За железными дверями прячется секрет

- Ещё.. Ещё. Ну же! Давай! Быстрее, туда, да, давай, ещё чуть-чуть, я рядом, НУ! "Конец тайма! Команда голубых проиграла со счетом 4:10" Юноша валится на зеленое покрытие, сдерживая крик. Его лицо красное, словно переспевший помидор, волосы пропотели насквозь, как и ноги в черных чулках. В кроссовках по ощущениям кровавое месиво, он чувствует каждый палец, разбитый вдребезги, каждую клетку кожи, отдающую болью. Он не дышит, рука закрывает рот, чтобы другие не слышали его хрипы. Чтобы не заметили, что он пытается всеми силами выплюнуть легкие, поджаренные на вулканических углях. Больно дышать, больно в боку, больно. И сука обидно. Они играли как могли, каждый в меру своих возможностей. Но не он. Иван рвался к победе, дрался за мяч, летал по полю без остановки, отнимал и бил, падал и снова вставал, не давая организму передохнуть. Держался из последних сил, хоть так и не научился нормально играть. Он бил по мячу, изредка по ногам, извинялся и сразу возвращался в игру, просил пасы, давал другим ударить и несколько раз забивал сам. Для него это игра не на кубок, не на удовольствие. Это игра насмерть, выиграй или умри, проиграешь - ты никто. Все вокруг словно расслабились. Не бегали, лишь немного пофинтовались и все равно перешли на шаг. Не обводили, буквально отдавали противнику мяч. Защищали ворота, вместо того чтобы атаковать. Он рвался к воротам, ждал пас, но возвращался обратно на подмогу. Ваня не винил других в не слишком серьёзном отношении к матчу. В конце концов, они пришли поиграть, а не переломать друг другу кости. Но он пришел сюда за победой. И проиграл. Все его навыки разбились о стену реальности. Он чувствовал, как вместе с потом его покрывает разочарование. Разочарование в себе. Отвращение. Злость. Недовольство. Он еще мог играть. Его ноги еще могли двигаться, а мышцы - сокращаться. Почему время закончилось..? Почему все разошлись, заливая в желудки литрами воду и пиво? Почему они... Так спокойно говорят с соперниками? Почему протягивают им руку... Парень не мог поднять на людей в красной форме красные глаза. Эму было тошно. Для них это всего лишь игра, одним поражением больше или меньше - не имеет значения. А его распирает от злости, ярость бурлит где-то под сердцем, сдерживаться очень сложно, мозг бьет тревогу, но злость кричит куда громче. Он злится, эмоции льют через край. Нервы на пределе. Но выплеснуть их нельзя, ведь другие не виноваты в этом, что он сидит и пускает слюни, как бешеная псина. Они сочтут его ненормальным, неадекватным человеком, который не умеет принимать поражение. Он правда не умеет. А потому только и может, что молча сжирать себя изнутри от злости. От ярости. От агрессии. Съедающей его "адекватную" часть. – Сука!.. - выплевывает и встаёт. Хочется крушить и громить всё вокруг. Нельзя. Не здесь. Надо уходить в место надёжнее, здесь нельзя, они не поймут. – Ванек, ебать ты хорошо сыграл, спасибо за игру! - Гуакамоле подбегает внезапно, агрессия устраивает землетрясение, а внешне он замирает, не давая себе шанса сказать что-то лишнее. Молчание не спасает, собеседник ждет ответа, и юноша выдавливает сквозь стиснутые зубы: – Ты тоже был хорош. Сори, Марк, чет я заебался, пойду умоюсь. – Да, конечно, без проблем! - он его уже не слушает, уходит быстро, не оглядываясь. Машет Стинту, обернувшемуся с немым вопросом, тот понятливо кивает, а Ваня закрывает за собой дверь, оставляя позади площадку и людей, которые его так раздражали своим присутствием. – БЛЯТЬ! - холодная вода