Так говорил

      - Почему 1749? - молодой мужчина за учебной трибуной протяжно повторил заданный ему вопрос, и скудный зал сразу же отозвался на это серией вздохов, - Потому что в связи вот с этими вот…       В небольшой и тускло освещенной учебной аудитории с близкого к выходу края кто-то тихо прыснул в кулак и тут же сделал толк, будто чихает. И этого человека можно понять - дебаты шли не первый час. На настоящей фазе участники почти уже позабыли изначальную тему и оба стали тянуть время над своими ответами, иногда ради этого повторяя заданный им вопрос по два раза.       - В связи с этими вот… - вместе с пространными словами мужчина пальцем обозначил в воздухе воображаемые причины, - я ушел сюда…       На этот раз даже вздохов не последовало. Зрители всем своим скудным числом уже, как химеры в засаде, смиренно и хищно ожидали, кто же первым сдастся. Манера в лоб перебивать на дебатах в школе Познания изживалась из умов полностью ещё на первом курсе. На внутренней стороне черепа каждого студента было выжжено непреклонное «Молчание - золото».       И в момент общей тишины с дальнего места поднялась рука с планшетом.       - Дорогие участники, разрешите задать вам вопрос? - произнесенный голосом весьма нежным, он все же прозвучал прямо, и оппоненты даже не стали кивать, а лишь согласно похлопали глазами, - Я до сих пор конспектировала все раунды и безумно хочу вас дослушать, но так я рискую не успеть на фестиваль Изобилия. Возможно, если моё голосование поддержат, вы будете согласны перенести дебаты на завтра?       И снова в ответ тишина.       - Сегодня в вечерней программе поют бродячие рапсоды.       Участники окинули нерешительными взглядами остальных зрителей и оба в ту секунду утратили неприкосновенный образ и показались умоляющими. Для оппонентов перенос - это шанс не проиграть, ведь оба сдулись, оба знают это, но упираются. А так получается, что и правила не нарушены, и зал голосованием делает большое одолжение.       - Значит решено?       Все сидящие подняли руки. Ни звона в колокольчик, ни объявлений - секунду назад умиравшие от усталости и скуки теперь активно задышали, порасправляли плечи, в помещении замелькали редкие огоньки улыбок. Приятно собираться на выход в конце длинного дня, а у кандидатов на ученую степень все дни длинные. Дружная очередь молодых мужчин и женщин охотно потянулась по винтовой лестнице с верхних этажей Древа. К середине и тем более концу третьего десятка человеку всё-таки полагается иметь свою жизнь за пределами недвижных стен Рощи. А тут середина месяца радости, что не щадит никого, - из каждого уголка Амфореуса балладами и потоками вина звучат славления Фагусы. И разумеется все упомянутые теперь стремились успеть на уже упомянутый фестиваль. Песни рапсодов это вам не классы Красной глины и Почитания, а настоящее живое народное искусство.       Та персона, что завела о празднике в аудитории, прекрасно знала, что уложиться вовремя желают все, так что намеренно подтолкнула группу. А группа, в свою очередь, почти всем числом понимала, что персоне этой до праздника нет ни малейшего дела, но все ответственно об этом смолчали. Пройдя со всей процессией несколько радостных пролётов, упомянутая принялась наскоро прощаться и под стрёкот коллег о её лукавости ускользнула в коридоры средних этажей. Вечерний ветер проникал в открытые оконные арки и прикасался влажной холодной вуалью к плечам и щекотал открытую кожу ног, обутых в лёгкие иподиматы. ‘Видать, уже дело идет к часу Занавеса, в запасе еще пол-квинты должно быть…’       Камень связи подтвердил, можно не торопиться. И хорошо - по такой погоде хочется пройтись в спокойствии. Верующие говорили с нежностью и любовью, что все люди здесь ходят по жилам Самой Титаниды Керкес. Сейчас Богиня, отходит ко сну, даже незаметные в Её кронах птицы ночные звучали, казалось, глуше, а листва вовсе переходила на шепот. Сразу хочется ступать потише и дышать полегче, - нехорошо Ей мешать. Коридоры приветствовали пустотами и запертыми на замок дверьми, вокруг ни света, ни души, ни постороннего звука. Роща уже опустела, и кроме праздника причиной тому служил конец учебного года, так что теперь в воздухе витало всеобщее чувство свободы.       