Без права на монтаж

Утро было пугающе идеальным. Настя проснулась не от настойчивого звонка будильника и не от привычного липкого холода питерской квартиры, а с тихим, почти пугающим чувством абсолютного покоя. Медленно открыв глаза, она не сразу сообразила, где находится, а когда реальность окончательно протрезвела в мыслях — просто не захотела шевелиться. Она обнаружила себя полностью, безраздельно вплетённой в объятия Максима. Её голова покоилась на его широкой груди, и прямо под щекой Настя улавливала ровный, размеренный стук сердца. Его подбородок касался её макушки, дыхание — тёплое, чуть сонное — запутывалось в её волосах. Их ноги намертво переплетались под тяжёлым пледом. Настя совершенно не помнила, в какой именно момент ночи это произошло. Когда она окончательно перестала контролировать дистанцию и просто… рухнула в него, как в омут. Но самым странным, почти катастрофическим было другое: ей не хотелось сбегать. Не хотелось осторожно выскальзывать из чужих рук, не хотелось судорожно придумывать оправдания, делать вид, что это нелепая случайность, или малодушно притворяться, будто она просто замёрзла. Это густое, тягучее чувство абсолютной «правильности» происходящего убаюкивало и согревало лучше любого дорогого вина. Максим проснулся гораздо раньше. Но не шевелился. Долго лежал в абсолютной тишине с открытыми глазами, всматриваясь в светлеющий потолок гостиной, и просто дышал — жадно вдыхал сладковатый запах её волос, чувствовал убаюкивающую тяжесть её тела на своей груди. То самое тепло, которое сейчас лениво разливалось где-то глубоко под рёбрами, не имело абсолютно ничего общего с тем лихорадочным, животным жаром, что мучил его все последние дни. Это было другое. Опасное. Настолько глубокое, что от него хотелось не сбегать в ледяной душ, а наоборот — зарыться лицом в её макушку и больше никогда в жизни не отпускать. Когда Настя наконец тихонько завозилась, окончательно пробуждаясь, он на долю секунды крепче прижал её к себе — коротко, собственнически, но так, чтобы она каждой клеточкой почувствовала: он здесь. Он не спит. И он ни на мгновение не жалеет, что она проснулась в его руках. — Доброе утро, соня, — низко пророкотал он над самым её ухом. Его утренний, чуть хриплый со сна баритон интимной вибрацией отозвался где-то вдоль её позвоночника. — Иди умывайся, я займусь завтраком. Он не стал дожидаться её сбивчивого ответа. Легко поднялся с дивана и, нарочито не глядя на неё, ушёл в сторону кухонной зоны, оставляя после себя стремительно остывающий шлейф тепла. Настя так и осталась лежать, растерянно прижимая к груди край пледа. Сердце колотилось как сумасшедшее, пока она безуспешно пыталась вспомнить: когда в последний раз просыпалась с этим странным, пугающим и отчаянно желанным чувством, что всё в её жизни наконец-то... правильно. Настроение оказалось настолько непривычно лёгким и солнечным, что, когда Настя ушла в ванную приводить себя в порядок, рука сама собой потянулась не к привычному безразмерному худи, в котором она испуганно пряталась от него последние дни, а к короткому лёгкому платью — тому самому, что сиротливо лежало на самом дне чемодана «на всякий случай». Сегодня ей впервые за долгое время отчаянно хотелось чувствовать себя красивой. Рядом с ним. Следующий час подозрительно напоминал идеальную демоверсию семейной жизни — такую, которую обычно показывают в глянцевой рекламе абсолютного счастья. Там, где всё складывается само собой, без малейших усилий, фальши и страха. Максим молча орудовал у плиты, поджаривая хрустящие тосты, а она варила кофе в его старой медной турке, которую он достал с верхней полки и поставил перед ней без лишних слов. Словно это утреннее разделение обязанностей всегда было их незыблемым, общим ритуалом. Они перебрасывались ленивыми, полусонными шутками, вместе смотрели в окно на глухое серое небо Питера, и затяжное, изматывающее напряжение прошлых дней окончательно растворилось в этом кухонном уюте. Максим был подчёркнуто, почти галантно заботлив: подавал ей чашку, пододвигал сахарницу, невзначай поправлял край скатерти. Но в глубине его потемневших глаз периодически вспыхивал странный, холодный и расчётливый блеск, который Настя, окончательно разомлевшая от этой внезапной нежности, предпочла проигнорировать. Сейчас ей было легче не замечать очевидного. Легче было пить обжигающий кофе, ловить кожей его мимолётные утренние взгляды и улыбаться в ответ, упрямо делая вид, что между ними не тикает часовой механизм. — Слушай, — Максим аккуратно поставил пустую чашку в раковину, и резкий звон фарфора прозвучал в повисшей тишине кухни как жирная точка, после которой возврата к беззаботному утру уже не было. — У нас в холодильнике шаром покати, а я обещал тебе нормальный ужин. Схожу в магазин за углом, возьму стейки и чего-нибудь к вину. Ты пока отдыхай, можешь по моим полкам порыскать, вдруг паспорт всё же там? Он говорил это легко, абсолютно буднично, и Настя послушно кивнула, упорно не поднимая глаз. Она панически боялась, что Максим увидит в них то, в чём она сама себе боялась признаться — ту постыдную, неправильную надежду, что проклятый паспорт не найдётся ни сегодня, ни завтра. И что она получит легальное право остаться здесь, в этом уюте, ещё хотя бы на один день. Максим накинул куртку. Его высокая фигура на секунду замерла в дверях — так, словно он порывался добавить что-то важное, но в последний момент передумал. Настя отчётливо слышала, как сухо щёлкнул замок входной двери, а его тяжёлые шаги плавно затихли в глубине подъезда. Ещё пару минут она сидела неподвижно, прислушиваясь к тающему послевкусию этого утра — кофейному, тёплому, почти семейному. Но внутри, где-то под рёбрами, уже ворочалась липкая тревога — негромкая, но настойчивая. «Ну не мог он испариться», — хмуро подумала она и поднялась со стула. За эти два дня она, кажется, перерыла абсолютно всё. