День проклятого Валентина

В подвале мэрии, переоборудованном под личную лабораторию, пахло озоном, формальдегидом и чем-то сладковато-приторным — возможно, глюкозой. Стены здесь были выложены белым кафелем, который Сиригион собственноручно драил каждое утро, но пятна от старых экспериментов проступали сквозь стерильную поверхность желтоватыми разводами, похожими на синяки. Сиригион стоял у длинного металлического стола, заваленного колбами, пробирками и хирургическими инструментами, разложенными с педантичностью одержимого. Коралловые волосы были сегодня заплетены в сложную косу — он выглядел как падший херувим, который решил заняться биохимией. Светло-красный хирургический халат был расстегнут, под ним виднелась белая рубашка с закатанными рукавами, испачканная чем-то фиолетовым у самого локтя. Он смотрел на колбу с мутноватой розовой жидкостью, которая слабо фосфоресцировала в ультрафиолетовом свете ламп. — И зачем я это сделал? — спросил он сам у себя, и голос его прозвучал непривычно тихо — без обычной высокомерной нотки, без грубого приказа. Жидкость переливалась, пузырилась на дне колбы, и Сиригион вдруг понял, что не может вспомнить, какое именно вещество добавил третьим по счёту. Записей он не вёл. Вёл ли он вообще записи последние три дня? Он провёл пальцами по виску, чувствуя, как под кожей пульсирует усталость. Вчера была операция — двенадцать часов у хирургического стола. Позавчера — заседание городского совета, где он, как мэр, подписал бумаги о поставках медикаментов. Сегодня ночью он не спал. И теперь эта сыворотка. — Отец, — раздался тихий голос справа. Сиригион медленно повернул голову. Там, на табурете, который был для них слишком высок, сидели двое. Один — с белыми глазами, похожими на молочные стёкла, в которых отражался свет ламп, но не отражалось ничего человеческого. Он всегда выглядел как маленький ангел, что выпал из витража церкви. Зелёные волосы нимбом рассыпались по плечам, и он улыбался — той спокойной, всепрощающей улыбкой, от которой у Сиригиона иногда начинала ныть грудная клетка. — Ты создал нечто прекрасное, — сказал белый. — Посмотри, как она светится. Она словно… признание в любви, застывшее в стекле. — Чушь, — рявкнул второй. Его глаза были чёрными, как нефть, как дыра в мире, и в этой черноте не было ничего, кроме насмешки. — Он сделал это, потому что не знает, куда себя деть. Потому что власть — это скучно, когда не с кем её делить. Потому что даже мэр, хирург, создатель нас с тобой, боится одиночества. — Я не боюсь, — сказал Сиригион, и его пальцы сжались на колбе так сильно, что костяшки побелели. — Проверь её, — сказал белый мягко, как уговор. — Ты же хочешь узнать, работает ли она. Ради науки. — Проверь, — усмехнулся чёрный. — Ради хаоса. Сиригион посмотрел на сыворотку. Розовую. Пульсирующую. Похожую на жидкое сердце. Он взболтал колбу. Перламутровая жидкость закружилась в смертельном вальсе. Он улыбнулся — криво, одними уголками губ. — Хорошо. Сегодня день всех влюблённых. Самое время посеять хаос. Он налил сыворотку в три небольших стеклянных флакона, спрятал их в карман халата и вышел в город, оставив детей играть со скальпелями.

