Раздражение

      Скрежет коньков по льду. Вдох. Выдох. Сердце, кажется, пропустило удар. Он только что чуть не упал. Пётр, посмеиваясь, плавно подъехал к бортику и обернулся. — Неужели лёд настолько скользкий? Николай бросил на него раздражённый взгляд. Он многозначительно промолчал, хотя давно знал, как можно ответить на подобные школьничества. Просто гордость не позволяла. Гуменник по-доброму усмехнулся, сошел с катка и направился к раздевалке. Угожаев смотрел ему в спину, пока та не скрылась из его поля зрения. Сдерживаться из гордости, конечно, можно, но недолго. А сдерживался он всегда. Раздражение копилось с самого их знакомства, так что он точно знал, что сегодня ответит Гуменнику. Возможно даже не словами. Вечно спокойное лицо давно провоцировало Николая на мысли о рукоприкладстве, несмотря на дружеские отношения между фигуристами. Угожаев с мрачным видом последовал за Петром. В раздевалке они оказались одни. Николай почти беззвучно закрыл дверь и глянул на Гуменника через плечо. Пётр переобувался с самым безмятежным видом, какой можно было представить. Николай невольно засмотрелся на то, как длинные пальцы расшнуровывали коньки. Тряхнув головой, будто сгоняя наваждение, Угожаев за пару широких, резких шагов сократил расстояние между ним и Петром. С глухим стуком лезвие конька приземлилось на скамейку, расположившись аккурат вдоль бедра Гуменника. Угожаев смотрел на него сверху вниз так, будто сейчас придушит на месте. — Что-нибудь не так? — невинно уточнил Пётр. Его, кажется, ничего не смущало. "Впрочем, как и обычно", — подумал Николай. — Ни в коем случае, — процедил Угожаев.— Разве что твой отвратительный юмор. — И всё? Простой, казалось бы, вопрос моментально выбил Николая из равновесия. Он фыркнул и отвернулся. — Ты за кого меня принимешь, шутник? Думаешь, я так отреагировал бы на твоё мелкое идиотство? — Слово-то какое –идиотство!— восторженно выдохнул Пётр. — Вроде то же дурачество, а как громко звучит! О великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!... То есть, русский Николай! Терпение лопнуло. Угожаев, схватив Гуменника за ворот кофты, швырнул его на пол и, задыхаясь от злобы, навис над Петром. Мысленно он уже трижды вскрыл его, четырежды задушил и дважды утопил. — Да как ты, сволочь, не поймешь?! Ты меня конкретно бесишь! Бесит твоя довольная рожа, твои детсадовские шутки, всё бесит! Ты... Он вдруг замолчал. Пётр смотрел на него с такой добродушной улыбкой, будто они вели светскую беседу за чашечкой чая. Николай шумно выдохнул и устало уткнулся лбом в грудь Гуменника. Тяжело было злиться на человека, который так улыбается. — Ладно. Я погорячился. Просто... — В этот момент Николай будто забыл все слова русского языка. — Расслабься. Просто не с той ноги встал. У всех бывают тяжелые дни. Николай вздрогнул, ощутив прикосновение к своим волосам. Пётр почти невесомо перебирал пальцами угольно-чёрные пряди. Угожаев хотел было высказать всё, что он об этом думает, но, к большому удивлению, это действительно успокаивало. Николай мягко опустился на пол рядом с Гуменником, уткнувшись носом в его шею. Пётр больше не раздражал. Навалилась усталость— не то от тренировки, не то от сильных эмоций. Веки налились свинцом. Мир вокруг затих и смазался. Осталась только рука Петра, нежно гладящая волосы. Николай крепко сжал ворот чужой кофты и закрыл глаза. Дыхание и пульс замедлились. Пётр улыбнулся: Угожаев мирно спал рядом с ним прямо на полу раздевалки.