У библиотеки Дружбы, куда белая тень направлялась, находилась высокая дежурная стойка - единственное освещенное сейчас место. Из-за неё выглянула русая и вся в растрёпанных кудряшках растрепанная голова. Едва заметив силу и не подбирая со своего стола очков, она тут же узнала подругу, подняла высоко руку и с беззвучным рвением стала подзывать её идти быстрее. Белая тень без промедлений тут же вытянулась той навстречу, и, машинально подцепив серебристый подол платья, ускорила шаг.       - Дорогая! - библиотекарь налегла грудью на стойку, того и гляди перевалится, чтобы лучше достать до той звонким шепотом, - Ты опоздала всего на минутку, он ушел вот едва-едва, попробуй догнать, может еще успеешь! - и тут же широко указала на уводящий от дверей Зала коридор.       - Ох боги… - тут же неприятно укололо живот.       Запаса всё-таки не оказалось, и платье было подхвачено не зря. Не доходя до стойки с десяток шагов, девушка уклонилась в указанную сторону и не постеснялась перейти в нарысь и нырнуть в темноту. Скверное чувство не обмануло, где-то впереди громко звякнул ключ в скважине, и можно было уже не торопиться - дверь в нужный эргастерий оказалась уже закрытой.       И это было не очень хорошо. К человеку, что был ей так нужен, и ради которого она изворачивалась над правилами дебатов, нельзя было подойти в любое время. Особенно по таким вопросам, которые она собиралась с ним обсудить. Теперь и так непростое дело стало еще на порядок казуснее. Процедив выдох медленно сквозь напряженные губы, девушка прислонилась спиной к стене совсем рядом с дверью и притихла над вопросом, что делать дальше.       Начать стоит с того, что профессора Анаксагора в принципе редко наблюдали в хорошем или хотя бы лёгком настроении. По общему мнению студентов разных школ, включая и его собственную, он или вовсе не обладал душевной мягкостью и добросердечием, или прятал их так хорошо, что в беззлобном расположении лишь наедине с собою отдыхал в тени садовых деревьев, а остальное же время предпочитал мучить всё живое.       ‘Как же поступить…’       Если Мудреца видели в первые квинты Врат, обычно это означало, что он еще не ложился, и трогать его в эти моменты разумеется не стоило, разве если только вы не желаете с ним вражды. Последние квинты Врат, а также часы Ясности и Претворения были в его днях плотно заняты учебными лекциями, дебатами и практикой, и в это время он всегда одинаково оставался стоически настроенным оценивать и оппонировать. Надо сказать, настолько строгой и сухой была его манера говорить и держаться перед учащимися и коллегами, что напоминал он больше не человека, а одноглазую хищную птицу. С той же отстранённой остротой всматривался он в лица, с той же резкостью ставил на место и с той же врановой памятью знал всех в своей школе по именам.       Профессор никогда прямо не давил на студентов своей неоспоримой высотой в иерархии Рощи, однако всё же попытки держаться с ним на равных явно принимал за дерзновение и фамильярность. Так и её, белой тени, собственная инициативная манера попала под суровое «Вы же дискенс, так найдите себе для дебатов практиканта из своего потока и не утомляйте». И на «Либра, научитесь думать своей головой, Вы это иногда можете, когда хотите». И в конце концов на «Подите вон, мне с Вами некогда бездельничать». За все потраченные на попытки месяцы деталям он времени так и не дал. Об его внутренний уклад она лишь спотыкалась. Так время шло, а работа над нужным проектом стояла на месте в той самой части, где нужно ещё одно научное мнение.       Час Разлуки же был для Анаксагора неприкосновенен, о чем опять же не у многих хватало ума сделать вывод. Потревожить его в укромном уголке библиотеки, отвлечь от ремесленной алхимии означало навлечь на все свои вопросы сухой отказ, а на себя - вечную воронью память.       Совершенно непреклонная душа.       