Почему коты мурчат

      Бакуго многое в своей жизни отрицал лишь из деревянного упрямства. Ну не поскупилась на нем судьба при рождении и наградила немалой горсткой вредности. Отрицал что угодно: свою неправоту в спорах, свой проигрыш в настольных играх (Киришима все пытается смириться с этим фактом), свою усталость на тренировках, свои страхи и так далее и тому подобное. В какой-то момент его упрямство в этом деле дошло до того, что он истерично с кровожадным блеском в глазах доказывал Ашидо, что его волосы цвета... слоновой кости. Да. Да, мать его, да, он прекрасно знал, что его волосам до цвета слоновой кости ровно как до Луны и обратно, но выдать простое «ладно, они светло-пшеничные» буквально язык не поворачивался. Да и Ашидо не из мягкотелых людей, поэтому тот скандал слышало ещё пол общежития.       Но единственное, что Бакуго все же отрекся отрицать, это тот факт, что он буквально стоически зависим от взгляда Тодороки Шото. Бакуго готов одежду на себе рвать и сидеть покорно сшивать лоскутки заново в единое целое, лишь бы только в этом унизительном процессе на него был устремлён нежный и вечно слегка уставший взгляд Тодороки. Готов заречься перед всеми богами, в которых верил, что вверяет свою душу в их руки, лишь бы как можно чаще смотреть в глаза Тодороки, ловить в них блики и считать, сколько раз тот моргнул (Бакуго бы запретил ему моргать, потому как это значит, что он, о боги, целую долю секунды будет жить без этих взглядов). И Бакуго всецело готов предстать перед самой владычицей Фортуной, потому что именно она, видимо, поцеловала его в лоб (не иначе), подарив даром тот факт, что все тот же Тодороки Шото является его парнем уже добрых полгода. Ну как добрых.       Стоит ли опускать тот факт, что прежде, чем сам Бакуго наконец взрастил в себе чувства к Тодороки, и прежде, чем сам Тодороки, будучи воистину остолопом в человеческих эмоциях, наконец осознал, что влюблен (а не просто заболел), прошло злых лет двести? Были и отрицания, и злость, и торг и... Какие там ещё стадии принятия существуют? Уж кто-кто, но и Тодороки, и Бакуго могут самолично явиться на тот свет и пожать руку самой Кюблер-Росс за то, что именно она и, видимо, именно для них создала «те самые» стадии кризиса.       И все это уже неважно, потому как оба сделали остановку именно на стадии «принятие». И не купили билеты в обратный рейс, потому что они оказались и не нужны: «принятие» встретило станцией «гармоничные отношения». Нужно было лишь немножко времени, чтобы смириться с тем фактом, что оба являлись кретинами, идиотами, бестолочами и кем-то там ещё, раз не осознавали своей гармоничности прежде. Но раз та самая владычица Фортуна рука об руку с владычицей Судьбой распорядились именно так, то всё идёт своим чередом. Разве что Купидон, по всей видимости, раз восемьдесят промахнулся, но это уже его проблемы. Попал ведь по итогу.       И Бакуго через время перестал отрицать своей крепкой, бесповоротной влюбленности в разномастные глаза Тодороки. А все потому, какие, черт возьми, взгляды, могли порождать эти самые глаза. Бакуго было до глубины души плевать, в каком контексте он ловил взгляд Тодороки. Будь то куда-то вдаль, будь то в процессе тренировки или где-то в сторону доски на занятиях.       Но особенно сильно Бакуго млел и таял от взглядов конкретно на себя. А в особенности наедине. Тодороки так пока и не научился говорить ртом и пользоваться словами, но отлично умел это делать глазами. Бакуго не нужно было думать и мгновение. Он понимал абсолютно все и без ненужных слов. Его вело, когда Тодороки подолгу смотрел прямо в глаза, будучи на расстоянии меньше вытянутой руки. Вело от взглядов, когда Тодороки чего-то в очередной раз не понимал, что касалось человеческих эмоций, и Бакуго был только рад объяснить ему в сотый раз, хоть и поворчать мог. Вело от задумчивых взглядов. Вело от взглядов в полумраке, которые были точно затуманены, пока с губ срывались несдержанные мычания, а щеки пятнами краснели. Вело от невинных взглядов, когда Тодороки что-то настойчиво просил, зная прекрасно, что Бакуго придется поуговаривать.       