***

Утро 14 февраля выдалось холодным и сырым. Отель-«королевство» Баунселии сиял тёплым фиолетовым светом из окон, и на каждом столике стояла маленькая вазочка с живыми розами — королева лично обошла все номера перед рассветом, чтобы расставить их. Она была такой всегда: заботливой до изнеможения, улыбчивой до боли в скулах, доброй до тошноты. И она не смеялась. Никогда. Потому что если она рассмеётся… — Привет, Банбан! — крикнул кто-то с порога. Сиригион, только что вошедший в кофейню, быстро юркнул за высокую фикусную пальму в углу. Из-за горшка с растением было отлично видно весь зал. Банбан сидел за столиком у окна. — Ты знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — я думал купить новую игру, только какую? Напротив него сидел Набнаб. Он вообще никак не отреагировал. Только медленно поднёс чашку с чёрным кофе к губам и сделал глоток. — Есть предложения, паук? — добавил Банбан, наклоняясь вперёд, — ты же хотел игру на двоих? Или всё таки скачаем Поппи? — Только не твои хорроры, — сказал Набнаб без злости. — Отвергаешь? Тогда предлагай! И они посмотрели друг на друга. Всего на секунду. Но Сиригион, прятавшийся за фикусом, заметил, как взгляд Набнаба задержался на лице Банбана чуть дольше, чем это необходимо. Как Банбан на мгновение перестал улыбаться — не потому что расстроился, а потому что его лицо расслабилось, открывая что-то настоящее, что он обычно прятал за шутками. «Идеально», — подумал Сиригион. Он достал колбу из кармана. Жидкость всё ещё светилась, хотя и слабее, чем в лаборатории. Он огляделся. Официантка — девушка с фиолетовыми волосами и вечно сонным лицом — как раз несла поднос с двумя тарелками: рисовые шарики с начинкой для Банбана и овощной сэндвич для Набнаба. Сиригион двинулся к стойке. Он был мэром. Он был хирургом. Его руки не дрожали, даже когда он вскрывал грудную клетку. И сейчас они не дрожали, когда он, проходя мимо подноса, ловким движением — почти незаметным, почти изящным — капнул по три капли розовой сыворотки на каждую тарелку. Официантка ничего не заметила. Баунселия, стоявшая у стойки и раскладывавшая салфетки в форме сердечек, тоже. Сиригион вернулся за фикус. Ждал. Банбан и Набнаб ели. Молча. Размеренно. Иногда обменивались фразами — «передай салфетку», «у тебя соус на подбородке», «заткнись, Банбан». Ничего не изменилось. Ничего. Совсем. Сиригион ждал десять минут. Двадцать. Полчаса. Банбан пошутил про что-то там молодёжное, Сиригион не разбирается в этом. Набнаб огрызнулся. Банбан рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову, и на секунду Сиригион увидел, как уголки губ Набнаба дёрнулись вверх. «Они уже были влюблены», — понял Сиригион. Осознание пришло не как вспышка, а как медленное, тягучее разочарование, которое опустилось на плечи тяжестью невыспавшегося человека. Он провёл рукой по лицу. Сыворотка не сработала потому, что нечего было активировать. Или сработала, но просто подтвердила то, что уже существовало. — Дрянь, — прошептал он. — Не дрянь, — раздалось прямо над ухом. Сиригион чуть не подпрыгнул. Рядом, на корточках, прижимая к груди коричневого кота с чёрными глазами, сидел Джестер. Зелёно-фиолетовые волосы торчали во все стороны, как будто он только что проснулся, а его чёрные глаза сияли тем особенным безумием, которое появляется у человека, который слишком долго шутит в пустоту. — Киттизавр, — сказал Джестер, поднимая кота выше, — скажи дяде, что он всё делает правильно. Кот мяукнул. Это прозвучало как «иди ты в жопу», но Джестер воспринял это как одобрение. — Видишь? — он улыбнулся Сиригиону так широко, что стало видно все зубы. — Даже Киттизавр верит в тебя. — Что ты здесь делаешь? — процедил Сиригион. — Живу. Баунселия сказала, что сегодня бесплатный кофе для всех, у кого есть сердечко. — Джестер похлопал себя по груди, где на фиолетовой рубашке был приколот бумажный розовый кружок с неровными краями, явно вырезанный детскими ножницами. — Я сам сделал. Красиво? — У тебя нет сердца. — Есть! — Джестер обиженно надул губы. — Просто оно своеобразное. Что ж, хирург, правда ли что ты... Киттизавор спрыгнул с рук и побежал к выходу, и Джестер, издав возглас «Киса, стой!», рванул за ним — прямо в спину Шерифу Тодстеру, который только что вошёл в кофейню. Тодстер был сама невозмутимость. Коричневые волосы аккуратно зачёсаны, шляпа сидит идеально, золотая звезда на груди сверкает так, будто её только что отполировали. — Джестер, — сказал он ровным голосом, когда шут врезался в него и оба чуть не упали. — Ты нарушаешь общественный порядок. — Я не нарушаю, я создаю! — Джестер поправил волосы и сделал шаг назад. — Ты просто не умеешь веселиться и смотри где стоишь. — Веселье не входит в мои должностные обязанности. Сиригион смотрел на них. Идеальные подопытные. Джестер — который любит всех и которого никто не любит. Тодстер — который ненавидит Джестера. И если сыворотка не сработала на тех, кто уже был влюблён, то, может быть, она