В общей массе у всего кампуса держалось стойкое впечатление, что привлечь Дурака на свою сторону невозможно, и произойти это может лишь по его хаотичной прихоти. Почти единственный пример этой прихоти - девушка из Сумеречного Двора, что на всех учебных курсах в течение многих лет добросовестно соблюдала нижние позиции во всех списках успеваемости. И всё же её он не просто избрал помощницей, но и даже снабдил ключами от своего малого эргастерия. Единственным «погодным окном» в плотном расписании Анаксагора предположительно мог бы оказаться крохотный момент между ремеслом в Зале Дружбы и личной лабораторной практикой. Сегодня она учла уже, казалось, всё, что было физически возможно и усидела на всех стульях сразу - осталась на обязательном практикуме для идеальной статистики, вовремя смогла с него съехать и даже захватила времени с запасом. До искомого ею момента должна была оставаться, по меньшей мере, полуквинта, а то и полторы! Но всё равно момент так по-дурацки был упущен. Именно сегодня всё случилось мимо всех расчетов.       Ответ нужен сегодня, завтра уже поздно. Невозможно терпеть, когда несущественные переменные так прижимают к стенке.       Глубокий вдох, ночной влажный воздух наполнил лёгкие и пощекотал нос. Белые губы растянулись в широкую улыбку совсем непонятного толка. Бледно-лиловые прояснились в свете одинокого кристального светильника жемчужным блеском и скрылись, зажмуренные изо всех мимических сил.       ‘Какая же всё-таки дрянная задача…’       Думать о том, что делать дальше, совершенно не получалось, отказы загнали в тупик, и прохитрить его теперь показалось невозможным. По коридору скорой и сдержанной поступью зазвучали чьи-то туфельки. Вот-вот выскочит из-за угла.       ‘Ох, дайте-ка угадаю…’       А вот и воплощение дураковой прихоти.       - Госпожа Гиацинтия, - за секунду нарисовала на своем лице учтивую улыбку, развернулась к ней и приготовилась быть светской, - Доброго Занавеса!       -Ох! - та мелко вздрогнула, кончики розовых хвостиков подпрыгнули, - Доброго Занавеса, госпожа Ананке.       - Право, какая радость, что я Вас встретила. У меня к Вам малюсенькая просьба.       Ананке шагнула навстречу с протянутой ладонью. Рукопожатие у них случилось поистине девичье, короткое и лишь одними пальцами. Вслед за Гиацинтией из-за угла выскочила облачная пони, облетела хозяйку по близкой дуге, чуть задев хвостик, и замерла перед самым белым лицом.       - Ой, - та отклонилась от тёплого выдоха из животных ноздрей.       - Ика! Нельзя же вот так бросаться на людей! - хозяйка подскочила на месте тут же поторопилась обхватить руками и прижать подмышкой плюшевое тело, - Простите пожалуйста! Она обычно не ведёт себя так. Вы… снова к профессору, да?       - К сожалению, - по сегодняшнему случаю не было лишним и положить руку на сердце, - Можно ли узнать, у себя ли он находится? И если да, можно ли с ним поговорить? Дело теперь уже невозможно срочное, о предстоящей конференции, - совсем не хотелось волноваться, но в конце живот всё-таки скрутило.       - Ах, Вы о завтрашней? - Гиацинтия заулыбалась губами и голосом, - Вы выступаете?       - Всё решит разговор... - Ананке тут же приняла серьезный вид, - Если он, конечно, состоится.       - Я сделаю, что смогу. Подождите, пожалуйста, здесь.       После этих слов помощница постучалась в эргастерий и исчезла за очевидно незапертыми дверьми. Встреча действительно приятная, но возлагать на неё много не приходилось. Привлечь к своим тяжбам дураковую прихоть Ананке пробовала уже не счесть сколько раз, и всё без толку. Теперь она замедлила дыхание и прислушалась. Из эргастерия не донеслось ни звука.       ‘Да чего я в самом деле…’       Проветрила лёгкие, отгоняя от живота холод, прощупала пальцами вену с пульсом на шее, раздосадованно цокнула. Хищный птичий глаз непременно заметит волнение и сразу от этого заскучает, а так хотелось бы всё учесть. Уже через несколько минут Гиацинтия показала из-за двери лишь одну голову, держась за косяк, и по её лицу всё стало ясно и без слов.       ‘Ну какая же всё-таки проказа…’       И не хотелось её слушать.       - Никак нельзя… - помощница с очень виноватым видом поджала губы.       - Имеете ввиду… - в ответ та удивленно хлопнула веками.       - Никак нельзя узнать, у себя ли сейчас находится профессор… - Гиацинтия бесшумно выдохнула, и во взгляде её прочиталось нечто сочувственное.       