Но особенно сильно Бакуго млел от «того самого» первого и незабываемого взгляда, когда Тодороки впервые заглянул в глаза ему не так, как раньше. Бакуго мог поклясться, что это был самый, что ни на есть «влюбленный взгляд». Это случилось, когда они наконец привели ясности их общению и вступили в отношения. У Бакуго чуть было сердце не ушло в отставку, подписав все возможные бумажки и контракты о том, что более не согласно работать и на этом остановилось; кончики пальцев отнялись и перестали ощущаться, а в горле стал приторный ком чего-то нежного, что было буквально физически невозможно сглотнуть. Вместо тысячи несказанных слов Бакуго тогда лишь с порывом и рваным, громким вдохом уткнулся лбом в плечо Тодороки от бессилия перед этими глазами (и само собой назвал его придурком, да).       С тех пор Бакуго места себе не находил от того, как сильно привязался к разглядыванию невесть чего в глазах Тодороки, в ловле взглядов и в попытках добиться их новых граней и видов. Когда-то даже настал день, в который Бакуго, вот это да, признался лично Тодороки в том, что ему нравится то, как он смотрит на него. И неважно, что это было похоже скорее на боломуть из несвязных изречений, вперемешку с ругательствами и неловкими комплиментами. Но за то Бакуго и любит Тодороки: он понял его скомканный поток мыслей и без помощи. Лишь кротко улыбнулся и признался в том, что даже не подозревал о таком.       А однажды в какой-то из дней после окончания войны по возвращении в общежитие и возобновлении школьных занятий Тодороки заявился к Бакуго в комнату в таком состоянии, что даже сам Бакуго обомлел. Тодороки просто безжизненным телом упал рядом на кровать и говорил таким голосом, что сердце буквально сдавливало в крепкие тиски, а руки еле заметно трусились от волнения. В ту ночь Тодороки признался Бакуго, насколько же сильно горюет по своему брату, которого собственноручно изничтожил, хоть и не имел ни малейшего выбора. Признался, что скучает по нему. Признался, что не хотел, чтобы все вышло именно так. Признался, что по сей день иногда носит на его алтарь миски холодной собы в надежде на то, что брату бы при жизни она понравилась, и они могла бы любить ее вместе, как выразился именно тогда Тодороки.       И тогда Бакуго увидел до невозможности горький взгляд Тодороки, направленный в свои собственные глаза, пока с нежностью держал ладони на его щеках, заставляя не опускать голову, и говорил о том, какой на самом деле он сильный и смелый. Говорил местами грубее, нежели нужно было, но в этом и есть Бакуго, не любящий слишком сильно разводить сопли. Но именно поэтому Тодороки и любил его в ответ. Таким, какой он есть. Бакуго особо не помнит, что ещё говорил в ту ночь, потому как в уме отпечаталось лишь то, как он вытирал подушечками пальцев слезы с щек Тодороки, и как он глядел на него.       В общем, у Бакуго была целая коллекция из взглядов Тодороки Шото, чем он геройски гордился и готов был хвастаться. Хотя нет. Не хочет он хвастаться. Потому что по-детски жадный и не переживет, если хоть одним из этих взглядов Тодороки одарит кого-то ещё.       А Тодороки вовсе и не понимал до конца, что конкретно такого существует в его взглядах. Не понимал, скорее, потому что не контролировал. Всему виной было срывающееся с места и убегающее в стометровку сердце каждый раз, когда в радиусе его взора объявлялся сам Бакуго. Взгляд его тут же смягчался, и как называла это сама причина остановок сердца, «улыбаешься глазами». Тодороки не признается в этом ни за что, но однажды даже попытался перед зеркалом понять, как это выглядит на самом деле. Комичность ситуации была в том, что он до невозможности по-тупому стоял и старался «улыбнуться глазами» своему же отражению. В какой-то момент поняв, что это выглядит больше, как нервный тик или заклинивание лицевого нерва, пришел к одному большому выводу. Причиной этому был только Бакуго.       