Без кавычек

– нет, не жалей, не надо: что было — всё не зря. всё, что случалось с нами, перечеркнуть нельзя.

и не жалей, не стоит, видишь: идёт оно — время других историй, время — оно твоё.

© Коrsика – «Твоё время»

      По негласным этическим нормам шутки о трагедиях становятся допустимыми только по прошествии двадцати с лишним лет – кроме как из уст самих пострадавших, «потому что в попытке справиться с травмой все средства хороши». Не то чтобы Эдди вообще хоть в чем-то стремился соблюдать нормы или быть уместным: фрик – не просто кличка, фрик – его визитная карточка, знамя, что реет над головой, призывая к свершениям и развязывая руки. Фрик говорит невпопад, не стесняется в выражениях и уж точно не деликатничает – как бы ни колбасило мир вокруг, это остается непременной константой, и уж точно не тем, кто составлял Эдди компанию в Изнанке, ждать от него иного и чему-то теперь удивляться.       Тем не менее, после возвращения с той стороны все вдруг сделались чувствительными до крайности. В том числе к его комментариям о пережитом.       Особенно к его комментариям о пережитом.       Хотя, ради всего святого, казалось бы, его история – ему и задавать тон, но черта с два. Не иначе как созвучие выстроили, пока он валялся в отключке, и на фоне общей симфонии он звучит непрошеной нотой диссонанса.       На самом деле, он делает то же, что и обычно – болтает без умолку, отпуская себя в порыве: умеренность не его конек, и всем присутствующим это известно лучше, чем кому бы то ни было. Тем более странно выглядит их реакция: в одно мгновение кучка гремлинов, расхватавшая листы с черновиками с его больничной кровати, наперебой возмущается испытаниям в сценарии, но умолкает, как по щелчку, стоит Эдди отпустить свою реплику:       – Что, жалеете уже, что меня вытащили?..       Ответом – шесть вытянувшихся лиц, с которых разом исчезают все краски. Шесть пар глаз, распахнутых в болезненном изумлении. А затем скомканный лист прицельно летит прямо в лоб, и палата взрывается роем голосов:       – Эй, не шути так, придурок!       – Не круто, чувак! Вообще не круто!              – Совесть имей!       – Тебе бы на томографию еще раз, голову проверить!       – Или тебе вкололи что-то не то?       – Скажи спасибо, что Стив тебя не слышит!       Эдди смеется, отмахиваясь как ни в чем не бывало. Все средства, может, и хороши, но юмор – лучшее из ему известных, универсальное для любой из ситуаций, плотной завесой скрывающее все лишнее, личное, уязвимое (да так надежно, что не обнаружил сам дьявол, раз не включил его в свою избранную четверку мучеников).       По крайней мере, до тех пор, пока оно вновь не прорывается между строк.       В следующий раз рядом только Макс – в один из тех больничных вечеров после отбоя, когда всех остальных уже спровадили по домам и в перерывах между обходами медсестер впору поверить, что они одни во всей больнице. Словно двое последних выживших в фильме ужасов, но все знают, что по закону жанра к моменту титров остаться должен кто-то один, и, видит бог, Эдди хоть сейчас готов сдать гонку, чтобы Макс вышла из нее победителем.       – Главное, тебя мы не потеряли, – походя роняет он в разговоре, который так или иначе возвращается к истокам – причине, почему они здесь застряли.       Ручка, которой Макс щелкает над страницей журнала, пририсовывая усы очередной поп-звезде, резко замирает в дрогнувших пальцах, и взгляд, брошенный на Эдди исподлобья, ощущается ледяной стрелой.       – Нас. – Тон, не терпящий возражений, достоин судьи при объявлении вердикта. Макс, по правде сказать, несложно представить за трибуной: людей, которым так запросто удавалось заставить Эдди умолкнуть, можно пересчитать по пальцам, и они с Эрикой однозначно на вершине списка. С большой вероятностью в начале следующего века в Штатах воцарится матриархат – и спорить с той, кто наверняка станет у его истоков, как минимум недальновидно.       – Нас, – уступает он, не в силах противостоять ее молчаливому напору, и Макс кивает в подтверждение, точно подводя черту: больше не обсуждается.       С ней – и впрямь не осмелился бы. Но когда Дастин во время очередной прогулки ведет его по коридору, поднырнув под руку – с упрямым, отчаянным рвением, хотя у самого плечи уже дрожат от напряжения, – избежать этой темы невозможно. Никак не получается.       – Помнишь, я говорил, что не дам тебе скучать в этом году? Так вот, для протокола: в виду я имел совсем не это!       Дастин останавливается как вкопанный – отчего Эдди, цепляющийся за него, тоже спотыкается на ровном месте, – поворачивает голову и смотрит так, будто Эдди только что вероломно пнул его котенка.       – Да иди ты, – фыркает он, кривясь в гримасе, но глаза из-под кудрявой челки взирают с предельной серьезностью. – Лишь бы по тебе скучать не пришлось, – добавляет шепотом, почти заговорщически, – остальное… черт с ним, переживем, – и шутливо пихает Эдди локтем в здоровый бок.       