отрезвляет, но злость все ещё есть. И она раздирает кровь как наркотик. Нужно вывести его поскорее. Пока никто не видит. И не может пострадать. Дверь открывается ровно в тот момент, когда парень ударил по бедрам, съехав на пол в немом крике. Слезы льются из глаз, они полны горечи и обиды, он смотрит на вошедшего так, словно готовы убить. И это несомненная правда. – Вань?.. Всё в порядке? – Блять, ты еще... Просто уйди. Он не уходит. Наоборот, закрывает дверь и приближается. Хочется ударить, но ноги не держат, а руки сжать в кулак секунду назад треснувшие по напряженному бедру. – Я же сказал уйди! – Научись закрывать дверь для начала. А еще прекрати себя бить, твое тело тебе спасибо не скажет. – Отъебись от меня блять! – Молчу. Только не делай так больше. Тебе ведь и так очень больно. – Закрой рот сука! И оставь меня одного! Это что, так сложно блять, просто дать мне побыть наедине со своим мыслями?! – Не кричи. Я тебя слышу. Я подожду за дверью. Чтобы не было лишних вопросов. Ушёл, не моргнув и глазом. Ваня встал, нервно глядя в закрытую дверь. Агрессия разрывала его изнутри, с этим надо было что-то делать. Плевать, если Пешком хочет, пусть стоит там. Он умеет злится тихо.. Ярость накрывает с головой, он орет, оглашая воздух тишиной. Руки бьют измученной тело, после третьего удара терпение кончается, и он хватает себя за волосы, выдирая несколько прядок с двух сторон. Больно. Так и должно быть. Причинять боль другим - аморально и тем более незаконно. Ну а это... Это не запрещено. Синяков не останется, волос слишком много, чтобы кто-то что-то заметил. Это его способ справиться с неконтролируемой злобой и агрессией, с эмоциями, который слишком много. Дома он бывало разносил комнату в пух и прах, избивая мягкие валики с дивана. Здесь парень мог только молча сидеть, перебесится и пройдёт, ничего страшного. Так было всегда. Только вот обычно всякие придурки додумались не трогать его в такие моменты. Особенно придурки, которые слишком много о тебе знают. Даже чересчур. – Ну что, перебесился, Ванечка? Выглядит как всегда нагло. Смотрит в самую суть, и от этого только больше злит. Подуспокоенные нервы натянуты, он снова на взводе, того и гляди... – Закрой хлебальник. Не твоего ума дело. – Ой, что это, наш милый мятный мальчик злится, потому что его команда просрала всухую?) Давит на самое больное. Правда режет уши, а обида - мозг. Иван закипает, крепче сжимая кулаки. Серега знает, что его это бесит. – Заткнись. – А то что? Мамочке нажалуешься?) Удар пришелся точно в грудь, такой силы Пешков еще не видел. Вот он какой, злой и страшный серый волк. Такой хрупкий с виду, а чуть разозлится - и одним ударом положил на землю массивного чувака. Кулак замер у его собственного носа. В глазах Вани - бешенство и вместе с ним страх. В глазах Пешкова - удовлетворение. – Долго же ты терпел, да? Он улыбается, не обращая внимания на вес чужого тела и на руку, дрожащую перед его лицом. – Прости.. - извиняется через силу, не признает вину, но прекрасно осознает последствия. Ему всё еще хочется его ударить, злость бурлит в крови, но рассудок на месте. Ему нельзя распускать руки. Еще один раз - и тюрьма перестанет быть шуткой. Однако он уже сорвался, значит, он обречён туда попасть... – Прости, что задел твою маму. Это было лишнее. Зато теперь я понял, почему одни тебя не воспринимают всерьёз, а другие сторонятся. Ваня опускает руки. Он всё ещё сидит сверху, последний раз оценивая возможность ударить под дых. – Чего блять?.. – Вань, я может и кажусь дурачком, но даже