Без права на монтаж

Зима в Петербурге 2022-го была похожа на бесконечный серый градиент. Максим использовал её как щит. После того декабрьского релиза, когда счетчик просмотров под их совместным видео пробил стратосферу, он принял решение: это была аномалия. Сбой в системе. Ошибка рендеринга, которую нужно просто закрыть и никогда больше не открывать. Первым делом он переименовал папку «111». Теперь она называлась «Archive_D_22», была упакована в три вложенных архива с паролем, который он ввел с закрытыми глазами, и спрятана на старом внешнем диске, погребенном под стопками проводов в самом дальнем ящике стола. Он запретил себе знать, что там внутри. Это была его личная Чернобыльская зона — огороженная, залитая бетоном и смертельно опасная для психики. Их переписка с Настей тоже прошла через жесткий фильтр «стерилизации». Если раньше они могли часами кидаться мемами или записывать сонные голосовые, то теперь Максим выстроил ледяной барьер. Новый 2023 год Максим встречал в шумной компании друзей Яна. Вокруг гремели салюты, кто-то разливал шампанское, а Ян, в нелепом новогоднем колпаке, пытался затащить всех в караоке. Максим стоял у окна, сжимая в руке стакан с виски, и смотрел на тонущий в огнях Питер, чувствуя себя лишним на этом празднике жизни. Телефон в кармане вибрировал от бесконечных уведомлений, но он не спешил его доставать. Он знал, что там. В 00:05 Максим не выдержал. Он отошел в сторону, подальше от криков «Ура!», и достал мобильный, щурясь от яркого света экрана. Среди десятков чатов висело одно — от неё. Настя (00:05): «С Новым годом, Максимка! ✨ Желаю тебе в этом году еще больше крутых идей и поменьше бессонных ночей над монтажом. Ты лучший, помни об этом!» Максим смотрел на сообщение целую минуту. Алкоголь и общая атмосфера праздника на мгновение пробили его защиту. Пальцы сами застучали по экрану. Максим (00:10): «И тебя с праздником, Насть. Пусть этот год будет для тебя самым светлым. Спасибо, что ты есть. Обнимаю». Как только он нажал «отправить», внутри всё похолодело. Это «обнимаю» прозвучало слишком громко в тишине его внутреннего карантина. Весь остаток ночи он ненавидел себя за эту минутную слабость, за этот короткий проблеск тепла, который снова давал ей повод думать, что всё по-прежнему. Проснувшись первого января с тяжелой головой, он первым делом открыл телефон и удалил это сообщение «только у себя». Ему нужно было просто стереть это визуальное доказательство собственной слабости, чтобы это слово больше не мозолило глаза при каждом заходе в чат. Январь стал месяцем методичного саморазрушения. Максим превратился в монтажного маньяка. Максим превратил свою квартиру в настоящую студию. Свет стоял в гостиной немым укором, а системный блок гудел почти круглосуточно. Он писал проекты один за другим, выпускал ролики на свой канал с пугающей регулярностью, доводил цветокоррекцию до абсурда, вычищал звук до стерильности, лишь бы не оставлять в голове места для лишних мыслей. Когда он работал, он не был Максимом, у которого горели уши от одного воспоминания о запахе чужих духов. Он был процессором. Набором алгоритмов. Пытаясь окончательно вытравить Настю из мыслей, в середине января Максим совершил акт отчаяния — зарегистрировался в Tinder. Он листал анкеты, глядя на красивые, отретушированные лица, и чувствовал лишь глухое раздражение. На третьем «мэтче» завязалась переписка с какой-то симпатичной рыжеволосой девушкой-дизайнером. — «Любишь кино?» — спросила она. — «Монтировать люблю больше», — ответил он. Диалог заглох через десять минут. Максим закрыл приложение и удалил его, не глядя. В голове набатом била одна мысль: «Она шутит не так, у неё странный голос. Она — не она». Признать это вслух было равносильно капитуляции, поэтому он просто открыл проект и погрузился в работу. 13 января вышло «Прохождение игры про сталкершу». Максим буквально вылизывал каждый кадр, пытаясь заглушить внутренний голос звуковыми эффектами скримеров. 