создаёт любовь там, где её нет? Он вытащил колбу. Осталось чуть больше половины. — Простите, — сказал он, выходя из-за фикуса с улыбкой, которую отрепетировал за годы политической карьеры. — Тодстер, Джестер, не хотите ли кофе? За счёт мэрии. Они обернулись одновременно. Джестер — с восторгом. Тодстер — с подозрением. — За счёт мэрии? — переспросил Тодстер. — За счёт мэрии, — повторил Сиригион. — В честь праздника. Он подошёл к стойке, заказал два американо и, пока Баунселия отвлеклась на звонок, капнул сыворотку в оба стакана. Подал лично. Джестер выпил свой американо залпом, даже не поморщившись от горечи. Тодстер пил медленно, маленькими глотками, не сводя глаз с Сиригиона, наверняка думая:"Отравлено? Не отравлено? Отравлено! Не отравлено!" — Джестер, — сказал Тодстер внезапно, и в его голосе появилось что-то новое. Что-то мягкое. Что-то почти нежное. — Ты… ты в порядке? Джестер замер. Даже дышать, кажется, перестал. — Что? — спросил он. — У тебя волосы растрепались, — Тодстер протянул руку и поправил зелёную прядь за ухом Джестера. Очень осторожно. Очень бережно. Как будто боялся сломать. — И под глазом синяк. Кто тебя ударил? — Никто, я упал с лестницы. — Какой лестницы? — Которую я сам поставил. Чтобы пранкнуть Банбана. Но он не пришёл. И лестница упала. И я упал. И было смешно. — Это не смешно, — сказал Тодстер, и его голос дрогнул. — Ты мог разбиться. Сиригион стоял в двух шагах и чувствовал себя свидетелем чего-то неправильного. Сыворотка сработала — это было очевидно. Но она сработала как-то… не так. Тодстер, который всегда был спокойным как удав, теперь смотрел на Джестера с такой тревогой, будто тот был хрупким цветком, а не взрослым мужчиной, который только что пытался убить себя лестницей ради шутки. Джестер, в свою очередь, не сопротивлялся. Он смотрел на руку Тодстера, лежащую на его плече, и его лицо медленно менялось. Сначала непонимание. Потом растерянность. Потом — что-то похожее на страх. И наконец — крошечная, робкая улыбка, которой Сиригион никогда раньше не видел на лице шута. — Ты… ты серьёзно? — спросил Джестер. — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Тодстер. Они смотрели друг на друга. В кофейне стало тихо. Даже Баунселия, вернувшаяся к стойке, замерла с полотенцем в руке. Сиригион сделал шаг назад. Потом второй. Потом развернулся и вышел на улицу, оставив дверь открытой. Холодный воздух ударил в лицо. Февральский ветер трепал волосы. — Странно, — сказал он вслух. — Очень странно. Ну что ж, эксперимент продолжается.

***

Через несколько часов около особняка сэра Дададу. Сиригион знал эту пару слишком хорошо. Сэр Дададу и Королева Баунселия когда-то были… не то чтобы счастливы, но терпимы друг к другу. Пока Дададу не решил, что власть важнее любви, а Баунселия — что её «Королевство» важнее его амбиций. Они расстались громко, с битьём посуды и разделом детей. Сейчас они сидели в гостиной Дададу. Напротив друг друга. Между ними — пустой стол, на котором стоял лишь графин с водой. Повод для встречи был дурацкий: подписать бумаги о совместном воспитании. На деле же они просто не могли друг без друга, но ненависть уже проросла слишком глубоко. — Ты опоздала на двадцать минут, — холодно сказал Дададу, не снимая чёрных очков. — Кстати твои «дети» опять разрисовали стену в моём крыле. — Это твои дети тоже, — ответила Баунселия. — И если бы ты уделял им время, а не пытался отжать власть у Сиригиона, они бы не искали внимания такими методами. — Не смей учить меня воспитанию, женщина. — Ах, не смей?! После того, как ты забрал их и даже не дал мне попрощаться? Сиригион, который «случайно» зашёл в гостиную под предлогом обсуждения городского бюджета, незаметно капнул зелье в графин с водой. — Не хотите выпить? — предложил он, разливая воду по бокалам. — За примирение. — Мы не миримся, — синхронно ответили Дададу и Баунселия. Но выпили. Потому что в горле пересохло от споров. Эффект был мгновенным и пугающим. Дададу замер. Медленно снял очки — впервые за многие годы. Его фиолетовые глаза, обычно скрытые за тонированными стёклами, смотрели на Баунселию с такой тоской, что Сиригиону стало не по себе. — Ты похудел, — сказала она. — Ты тоже, — ответил он. — Я не худела. — А я похудел. Повисла тишина. Не та напряжённая, которая была минуту назад, а какая-то другая — мягкая, как одеяло. — Я ненавижу себя за то, что позволил тебе уйти. Баунселия всхлипнула. И — о ужас — улыбнулась. Не той вежливой, дежурной улыбкой, а настоящей, со слезами. — Дададу… эти мальчишки. Они такие же упрямые, как ты. — Они будут жить с нами. — Это был не вопрос. — Вместе. Баунселия кивнула. И, не сговариваясь, они взялись за руки поверх стола. Сиригион попятился. На этот раз зелье сработало идеально — стёрло старые обиды, оставив только то, что было в начале. Но почему-то хирургу стало… мерзко? Нет. Скорее, завидно или всё-таки мерзко? — Чёрт, — выдохнул он, выходя в коридор. — Я что, делаю добро?