Что ж, и ладно. Тодороки было не столь важно, как это выглядит, пока это нравилось Бакуго. Да и не хотелось больше усомниться в своем диапазоне мимических проявлений перед зеркалом, зная прекрасно, что он и так как у булыжника.       – Давай шевелись, половинка, ну как сонная муха, – ворчит Бакуго, но без единой доли действительно искреннего недовольства в голосе.              – Ты слишком быстро ходишь, учитывая тот факт, что нас сегодня и так загоняли на заня...              – Не ной.       На этом и порешили. Тодороки чуть морщил нос и щурил глаза, поднимая голову с сторону солнца, которое вот-вот начнет падать за горизонт.       – Давай сегодня десять кругов, а не пятнадцать хотя бы...       – Ответ тот же. Тодороки непонимающе сводит брови, и Бакуго цыкает языком, силясь не закатить глаза.       – Не ной.       Занятия закончились пару часов назад, чему Тодороки был несказанно рад до тех пор, пока в его комнату ветром (да скорее штормом) не влетел Бакуго и не заявил, что они идут на вечернюю пробежку вокруг стадиона. И это был не вопрос. Возможно, и был, но, само собой разумеется, риторический. Тодороки иной раз диву давался с того, насколько все в их отношениях с Бакуго может быть риторическим. Но ему это скорее нравилось (пока дело не касалось выносливости Бакуго, которой он вечно пытался делиться с Тодороки). Поэтому он украдкой улыбается, догоняет парой широких шагов Бакуго, поправляя лямку спортивной сумки на плече. Бакуго лишь косится краем глаза на него и улыбается также украдкой в ответ.       – А если я скажу, что согласен сегодня вечером вместе посмотреть интервью с той музыкальной группой? – Тодороки чертовски знал, что делал и говорил. Даже на еле заметную ухмылку не поскупился.       – Что?       – В оригинальной озвучке даже без субтитров.       – По рукам, – Бакуго скалится в широкой улыбке, мысленно поднимая белый флаг, свидетельствующий о незамедлительной капитуляции.       Они доходят до стадиона, кидают свои спортивные сумки на прямо на траву и переобуваются в кроссовки поудобнее, как раз подходящие для бега.       Что-то было в том, чтобы вот так вечером, когда на стадионе уже толком никого нет, неспеша бегать только вдвоем. Бакуго заявлял открыто, а Тодороки не осмеливался признаваться, иначе его будут таскать на стадион ещё чаще, чем сейчас: пробежки успокаивали и приводили мысли в стройный порядок. Они не так давно стали вот так проводить время вместе. Болтали о чем попало, делились спонтанными мыслями из головы, неспешно наворачивая круги в лёгком беге. И Бакуго бы любому по голове настучал за такое, потому что «во время бега нужно за дыханием следить, а не языком телепать». Но с Тодороки было иначе (ради него было всё иначе). С Тодороки Бакуго себе позволял даже дурачиться во время бега, отвешивать тычки в бок с локтя, звонко смеяться с какой-то дурости и подначивать на «кто последний до той отметки, тот размазня». И Тодороки каждый раз вёлся на эти провокации, срывался с места, сипло смеясь, а к финишу хватаясь за живот в попытках словить ртом больше воздуха.       – Я говорю тебе, собаки лучше кошек в раз двадцать! Нет... В сорок раз! – Бакуго даже срывается на активную жестикуляцию в порыве эмоций.         – Кошки спокойнее и ласковее, – спокойно отвечает Тодороки, упрямится и гнет свою линию в спонтанном споре «кого лучше завести: кошку или собаку?».       – Кошки– опездолы, которые садятся тебе на голову и требуют только жрачку. А взамен дерут диваны!       – А собаки тоже могут диван разодрать, – парирует Тодороки и глубоко вдыхает через нос свежий воздух, подставляя развивающие волосы под лёгким ветерком. Ловит мгновение, пока Бакуго продумывает следующий, по его скромному мнению, бесполезный аргумент, и переводит дыхание, потому что в левом боку немного начало покалывать от бега. Ему даже на секунду показалось, что Бакуго стал ступать чуть быстрее, хотя бегали они всегда рядом, из-за того, что не на шутку кипятится на упрямство собеседника. Но ему лишь показалось. Бакуго как бежал совсем рядом в один шаг, так и бежит. Вот-вот и плечом начнет касаться, и тогда Тодороки точно потребует перерыв лишь для того, чтобы оставить пару ласковых поцелуев на этом самом плече.       – Бля, ты невыносим, половинка, – пыхтит Бакуго, ступая кроссовками на землю даже чуть громче, чем было. Точно кипятится. – Тогда заведем и собаку, и кошку твою плешивую.       А вот это было зря. Тодороки буквально физически ощущает, как его сердце в миг заливается чем-то заоблачным, прямо как расплавленный металл, оставляет теплые, почти горячие, следы где-то в животе и заставляет опьянённый чувствами разум плавиться. Тодороки улыбается. Даже чуть сбивается в шагах, что не уходит от внимания Бакуго. И голову чуть опускает, чтобы хотя бы его чуть покрасневшие щеки от внимания Бакуго ушли. Пусть лучше подумает, что это из-за бега они покрылись румянцем.       Так ни к чему и не придя в этом глупом споре, они перешли на другую не менее глупую тему. Что-то о пользе майских жуков и о противности пауков.       Бакуго до последнего надеялся, что Тодороки сбился со счета кругов, которые они пробежали, но, когда на десятом кругу краем глаза заметил, как тот чуть притормаживает, недовольно выдохнул через нос и не забыл назвать его лентяем. Тодороки лишь улыбнулся и свернул уже спокойным шагом на траву.       – Короче, Киришима мне сказал, что хуйня этот протеин, поэтому я и решил другой покупать, – сетовал Бакуго, грузно падая на траву рядом с Тодороки, который уже пытался выровнять дыхание после бега и перевести дух. Он периодически прикрывал глаза и чуть поднимал голову, перебирая пальцами шнурки на кроссовке.       Бакуго потянулся к своей сумке, выуживая из нее бутылку воды. Пил он из нее с таким вожделением и такими крупными глотками, что даже Тодороки соблазнился. И Бакуго, как обычно, не нужно было слов – молча протянул бутылку и улёгся почти полностью на траву, опираясь на локти, задумчиво уставился на носки своих ярко-оранжевых кроссовок, которыми стукал друг о друга.       – А ты бы правда ради меня завел и кошку?       Бакуго даже на секунду выпал из реальности созерцания на собственную обувь. Слегка нахмурил брови и тут же фыркнул в громкой усмешке.       Солнце уже чуть больше, чем наполовину закатилось за горизонт, раскидывая по всей площади стадиона ядерно-янтарный свет. По короткой траве гулял еле-еле ощутимый ветер, колыхал листья на деревьях за сетчатой оградой и приятно холодил разгоряченную бегом кожу. Был май месяц, поэтому в воздухе стоял весенний запах вперемешку с запахом покрытия с прорезиненных дорожек стадиона.       Бакуго уже было хотел ответить как-то язвительно, как ему и соответствовало, но поднял голову в сторону Тодороки и... И ощутил на себе то самое «схлопнулась вселенная». Схлопнулась до размеров молекулы с таким свистом, что поразила в самое сердце, только отошедшее от спешки бега и тут же получившее приказ на новый, ещё более скоростной, забег. Ноги, по-видимому, и вовсе отнялись, отказываясь ощущать на себе вес тех самых ярко-оранжевых кроссовок. Или, наоборот стали ощущать этот вес пуще прежнего, пригвоздились к мягкой поверхности травы. Бакуго пока так и не смог определиться.       