Тут глаза у Либры расширились под в миг взлетевшими бровями. Очевидно, команду ответить этой несусветной нелепостью слово в слово дал сам Анаксагор. С тем же эффектом он мог из-за закрытых дверей крикнуть, что его нет на месте. Воистину такое глубокое и в конце концов брезгливое безразличие во всей Роще мог позволить себе только он.       - Мхм. - на мгновение голову заполнил туман, несколько секунд Ананке, сбитая с толку, старалась найтись, что ответить. Делать было решительно нечего, - Я всё поняла.       - Хотите… что-нибудь передать? - помощница стала говорить тише.       - Ничего, - Ананке выговорила в воздух, уже вываливаясь из разговора, - Благодарю за помощь.       - Мне очень жаль… - девушка шепнула, чтобы очевидно не быть услышанной Мудрецом в её вежливости, и снова исчезла.       Иной бы сейчас уже заплясал над головой руками в гневе и был бы прав, но какой смысл в этой правоте, когда происходит такой абсурд. Дева дождя не просто не смогла помочь, даже напротив, кажется, ситуация стала лишь ещё твёрже и неподатливее.       ‘Поразительно’       Ананке решила не уходить далеко и уселась совсем рядом на благородный и явно не для этого резаный из красного дерева подоконник, прямо с ногами. Положила перед собою планшет с бумагами и перечислила пальцами и поверхностным взглядом несколько листов, посвященных исключительно жизненным ритмам Мудреца. Столько труда - подробности о каждой мелочи, о значении его изречений, о настроениях в разное время, о привычках. Ведь так хотелось всё учесть.       ‘Абсолютная бессмыслица’       Почти не глядя, очертила на обратной стороне каждого листа острым углём простую алхимическую формулу из нескольких фигур.       ‘Putrefactio’       После мысленно произнесенной инкантации бумага под белыми пальцами в секунды стала серой и сморщилась, словно высохшие опавшие листья. Ананке отправила их за окно осыпаться на землю и откинулась на деревянный откос массировать тугие виски.

***

      Все условия сошлись в одной точке. И от этого сиделось на подоконнике неуютно. Конференции по алхимии случаются в Роще достаточно редко, чтобы люди начали по-настощему ожидать этого события и предвкушать зрелищные чудеса. Сами же практики алхимии были отнюдь немногочисленны, несмотря на неоспоримый исторический вес этого древнейшего искусства и оставленный его мастерами в повсеместном фольклоре след.       Песни и стихи рапсодов слагались о величайших, но уважение в них соседствовало бок о бок с ядовитой моралью «алхимия - великое искусство, но всё-таки это попрание замысла Изначальных». Каждый ребенок в амфореусе с молоком матери впитывал историю о принцессе и драконе и так же крепко усваивал её мораль: «алхимия опасна и приводит к гибели. Вот не трогали бы труп дракона - стояло бы королевство по сей день».       Вовсе не будет преувеличением сказать, что Познаватели с широчайшего жеста Анаксагора стали самой крепкой и скорее всего последней вотчиной Алхимии. Именно он поднял из пепла это искусство не в виде исторического экскурса, а как самостоятельную практику и выдержал яростный ответ общественности, профессуры и в конце концов властей. И даже остался после этого живым, и более того был повышен до Мудреца. Разумеется, в его школе были куда шире распространены философия, история и более естественные науки, однако алхимия вознеслась и по сей день имела не менее авторитетный статус.       Однако как Анаксагор стал отцом современной алхимии, так он же явился и крепчайшим препятствием на пути молодых практиков. Под его строгим и требовательным покровом вырасти в степени хотя бы до Софии было немыслимо тяжело. Он не хвалил, почти не ободрял и спрашивал невозможные высоты навыка и понимания. Главным ответом всем желающим найти его одобрения было неизменное: ‘Вы не желаете вести проектов, вместо этого Вы хотите карьеры, а для неё Софистом быть не надо. Стало быть на степень Вы претендуете для развлечения. Повзрослейте, и тогда поговорим’.       Стоит, конечно, сказать, что часто он был прав, но суть в ином.       Так сложилось, что единственным окном для желающих вырасти становились эти самые редкие конференции. И если у деятеля в сердце теплились хоть какие-то амбиции, он непременно готовил свои самые крепкие работы и самые громкие высказывания и в конце концов всю свою дерзость к этим самым конференциям. Чтобы привлечь на свою сторону иных Мудрецов и обрести шанс на голосование Семерых.       