***

Фламбо стоял под фонарём и ждал. Его синие кудри развевались, жёлтые веки поблёскивали в свете, а на губах застыла мечтательная улыбка. Рядом с ним, скрестив руки на груди и барабаня пальцами по локтю, стояла Банбалина. Она была в белой блузке и чёрной юбке — строго, учительски, даже здесь, на улице, в четырнадцатое февраля. Белые волосы были стянуты в высокий пучок, розовый бант сидел идеально ровно, как будто его приклеили. Чёрные глаза с розовыми тенями смотрели на Фламбо с выражением, которое балансировало между раздражением и чем-то более тёплым. — Ты опять забыл, — сказала она. — Что забыл? — спросил Фламбо с искренним недоумением. — Цветы. Я просила тебя купить цветы. Мы идём к моим родителям, а у тебя нет цветов. — А зачем цветы? — Затем, что у моей мамы день рождения. — Сегодня? — Фламбо округлил свои чёрные глаза, и в этом было что-то детское, почти невинное. — Я думал, у неё день рождения летом. — Летом у моего отца. У мамы — в феврале. — А, точно. — Он улыбнулся, широко и беззаботно. — Ну, прости, я забывчивый. Ты же знаешь. — Знаю. — Банбалина вздохнула. — Поэтому и бешусь. Сиригион подошёл к ним. В руке он держал две маленькие бумажные коробочки с конфетами — он взял их в ближайшем магазине, пока никто не видел. — Фламбо, Банбалина, — сказал он. — С праздником. Угощайтесь. Он протянул коробочки. Фламбо схватил свою с радостью щенка, которому бросили палку. Банбалина взяла свою с подозрением. — Это не опасно? — спросила она. — Это конфеты, — сказал Сиригион. — Из кофейни. Если бы они были опасны, они бы не давали их посетителям. Банбалина открыла коробочку. Внутри лежали маленькие шоколадные трюфели в форме сердечек. Она взяла одну. Фламбо уже жевал свой. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Фламбо вдруг перестал быть тугодумом. Он посмотрел на Банбалину ясно, чётко и сказал: — Я люблю тебя. Не за красивые глаза. За то, что ты единственная, кто не гладит меня по голове и не говорит «какой милый». Ты требуешь от меня большего. И это… это лучшая вещь в мире. Он наклонился и поцеловал её. Прямо на улице. Прямо при Сиригионе, который стоял в двух шагах и смотрел на них с выражением, которое невозможно было прочитать. Банбалина не сопротивлялась. Она закрыла глаза. И — о чудо из чудес — улыбнулась. Когда они отстранились, Фламбо сиял. Банбалина покраснела — впервые за много лет, наверное. Сиригион развернулся и пошёл прочь. Колба была пуста. Он бросил её в ближайшую урну — стекло звякнуло, раскололось, и розовые осколки засверкали на фоне серого февральского асфальта. Он сделал добро. Зачем?