Тодороки смотрел на него так, будто вся и его вселенная свелась в одной лишь точке. И в этой точке уместился один лишь Бакуго. А больше никого и не нужно. Один лишь Бакуго, который силился задохнуться прямо здесь и прямо сейчас. Смотрел так, будто будет только рад поделиться кислородом с Бакуго. Да и вообще даром отдать все, что есть в его не очень-то и длинной жизни. Отдать, подарить, завещать. Завещать все возможные обещания о счастье, привязанности и беспросветной любви, о которую можно было головой биться – все равно не пробьешь и не сломаешь.       В глазах Тодороки теплеет марево ярких бликов садящегося солнца. И эти блики даже не осмелятся сравниться с теми, что Тодороки будто собственноручно подселяет в свои взгляды, когда смотрит на Бакуго. Он улыбается глазами, пока серый цвет одного из них будто точно посветлел, а голубой – стал только глубже и лазурнее. Солнце играет в его мягких волосах, которые слегка влажными прядями лежат на лбу и, кажется, вот-вот сольются в розоватый оттенок на пересечении красного и белого.       Сил Бакуго хватает лишь на то, чтобы тихо выдохнуть сквозь приоткрытые губы, не сумев убрать с собственного лица ошарашенное выражение. Сейчас либо провалиться сквозь землю, либо...       – Как ты это делаешь?.. – рваным шепотом произносит Бакуго в каком-то порыве, бегая взглядом с одного глаза Тодороки в другой.       А после порыв перерастает в ураган, и Бакуго обнимает ничего не понимающего толком Тодороки за талию обеими руками, укладывая голову на его скрещенные ноги. Утыкается куда-то в бедро в тщетных попытках спрятать заалевшие скулы.       Тодороки не находит толком слов в ответ на такой внезапный жест нежности и спустя секунду замешательства кладет прохладную ладонь на макушку Бакуго, чуть сжимая пальцы в волосах.       Бакуго даёт себе ещё пару минут и поднимается, садясь напротив Тодороки близко-близко. Кладет горячие ладошки на его скулы и поглаживает кожу где-то под нижними веками большими пальцами. Поглаживает аккуратнее, чем когда-либо, будто боится, что Тодороки вот-вот растворится в его руках, оставляя за собой лишь примятую траву на месте, где только что сидел. И тогда бы Бакуго точно поехал крышей. Он наклоняется ближе и прислоняется влажным лбом ко лбу Тодороки, прикрывает глаза всего на секунду, забывая вовсе о том, что все ещё дышит чаще, чем требовалось. Невесомо касается губами кончика носа Тодороки. А после склоняется чуть ниже и касается уже где-то под нижней губой. Касается подбородка и возвращается снова к кончику носа. Тогда уже и сам Тодороки не сдерживает себя и, обвивая руками шею Бакуго, целует, ловит губами выдох, дарит свой ответный такой же теплый. Бакуго вовсе и не против. Он скользит ладонями со скул к шее, чуть надавливая на нее пальцами, на что получает почти неслышный вдох.       Бакуго тлеет раскалёнными углями. Тлеет в руках Тодороки, который целуется так неспеша, так приторно. Так прижимается ближе, настойчиво, вот-вот с жадностью, тянет Бакуго ближе, давит на затылок и несильно кусает его губы среди тягуче-ласкового поцелуя.       Бакуго почти с неохотой разрывает поцелуй и клянется, что слышит недовольное фырканье. Сжимает ладони на плечах Тодороки и целует в лоб, с надрывом вздыхая.       – Да, – шепотом, и Бакуго сперва даже на признает свой собственный голос, который успел осипнуть. – Да, я бы завел ради тебя кошку, – шепчет, касаясь губами прядей на лбу Тодороки. Глухо сглатывает в попытке проглотить дрожь в голосе. Он не видит сейчас его лица полностью, но чувствует нутром, что тот тихонько улыбается, радуясь собственной победе и неожиданно окатышей душу нежности.       В ответ Тодороки запускает обе ладони в волосы на затылке Бакуго, принимаясь гладить кожу. Ловит кончиками пальцев мурашки и подставляется под очередной поцелуй в лоб.       – Кажется, ты сейчас начнёшь мурчать, – вдруг тихо подмечает Тодороки и тут же украдкой посмеивается.       – Хорошо, кошки лучше.       