Почти все зарегистрированные в Познавателях Софисты выросли именно таким образом.       Ананке покосилась на дверь эргастерия. Внезапно её стопа соскользнула с деревянного края, нога болтнулась широкой дугой, она вздрогнула и, едва не упав, собралась на своем насесте понадёжнее.       Ей всё равно нужен был он.       И завтра тот самый день.       Она поёжилась от липкого холодного дуновения и хмурая обложила открытые плечи густым покрывалом белых волос - больше нечем.       Такой её спустя пару часов вновь нашла Гиацинтия. Дева дождя обладала невероятным умением без слов ловить чужие тяжбы и потому с деликатной поступи каблучками перешла на совсем тихую украдку. Всё чтобы перед уходом в Сумеречный Двор принести и вручить дозорной щедрую кружку тёплой воды и минимально её при этом потревожить. С минуту они промолчали друг с другом.       - Всё обязательно получится, - шепнула врач ей на прощание с такой улыбкой, на какую способны лишь матери и блаженные. Таким улыбкам почему-то верилось.       Длинные дни подготовки к выступлению, углубленная учебная программа, личная практика - всё это уже пару месяцев как высосало из неё все соки. Каждую косточку и мышцу в теле держала усталость не менее упрямая, чем сам Анаксагор. Голову сдавило чугунным кольцом. Никакие просчеты не умещались в этом тяжелом тумане. Потому в такую голову обычно приходили самые дуракцие и смелые мысли.       Вне всяких сомнений, любой человек Рощи в полном душевном согласии уже давно оставил бы эту затею искать в Дураке сторонника, не совершив и половины её попыток. Но Либра - отнюдь не любой человек Рощи.       ‘Ну уж нет…’       И Ананке осталась. Глубоко душевно она уже спала в своей тёплой постели, но бренным телом продолжала с упорством горца блюсти свою неблагодарную охрану, держа один глаз открытым.       Занавес тянулся и успел перевалить в свою пятую квинту.       Изредка из лаборатории раздавался резкий шум, и отдача от него содрогала целый коридор и, казалось, всю безмолвную Рощу. На самых отдалённых перекрёстках вязкого сознания Ананке диву давалась, как всё-таки непросто живётся постоялым Зала Дружбы, ведь они здесь совсем рядом. И под самым их ухом, всего лишь через стену с удивительной стабильностью раскатывается такой шум, как если бы здесь шла небольшая стройка. И ведь ни у кого не возникает идеи пойти качать права и наконец повздорить с Мудрецом за благо общего сна и покоя. Не может же статься так, что они вовсе от этого не страдают. Был бы на месте Анаксагора пожалуй любой другой человек, его уже очень давно подвели под монастырь. Даже Золотой Ткачихе не дали бы столько спуску, её ждала бы ссылка в её собственную тюрьму.       ‘Это же как и чем нужно запугать людей…’       За всё время, что Ананке находилась в стенах Рощи, порядок оставался единым и неизменным - в большие дела Мудреца не лез совершенно никто, так было принято на уровне культуры. О нём можно было шептаться сколь угодно, насмехаться за глаза и в лицо, даже бранить хоть залейся и последними словами обкладывать его честь. Но не трогать.       Сквозь полусон Либра тихонько хихикнула, плотно протёрла глаз ладонью, и тут же новая волна от взрыва заставила её вздрогнуть и хрипло рассмеяться.       Туман в голове всё сгущался.       Лихо тряхнув головой для бодрости и разметав с плеч волосы, она свесила ноги с подоконника, слезла и нехотя дотащила свой бренный вес до двери. Нашла чем ответить на его абсурд. Оперевшись на ребро дверного проёма, Ананке заняла такую тактическую позицию, чтобы, выходя, с ней невозможно было не столкнуться. Остатки сознания заключили, что если сон сморит её на подоконнике, во всей этой тяжбе не будет никакого толка.       ‘Так пусть хотя бы запнётся’       На полу случилось теплее и уютнее, чем на подоконнике. Она подобрала коленки к плечам для пущей опоры, уложила на них локти - гибкость позволила ей эту издёвку над удобством. И стало совсем хорошо. Уже к шестой квинте белая голова вовсе перестала вздрагивать от закулисного шума и совсем упала мягкой щекой на плечо. Дыхание стихло до неслышного.       