Уэйн от сантиментов любого рода и вовсе далек, как выходец из другой галактики, так что уж кого-кого, а его эта повсеместная эпидемия затронуть не должна никоим образом. Но вот они с Эдди разбирают уцелевшее барахло в гостиной их нового обиталища – размером чуть ли не втрое больше старого трейлера, настолько, что у каждого теперь в распоряжении собственная спальня и старик наконец может перестать ютиться на диване, – и вывод, честное слово, сам собой просится быть озвученным:       – Ну, на свои гроши мы такое бы хрен потянули, так что в конце концов оно того стоило, а?       Уэйн замахивается на Эдди полотенцем.       Уэйн. Замахивается. На него. Уэйн – который за все годы не то что никогда ничем не грозил, а даже ни разу не повышал голос – хотя, что скрывать, поводов Эдди успел дать предостаточно. Начиная с того неудавшегося побега из дома в четырнадцать, когда дядя несся через половину штата, чтобы забрать его с придорожной заправки, и заканчивая… да любым из задержаний. Выбор богат до неприличия.       Эдди до того ошарашен, что даже не пытается увернуться – только и может, что таращиться в полном ауте, пока Уэйн сам не нарушает молчание:              – Если ты… и правда так думаешь… Боже, Эд!.. – а затем неловким рывком сгребает его в объятие.              После такого Эдди торжественно клянется следить за тем, что говорит вслух и в чьем присутствии; и некоторое время это действительно – действительно! – работает. Однако чем ближе лето, а с ним и проклятые экзамены, тем больше времени он проводит за подготовкой, где вместе с мозгами плавятся на жаре и остатки вымученной сдержанности.              – Ищешь пути полегче? – ехидничает Робин при виде стопки шпаргалок у него на столе.              – Искал бы полегче – остался бы в Изнанке, – парирует Эдди на автомате, по старой привычке – тут же, впрочем, прикусывая язык, но поздно: подруга уже вскидывается, вовсю пылая праведным гневом.              – Ты… совсем, что ли?.. Да ты… Рот бы тебе с мылом вымыть!.. Поверить не могу!.. Смотри еще при Стиве не скажи!..              Имей Эдди обыкновение делать как велено – жизнь его, вероятно, сложилась бы иначе. Однако он тот, кто есть, поэтому, конечно, он говорит – хотя на сей раз вину отчасти можно переложить на раскуренный косяк:              – Лучшее мое шоу, Стиви, – оно уже отгремело, круче не будет. Такое переплюнуть – это только если б мышата работу доделали…       Стив напротив него застывает с помертвевшим лицом, и у Эдди сердце невольно пропускает удар. Хоть гримасы, что мерещится по сей день в кошмарах, здесь нет и близко – и больше быть не может, – любое мало-мальское напоминание будто сковывает по рукам и ногам. Или все дело в том, что это не кто-то другой, а Стив. Стив, которого этот мир потерять не имеет права.       И который, отмерев, вдруг рявкает с несвойственной ему яростью:       – Эдди, черт возьми!.. По-твоему, это смешно? – прежде чем нависнуть над ним, практически вжимая в спинку дивана. Отчасти напоминает их встречу в хижине – даром что ролями поменялись; хотя и роли-то, признаться, уже совсем другие: из «едва знакомых» превратились в… а, собственно, в кого? Тех, кто друг за друга рискует шеей? Для графы «кем приходится» длинновато. Чтобы разобраться самому, впрочем, тоже.       Но Стив смотрит так, словно знает не в пример больше.       – По-твоему, – выговаривает он, чеканя каждое слово, с лихорадочным, почти болезненным блеском в глазах, – каково бы мне было, если бы я… не успел вовремя?..       Осознание мелькает где-то на периферии, все еще не уловимое до конца. По правде, Эдди слишком заворожен чужими ресницами, чтобы отвлекаться хоть на что-то иное.       – Об этом… не думал, – признается он, запоздало соображая, что Стив ждет ответа.       – Я думал, – отбивает тот с мгновенной готовностью. – И больше не хочу – мысль эту допускать, не хочу, Эдди, потому что…              – Потому что...?       Сердце в груди, что прижата вплотную к его собственной, стучит, словно двигатель, разогнанный до предела – без шанса затормозить; но кого тут этим смутишь – Эдди и сам всю жизнь гоняет как сумасшедший.              – Да к черту, – выдыхает Стив и, подаваясь вперед, накрывает его губы своими.              Мог ли вообразить – уже почти прощаясь с жизнью в Изнанке, – что Вселенная, столько раз выбивавшая у него почву из-под ног, в конечном счете решит обернуть все так?.. Говорят, на пороге смерти разум цепляется за лучшие из воспоминаний, и Эдди все гадал, отчего с ним не сработало: то ли и впрямь еще не настало время, то ли в прошлом банально не нашлось подходящих кадров, но ради такого – честно, вообще ничего не жаль.              Стив целует его.       Стив целует его – и, если верить концепции недостижимого идеала, ровно в этот момент Эдди полагается умереть на вершине эмоционального исступления.              Эдди обнимает Стива за шею и про себя предлагает немецким романтикам перевернуться в своих истлевших гробах.       Стив целует его, и гори оно все огнем: настоящее шоу только начинается.