я не настолько тупой, чтобы не заметить. Твоя ярость это просто что-то с чем-то. Я думал слухи врут о том, что Ваня Дипинс избил человека, однако сейчас я понимаю, что это была правда. – Что ты хочешь? Сдать меня ментам? – Нет, зачем же. - Серега положил ладонь на чужое бедро, ногтями приподнимая ткань чулок. - Я хочу видеть всего тебя. Хочу запечатлеть всю твою злость, каждый момент, каждый миг, каждую секунду, когда это чувство накрывает тебя с головой. – Ты поехавший! Он напуган, хочется сбежать, в голове слышен вой сирены, а чужая рука обжигает похлеще раскаленной плиты. – Может быть. Но я хочу увидеть всего тебя. Целиком. Со всеми изъянами. Без единой маски. Руки держат тонкую талию, крепко сжимая сквозь потную ткань. Его кулаки разрезают воздух, грудь болит от ударов, каждый из которых сильнее предыдущего. В чужих глазах пелена, Ваня не видит, он = гнев, он как вулкан, извергающий из себя потоки лавы. Бешенство делает движения непредсказуемыми, сумбурными. Он не останавливается. Время для них остановилось, все давно ушли, позабыв про эту странную парочку. Бессмертных хрипло дышит, медленно успокаивая заплывший беспомощной яростью разум. Он успокаивается, когда в руках не остаётся сил. Падает в отбитую им же самим грудь, пытается сползти на пол, но чужие руки обнимают сильнее. Внутри утихает буря. Серёжа всё ещё жив. Парень поднимается первым. Его тело теперь точно запомнит, какого это - быть грушей для Вани Дипинса. Который сейчас сидит на полу в его объятиях. Кости целы - всё, что он может сказать наверняка. Останутся гематомы, это точно. Кожа приятно покалывает, мышцы налились кровью. Он в восторге. Да, это то самое. То, что он так долго искал, было совсем близко. На расстоянии вытянутой руки. Юный стример с по-женски тонким телом, которого все считали милым и беззащитным за красивые глазки, на самом деле оказался той ещё темной лошадкой, чьи настоящие таланты были удобно спрятаны за лживым образом. И, кажется только Сережа смог заглянуть так глубоко в этот ящик Пандоры. – Может, я и шизанутый. Но ты выглядишь неплохо в этих чулочках, особенно когда лежишь на моей груди. – Завались, извращенец! – Никакого непотребства. Лишь голые факты. – Зачем ты всё это делаешь? Хватит! Лучше просто сдай меня в психушку и дело с концом. Я опасен для общества. – Ты прекрасен, даже когда злишься. Просто признай: ты не можешь сдерживать свой гнев. Только и всего. – И что с того?! – Тебе повезло: я с удовольствием возьму на себя твои бешеные припадки. А взамен... – Что ты хочешь от меня? – Я хочу получить тебя всего. С душой, телом. С характером и проблемами. Я хочу видеть тебя насквозь. – Больной ублюдок! – И агрессивная машина для убийств, ничего себе парочка, м? Ну и на крайняк мне будет достаточно просто наблюдать. Если ты не хочешь сближаться и я тебе слишком противен. – Ты... Почему именно я? Ты мог взять себе любого неадеквата, таких на твиче пруд пруди. – Все просто: ты такой один. И ты мне, так уж вышло, очень этим понравился. Я пойму, если ты будешь считать меня чокнутым и заблокируешь везде, не забывай только, что я единственный, кто готов терпеть любые удары твоих прелестных нежных рук. Ваня опускает голову на грудь, в голове пусто, как на улице после грозы. В комнате ярко горит свет, лампочки если слышно звенят от напряжения в проволоке. Молчание. Тяжелые раздумья. – Обещай, что не бросишь меня одного. – Клянусь жизнью. И своим очком. Могу и твоим поклясться, если хочешь). – Обойдёшься. Этого тебе точно не светит. – Это мы ещё посмотрим.