Сон на напряженную голову лёг неплотным покрывалом и нарисовал ей скучнейшую будничную грёзу. Словно сидит она на каменном полу в меловом круге, а по периметру всё усыпано крупной солью - ну работа, не иначе. Перед нею ещё три меловых круга, описанных небрежной вязью. В одном крупная друза кристаллов таких светящихся и синих, какие только присниться могли. Во втором - на металлической подставке объемная колба с полупрозрачной золотой жидкостью, такой блестящей, словно в ней растворили золото. И меж ними в третьем - ещё две колбы, пока пустые.       Грезилось ей, будто и во сне этом она уставшая вусмерть, но работает с полной отдачей, переливает жидкость, растворяет в ней кристаллы, о каждом шаге заклинает.       При выпаривании на кальцинаторе раствор в последней колбе дал мелкий поблескивающий сор, и лишь под линзой стало понятно, что это крошечные золотые кристаллы. Отчего-то этот результат показался ей таким жутким, что со злости чуть в руке не сломала колбу.       В суетном повторном перегоне и выпаривании раствор с золотыми кристаллами не вынес начитки заклинания V.I.T.R.I.O.L. и дал горячую детонацию. Руки в осколках стекла, волосы опалены, золотой плотный дым тут же обдал лицо и обжег нос и лёгкие. Закашлявшись, Ананке очнулась в своем невредимом теле с глазами на выкате, ахнула и принялась хватать воздух и сознание.       Чуть оклемавшись, она нашла свою шею кошмарно затёкшей от лежания на плече, а висок - схваченным тянущей болью. Металлический солёный вкус этого дыма мерещился ещё несколько минут. Мысли все ещё путались, она поморщилась проморгалась. Сон заставил её на мгновения забыть, где она находится, почему на полу и зачем.       Внезапно дверь за её спиной распахнулась таким рывком, будто человек хотел не открыть её, а сорвать с петель. От звука Ананке дёрнулась и инстинктивно почти отклонилась в сторону, но не успела - ей лихо съездили коленом по затылку.       Задумка всецело удалась, Анаксагор собирался, видимо, вылететь пулей из лаборатори, и потому действительно здорово запнулся, как и было надо. Он немного пролетел вперёд и тем не менее удержался на ногах с нечеловеческой ловкостью и даже почти не ахнув.       С несколько секунд он, видимо оглушенный споткновением, в хмуром смятении глядел, как Ананке сморщенная держится за ушибленный затылок.       И тут она скрипуче и торжествующе засмеялась, крепко зажмуренная от боли.       - Тц, - глаз его мгновенно обрёл обыкновенную остроту, он шагнул к ней и резким жестом отвёл белую ладонь от головы, - Сейчас же дайте сюда.       - Ай! - Ананке встретила его руку и приказной тон с глухим протестом, - Профессор Анаксагор, какая приятная встреча! Доброго Занавеса! - она стерпела неучтивый разворот своей головы в сторону и продолжила говорить быстро и звонко, - А я, знаете, здесь как раз про Вас, представляете?       - Я не желаю знать, Либра, про кого Вы здесь и за каким опять бездельем, - он взял ещё громче и прервал её по фамилии, - Не дёргайтесь, - острые цепкие пальцы нащупали место ушиба, другой рукой он не дал ей отклониться от боли.       - Ну уж нет, - она поддала в голос силы и взялась за его запястья, а тот не поддался, - Есть вам дело или нет, завтра конференция, и мне для выступления нужен Ваш ответ.       - Я уже дал Вам ответ десятижды, уймитесь.       - Отговорку Вы мне дали, профессор! - Ананке приложила всё своё упорство, но отклонила его руки, чтобы наконец повернуться и швырнуть в него остервенелый взор. - Ответ есть следствие разумной мысли согласно Вас же, и тем не менее!       С ним встретилось совершенно дикое и гневное глубоким холодным гневом лицо. Анаксагор поднял на неё острый подбородок и молча встретил по очереди своим единственным яростную пару глаз напротив. Не удержался и покривил губой, челюсть сама собой сжалась.       - Я не закладывал времени на вашу шлангистику. И не смейте мне мешать, - на тыле его правой ладони зашелся алым светом узор, и белая голова под заклинанием, переворачивающим вещи, развернулась обратно в бок, Ананке ойкнула.       - Ах, ну раз не закладывали, то зачем сейчас его тратите? Оставьте и отправляйтесь восвояси, раз Вам нет дела! - кажется, последним своим жестом он отверз в ней плотину, державшую все дерзости, - Надеюсь, с Вами хотя бы в первый раз случилось ударить женщину, Профессор!       Анаксагор от такой остроты запнулся в формуле и тут же отдернул пальцы, но прерванное заклинание всё равно обожгло. Либра зашипела, их взгляды снова встретились, один другого злее. Он не нашелся сразу в словах, а она - в претензиях, и обоим им случилось замолчать, глядя друг на друга как в две горячие пропасти. Невольно Ананке теперь рассмотрела, что он весь покрыт серой, пахнет горелыми волосами, что его вспутанная челка дымится и как сипло он переводит дыхание, видимо перебрав той же самой серы.       И Анаксагор теперь также против своей воли разглядел в серо-фиолетовых оттенках её лица, что где-то за желанием вырвать ему единственный глаз находится глубоко истощенный человек.       - Вы не в себе, - с усилием в голосе заключил он, отряхивая пальцы от остатков жара.       - Уже какая там по счету отговорка, и самая посредственная, - Ананке выдавила, растирая усталые глаза.       - Довольно, Либра, - он не унялся в строгости, - Ничто не мешает Вам искать для работы сокурсников, кроме тупоумного помешательства.       - Ах, как и Вам ничто не мешает выслушать меня, кроме бездельного самодурства, - она уперлась локтем в стену и попыталась встать, но затёкшие ноги подвели, с бранью в шепоте она снова встретила стену спиной.       - Я не подписываю работы, - вздохнув, мужчина произнес едва тише, но не мягче, и протянул ей руку.       - Никто не подписывает того, что даже читал, - Ананке гортанно проскрежетала и хлестким взмахом отвергла его жест, - Вы найдетесь хотя бы ответить, почему отказываете?       Бессильно глядя, как она пытается встать, Анаксагор проветрил лёгкие. От вопроса виски его сдавило каким-то чувством, настолько неудобным, что на тугом лбу налился и прорисовался горячий сосуд.       - Вы должны сами задуматься над этим вопросом. Это только Ваши идеи и Ваши траты времени. И урок, стало быть, только Вам извлекать, - он унял руки на груди, прикрыл глаз и произнес с предельно жестким назиданием, - Так не ищите помощи хотя бы в этом малом труде.       Ананке даже оторвалась смотреть себе под ноги, на протяжении всего ответа она глядела четко в его глаз, в самый пурпурный зрачок так, будто хотела бы выдавить его своими пальцами прямо здесь на месте. Во взгляде этом Анаксагор неожиданно для себя не нашел ни малейшей человеческой цивилизации, под ним хотелось держать руку на револьвере.       - Большей чуши в жизни не слышала, - наконец, выждав Либра процедила и, ощутив свои ноги и держась за стену, поднялась с ним вровень. Взгляд свой звериный она отняла от его лица и больше не старалась его рассматривать.       - Вам надо в Сумеречный Двор, - на этот раз без тона издёвки он обратился вновь.       - Ох, профессор, как Вы избирательно готовы помогать, - она насмешливо прогундела и добавила, - Вас самого от себя не тошнит?       Теперь взятая вмиг усталостью, головной болью и, наконец, бессильной злостью, Ананке зашагала прочь, глядя лишь перед собою и волоча волоча шнур от распоясавшейся сандалии.       - Вы оставили записи, - тот тихо окликнул, заметив планшет на подоконнике.       - Сожгите. Добрых Вам Врат.       Анаксагор не ответил - только стоя на месте проследил её рассеянный след до поворота, прежде чем растёр лоб до красноты. Когда шаги стихли в уводящих коридорах, он тут же выглянул в ближайшее окно и подставил лицо утренней бессветной влажной прохладе. Постарался проморгаться от мучительной сухости, за последние квинты он передышал десятком серных детонаций. Отпустил волосы, нервно стряхнул с них желтую дымную взвесь. Приложил силу, чтоб принудительно выкашлять из бронхов весь осадок.       Налег на руки и высунул голову за окно наружу подальше, чтобы поймать побольше холодного воздуха, изо всех сил зажмурился. И всё-таки дурное давление в висках не ушло вместе с дымной взвесью и не унялось от глубокого дыхания.       С отвращением Анаксагор нашел себя задетым. Рывком сорвал с подоконника планшет и унёсся в озлобленном темпе, куда изначально планировал - домой.       Смывать с кожи уголь, мел и прочие реактивы и спать.