***

Сиригион сидел в своём кресле. Перед ним на столе стоял пустой флакон. Дети — Белоглазый и Черноглазый — сидели напротив, болтая ногами. — Сыворотка работает, — подвёл итог Сиригион, потирая переносицу. — Но по-разному. На одних — как катализатор скрытых чувств. На других — как искажение личности. А на третьих… — он вспомнил поцелуй Фламбо и Банбалины. — На третьих — как разрешение быть счастливыми. Он замолчал. В тишине лаборатории капала вода из перекрытого крана. — Ты сделал добро, папа, — тихо сказал Белоглазый, его белые глаза светились в полутьме. — Ты помог им обрести любовь. — Добро? — усмехнулся Черноглазый. — Он посеял хаос. Кто знает, к чему это приведёт? Может, Тодстер теперь бросит работу ради шута. А Сэр Дададу откажется от борьбы за власть. Это же ужасно! — Это не ужасно, это прекрасно. — Это слабость! Спор нарастал. Сиригион смотрел на них, и внутри него росло раздражение. Он не знал, чего хочет. Власти? Да. Но зачем? Счастья? Смешно. Любви? — Папа, — вдруг спросил Белоглазый, осторожно касаясь его руки. — А ты не хочешь… тоже найти любовь? Сиригион замер. Потом рассмеялся. Громко, неестественно, так, что эхо разнеслось по подвалу. — Любовь? — он встал, опрокинув кресло. — Я — Сиригион. Я создаю жизнь из пробирки. Я — мэр, хирург, повелитель этого города. Какая любовь? Вы смешите меня. Но внутри всё сжалось. Он не знал, зачем создал сыворотку. Он не знал, зачем живёт. Он не знал, зачем делает эти операции, эти эксперименты. Просто… привык. — А что, если тебе кого-то создать? — предложил Черноглазый с ехидцей. — Идеальную партию? Из органов и плоти? — Или найти настоящего человека, — возразил Белоглазый. — Кто-то же тебя поймёт. Какая нибудь девушка с зелёными волосами, умеющая управлять огнём или эльфийка, например. — Нет, — сказал он. — Я не хочу любви. Я хочу понять, зачем я здесь. Зачем я проснулся сегодня утром. Зачем я делаю операции, зачем я управляю городом, зачем я создал вас, зачем я создал эту сыворотку, зачем я сделал всех этих людей счастливыми — зачем, чёрт возьми, зачем? — Может быть, — сказал белый, — чтобы понять, что ты заслуживаешь счастья? — Может быть, — сказал чёрный, — чтобы понять, что ты не заслуживаешь ничего, кроме одиночества? — А может быть, — сказал Сиригион, и его голос стал тише, — чтобы понять, что никакого «зачем» нет. Просто есть я. И есть вы. И есть эта комната. И всё. — Но ты не... — начал белый, но Сиригион его перебил: — Хватит. Хватит идей. Хватит советов. Вы всего лишь дети. Вы не знаете, как живут взрослые. Но они не замолкали. Их голоса — один нежный, другой колючий — переплетались, лезли в голову, пульсировали в висках. — Ты боишься. — Ты одинок. — Ты ничтожество без своих инструментов. — Ты просто хочешь, чтобы тебя обняли. — Когда научишься играть на пианино? — ЗАТКНИТЕСЬ! Его руки дрожали — впервые за много лет. Он схватил белого близнеца за плечо. Слишком сильно. Намного сильнее, чем нужно. — Я сказал — замолчи! Белый близнец посмотрел на него. Его молочные глаза были спокойными. Он не плакал. Не кричал. Он только улыбнулся — той самой всепрощающей улыбкой. — Всё хорошо, папа, — сказал он. — Я тебя прощаю. А потом он взорвался. Это произошло не как в кино — не с оглушительным бабахом и не с фейерверком. Это было тихо. Почти нежно. Раздался звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь — только в сотню раз громче. И тело мальчика исчезло. На его месте осталась только зелёная жидкость — густая, вязкая, светящаяся в ультрафиолете. Она растеклась по полу, по штанам Сиригиона, по креслу, по столу. Зелёная. Как его волосы. Сиригион смотрел на лужу. Он не дышал. Его сердце — то самое, которое он учил не бояться, которое останавливалось на операциях и снова запускалось, как мотор — его сердце вдруг забыло, как биться. — Нет, — прошептал он. — Да, — раздался голос. Он поднял голову. Второй близнец — чёрный — стоял в двух шагах. Его чёрные глаза сияли. Он улыбался. Нет, не улыбался — он ликовал. Его лицо, обычно