31 января он дропнул «Айсберг по каналу». Огромный проект, потребовавший разбора терабайтов архивов. Настя (14:20): «Макс, видела твой новый ролик, айсберг. Офигеть как круто вышло! Столько ностальгии». Максим (19:45): «Спасибо. Рад, что понравилось. Много сил ушло, чтобы разгрести архивы.». Пять часов ожидания. Сухая, вымороженная вежливость. Максим видел, как она пытается завязать разговор, как пишет что-то еще, но он обрывал нити, не давая им сплестись в привычную близость. Максим специально читал её сообщения сразу, но отвечал только тогда, когда эмоциональный заряд внутри него затихал до безопасного минимума. Он видел, что Настя поначалу пыталась пробиться через эту корку льда — присылала шутки, спрашивала, как дела, звала в Discord поиграть. Но он каждый раз находил повод: «занят на рендере», «уезжаю по делам», «приболел». Февраль принес временное облегчение. Он почти убедил себя, что он в порядке. Что Дубай — это просто удачный сценарий, который он сам же и написал. 23 февраля вышло видео «Готовим вслепую и вглухую с мамой». Это был теплый, семейный контент, который на контрасте с его внутренним холодом смотрелся почти иронично. Мама в перерывах между съемками спрашивала про Настю, и Максим технично переводил тему, ссылаясь на то, что «у каждого свои проекты». Март пролетел в тумане из хорроров и странных сайтов. 9 марта — «Незнакомец следит за мной, пока я пою в караоке». 21 марта — «Очень странные сайты в интернете». Максим работал на износ. Он похудел, его квартира заросла пустыми коробками из-под доставки еды, но картинка в его видео была безупречной. Он стал заложником собственного профессионализма, используя его как анестезию. Но Настя не была бы Настей, если бы не чувствовала ложь на расстоянии тысячи километров. В середине марта, когда в Питере начал чернеть снег, она перешла в наступление. Настя (12:05): «Слушай, "Брайан". Давай серьезно. Нас в комментариях скоро живьем съедят. Под каждым моим постом спрашивают, где ты. Под твоими — где я. Статистика падает, охваты требуют совместки. Нам нужно что-то снимать. Скоро полгода, как мы ничего не делали вместе». Максим прочитал это, стоя на кухне и глядя, как закипает чайник. Внутри всё сжалось и у него сводило челюсть. Максим (15:30): «У меня сейчас график забит до конца апреля. Сталкерша, караоке, сейчас вот прохождение про баню готовлю. Давай к лету вернемся к этому разговору». Настя (15:31): «Нет, не давай. Макс, ты меня сливаешь уже четвертый месяц. Я что, в чем-то виновата? Или ты просто решил, что мы больше не друзья?» Это был прямой удар. Максим почувствовал, как бетонный саркофаг над папкой с архивом дает трещину. Максим (16:10): «Дело не в тебе. Просто период такой, много работы». Настя (16:12): «Окей. Тогда слушай: я еду в Питер в начале апреля. Хватит бегать. Мы снимем два ролика. Один тебе, один мне. Я уже забронировала жилье рядом. Давай просто сделаем свою работу. Ты же профи, или мне показалось?» Ловушка захлопнулась. Она использовала его же собственное оружие — профессионализм. Отказаться теперь означало признать, что причина его бегства — не работа, а она сама. 2 апреля он выложил «Смотрю ваши тиктоки (не стоило этого делать)». Видео было полно шипперских эдитов. Максим смотрел на них во время монтажа и чувствовал, как его тошнит от собственного бессилия. Люди видели то, что он отчаянно пытался стереть. Последние дни перед её приездом превратились в медленную пытку. Максим метался по квартире. Обычно его пространство было его крепостью, но теперь оно казалось заминированным. Он ловил себя на том, что наводит порядок, вытирает пыль с мониторов, проверяет, не закончились ли капсулы для кофе-машины, которые она любит. А через час, в ярости от собственной слабости, он специально разбрасывал одежду по дивану, пытаясь вернуть квартире «холостяцкий» вид. Он ненавидел себя за то, что готовится к её приходу. В ночь перед 12 апреля — датой выхода ролика про баню и её приезда — он так и не смог заснуть. Он сидел в темноте гостиной, среди штативов и ламп, и слушал, как капает вода в раковине. Ощущение было такое, будто он ждет приговора. Он понимал: завтра, когда Настя переступит порог этой квартиры, весь его «безопасный режим», выстраиваемый месяцами, рассыплется в прах. Максим подошел к окну. Внизу, в свете фонарей, Питер выглядел холодным и равнодушным. Он проверил время. До прибытия поезда оставалось всего несколько часов. — Просто работа, — прошептал он в пустоту, пытаясь обмануть самого себя. — Снимем, смонтируем, разъедемся. Ничего личного. Но внутри, под всеми слоями паролей и архивов, что-то болезненно ныло, напоминая: в этой квартире слишком много углов, в которых они когда-то смеялись вместе. И эти углы уже начали согреваться в предвкушении её появления, напоминая: личное никуда не делось. Оно просто ждало своего часа, чтобы взорваться в самый неподходящий момент.