Они просидели так ещё около получаса, обменивались поцелуями то в щеки, то плечи. Тихим шепотом разговаривали о том, что собак можно дрессировать, а кошек приучать не драть диваны. Что собаки вообще-то очень умные и преданные, а кошки очень чуткие и ласковые. Тодороки даже успел отпустить шутку о том, что им, в таком случае, ещё предстоит завести неизбежный спор, когда придет время выбирать породу собаки и цвет кошки. Потому что оба прекрасно знали: Бакуго хочет добермана, а Тодороки хочет джек-рассела; Тодороки хочет белую кошку, а Бакуго – рыжую.       Солнце почти полностью село, еле-еле виднелось где-то на горизонте последним лучом, и на стадион опустился запах весенней ночи. Перестало согревать, но им и не нужно было: для этого были ладони, губы и слова.       – ... и Джиро намалевала всякой херни на кедах у Пикачу, мол, в знак огромной любви на память, – рассказывал Бакуго о недавно сложившихся отношениях Джиро и Каминари, после начала которых, выдохнул весь их класс, потому что быть настолько застенчивыми тормозами на протяжении такого длительного времени, якобы, буквально непростительно. Так будто теми же тормозами не были сами Тодороки и Бакуго, но ведь все-таки.       И Бакуго даже не стал сетовать о том, что это порча обуви, что было бы похоже на него, но он просто знал прекрасно о таланте Джиро к рисованию, потому и рисунки на кедах вышли красивыми.       – Бакуго.       – М?       – Напиши мне на кроссовках тоже что-нибудь. Бакуго даже опешил.       – Совсем сдурел? Я рисую ровно так же хорошо, как ты любишь пятнадцать кругов бегать.       – Неважно. Можешь просто что-нибудь написать, – отвечает Тодороки и тут же перебивает громкий вдох Бакуго, свидетельствующий о том, что он начнет сейчас все-таки излагать речи о том, что это порча обуви. – Я все равно планирую купить новые кроссовки для бега вместо этих, – кивает он на свои ноги, стукая подошвами друг о дружку пару раз.       Бакуго ещё пару секунд смотрит на обувь Тодороки, слегка недовольно сжимая губы, но все-таки со страдальческим, почти театральным, вздохом тянется к своей сумке.       – Ты ручку носишь в спортивной сумке? – усмехается Тодороки, наблюдая за тем, как Бакуго шарится где-то на дне сумки.       – Ага, блять, – достает черный маркер, присматриваясь к подошве кроссовок Тодороки. – Автографы раздавать. Мало ли в какой момент кто-то захочет, я ведь нарасхват.       Тодороки только тихо смеётся и садится ближе. Бакуго хлопает его по лодыжке левой ноги, и тот кладет ее на чужое согнутое колено.       – Только не ерзай, – командует тихо Бакуго, зубами открывая колпачок маркера.       И Тодороки действительно старается не шевелиться, лишь аккуратно вытягивает шею и склоняет голову, чтобы высмотреть, над чем конкретно так сосредоточился Бакуго и принялся писать на белой подошве.       – Как-то так, – защелкивает Бакуго маркер, оценивая придирчивым взглядом собственное творение. Даже хмурится немного.       – «The look of love»? – вопросительно склоняет голову Тодороки, наклоняясь ближе к своей ноге и присматриваясь к надписи. Пальцем не решается провести – боится, что ещё не просохло.       – Ага, – кивает Бакуго, с расстояния закидывая маркер обратно в сумку.       – Это строчка из песни что ли? Бакуго снова кивает, поглаживая колено Тодороки.       – А из какой? Бакуго усмехается и наклоняется ближе.       – А вот интервью сегодня посмотрим, и тогда узнаешь, – оставляет короткий поцелуй на виске Тодороки, сжимая его колено.       И в просмотренном интервью Тодороки сегодня вечером действительно отыскал ответ. И теперь ему не нужно было пытаться повторить «тот самый взгляд» перед зеркалом. Бакуго сам дал ему имя.       И за это Тодороки в тот вечер, переходящий в ночь, ещё долго оставлял поцелуи на щеках, ключницах и запястьях Бакуго. И в ответ ловил на губах тихие «люблю» и «смотри так чаще», брошенные рваным шепотом.