладно. Не за что. Всегда готов помочь. Всегда готов вытащить тебя из-под удара, — его голос, уже без всякого сомнения, стал сварливым и грубым. Наверняка, обиделся на нее. — Из-под пуль, из-под обломков, откуда угодно. Даже, если ты каждый раз делаешь вид, что тебя там и не было. Что нечего было вытаскивать.       — Что это еще значит? — нахмурилась Нора.       — Ничего, — буркнул он. — Так какой план? Что делаем дальше?       Она не хотела, чтобы он обижался на нее. Не хотела, чтобы он расстраивался. Все получилось так же, как с Дансом — это ведь она инициировала контакт. Первой предложила ему переспать. Она его запутала. Снова все она.       Но с другой стороны — теперь она как будто была на месте Данса. Она зависела от него больше, чем думала, все-таки он был ее командиром. Маккриди зависел от нее. Так обычно и случается. Они все в этой каше, непонятно, где руки, где ноги. Это минное поле. Всегда есть шанс на неверный шаг, шанс на то, что проебешься. А над всем этим — ее мотивы, смыслы, желания. И они все об одном, только об одном.       — Я просто хочу, чтобы все в итоге закончилось хорошо. У всех нас, — сказала Нора.       — Много хочешь.       — Наверное, — она улыбнулась ему, а он отвернулся.       — Не все, что важно, можно спасти. По себе знаю.       — Но я все же попытаюсь.       — У Братства все и так будет хорошо, можешь не сомневаться. И без тебя справятся.       — Наверное, ты прав. Но они действуют слишком грубо. Слушай, у меня есть идея…       Она рассказала ему о ней. И о том, как много в Институте ученых, которые могут пострадать незаслуженно. О том, что Братство не будет принимать во внимание ее личные отношения с сыном. Ей нужно действовать тоньше. Она вскинула руку с пип-боем и поставила отметку в районе Банкер-Хилла. Им всем нужно действовать тоньше. Эти люди, странные люди, живущие под землей, знают кое-какие вещи о тонкой работе — о шпионаже и всем таком. Они могут пригодиться. Стоит встретиться с этим их агентом, который предложил работу в обход приказа своего начальства. Стоит послушать, что они могут ей предложить. Помимо расшифровки чипа. Выговорившись, она уставилась на него. Мол, что думаешь?       — Ты — босс. Я пойду за тобой, как и всегда.       — Даже если крышек не заработаем?       Маккриди зевнул и ничего не ответил.       «Боже, я в одной, Боже, я в двух, Боже, я в трех, Боже, я в четырех,       Боже, я в пятистах милях от дома!»       — Говорила же, — она кивнула на радиоприемник. — Полная бессмыслица эти песни.       Маккриди лишь кивнул с рассеянным видом. Понятное дело, ему эти слова ближе, чем ей. Его дом ближе, чем ее. Нора не знала, завидовать ему или сочувствовать.       — Идем? — спросил он.       Они вышли наружу. Воздух ударил в лицо — влажный, но теплый, пахнущий осеней сыростью и дымом. На площади несколько человек возились у разобранного генератора. Кто-то тащил ящик с консервами, кто-то чинил забор из старой арматуры. Она заметила Стурджеса, разговаривающего с Кодсвортом, и приветливо махнула им рукой. Престон стоял на сторожевом посту у входа в город, его лазерная винтовка висела на ремне через плечо, и он придерживал ее другой рукой, словно ребенка под задницу. Он кивнул Норе.       — Уходите?       — По делам, — ответила Нора.       — Слушай, там твоя подруга, Кейт вроде? Кажется, она не слишком хорошо себя чувствует. Помощи не просит и отказывается, если ее предложить.       Черт, эта Кейт. Нора еще не придумала, что с ней делать. Взять ее послушником в собственной отряд? Ее вдруг повеселила эта мысль. Прямо-таки обрадовала. У нее что, может быть собственный отряд? Интересно, это так же радовало Данса? Намеренно-беззаботным тоном, она сказала:       — Кейт такая. Она просто скучает. Дай ей работу и познакомь с кем-нибудь. Организуй им свидание, в смысле. Например, со Стурджесом. Он классный парень, скажи?       С этим вопросом она обратилась уже к Маккриди. Тот ничего не сказал. Только сильнее нахмурился.       Уже на мосту, Нора обернулась. Дом, где они ночевали, выглядел снаружи еще более хлипким и уродливым — фасад покосился, краска облупилась до безобразия, все прогнило, заржавело, и стекол в рамах не было — только листы фанеры в гостиной, прибитые гвоздями. Это ее дом отныне? Она не знала. Она не знала, вернется ли сюда. Выживет ли.       — В пятистах милях, в пятистах милях, в пятистах милях, в пятистах милях, Боже, я в пятистах милях от дома, — напевала Нора себе под нос.       — А как зовут того агента? — подал голос Маккриди. Он шел справа, проверяя землю под ногами, винтовку на груди, весь такой молчаливый и собранный. — Того, к кому мы идем. Лысого и самого странного?       Их путь лежал на восток. Дорога тянулась между обгоревших машин, мимо высохших деревьев, покосившихся столбов, оборванных проводов, и выцветших, поржавевших дорожных знаков, стрелки которых давно никуда не указывали. Нора увидела у обочины пробивающийся сквозь асфальт центроцвет, и подумала: тот букет. Остался в доме, брошенный на диван. Она так и не поставила его в вазу. Ничего не сделала. Просто оставила его там. Она вспомнила, как они шли, держась за руки. Нора протянула руку и осторожно коснулась пальцев Маккриди, как будто боялась, что он отдернет. Маккриди не посмотрел на нее. Но его пальцы сжали ее ладонь на секунду. Затем они отпустили друг друга. Поежившись, Нора сказала:       — Дикон. Его зовут Дикон.