насмешливое и циничное, сияло от счастья. — Спасибо, папа, — сказал он. — Спасибо! Я ждал этого так долго! Он был слабым. Он был твоей совестью. Он мешал тебе быть собой. А теперь — теперь ты свободен. Теперь ты можешь делать всё, что захочешь. Никто не скажет тебе «нет». Никто не посмотрит на тебя с этим дурацким всепрощением. Теперь есть только я. Только я и ты. — Нет, — повторил Сиригион, и его голос сломался. — Да! — закричал чёрный, раскинув руки. — Да, да, да! Ты сделал это! Ты убил его! Ты наконец-то сделал это! Я так горжусь тобой! Я так… Сиригион бросился на него. Он не думал. Не планировал. Он просто протянул руки и схватил второго близнеца за горло — так же сильно, как первого. Может быть, сильнее. Чёрный посмотрел на него. И его улыбка — ликующая, победная — медленно угасла. Сменилась сначала недоумением. Потом страхом. Потом — тем, что Сиригион не хотел видеть никогда. Разочарованием. — Папа? — спросил чёрный, и в его голосе впервые не было насмешки. Только боль. Только предательство. — Ты же… ты же хотел меня? — Нет, — сказал Сиригион. — Я хотел их обоих. И сжал пальцы. Второй взрыв был громче первого. Более жестоким. Зелёная жидкость брызнула во все стороны — на стены, на потолок, на лицо Сиригиона, в его раскрытый рот, в глаза. Она была тёплой. Она была солёной — как слёзы. Сиригион стоял посреди лаборатории. Весь в зелёном. Весь дрожащий. Весь пустой. Он посмотрел на свои руки. На них не было крови. Потому что у детей не было крови. У них была эта жидкость — зелёная, сладковато-горькая, похожая на полынь. — Что я сделал? — спросил он у пустой комнаты. Никто не ответил. Только лампы гудели. Только кафель блестел. Только запах озона смешивался с чем-то новым — с запахом смерти, которой не должно было быть, потому что эти дети никогда не были живы. Он опустился на колени в лужу. Зелёная жидкость пропитала его брюки, его рубашку, его халат. Он смотрел на пустое пространство перед собой — туда, где минуту назад стояли двое. Его дети. Его совесть и его искуситель. Его ангел и его демон. Его. Он не плакал. Он не умел. Он забыл, как это делается, много лет назад, когда впервые взял в руки скальпель и понял, что боль других — это не боль, а просто работа. Но сейчас его грудь сжималась. Дышать было трудно. Воздух не проходил, а если и проходил, то не приносил облегчения. Его сердце билось слишком быстро. Слишком сильно. Он чувствовал каждый удар — как молот, как скальпель, как нож. Паническая атака. Он знал это состояние. Он изучал его. Он оперировал людей, у которых оно было. Но он никогда не думал, что оно придёт к нему. — Я… я запишу, — прошептал он, пытаясь собрать мысли. — Я запишу, чтобы… чтобы сделать их заново. У меня есть образцы. У меня есть записи. У меня есть всё, что нужно. Я сделаю их снова. Таких же. Или других. Или лучше. Я сделаю. Он встал. Ноги дрожали. Он сделал шаг к столу, где лежал блокнот и ручка. Ручка выскользнула из пальцев. Он поднял её. Снова выскользнула. На третьей попытке он написал. Крупно. Неровно. Почти неразборчиво. «Сделать детей заново». Поставил дату. 14 февраля. И рухнул на кресло. За приделами лаборатории, в городе, который он создавал и которым управлял, люди праздновали День всех влюблённых. Банбан и Набнаб сидели в кофейне. Тодстер учил Джестера правильно завязывать шнурки. Сэр Дададу и Баунселия забрали детей из офиса и поехали в парк кормить уток. Фламбо и Банбалина стояли на мосту, кажись забыв про родителей. А Сиригион сидел в лаборатории один. В зелёной луже. И не плакал. Потому что плакать было не о ком. Их не существовало. Они были всего лишь его творением. И он мог создать их снова. Но он знал, что не сможет. Не тех. Не так. Не с теми глазами. Не с теми голосами. И это знание было тяжелее, чем любая власть, чем любая операция, чем любое поражение на выборах. — С днём святого Валентина, — сказал он пустоте. Пустота не ответила. А за окном всё ещё падал снег. Февральский. Мокрый. Похожий на зелёные слёзы, которые он не мог пролить.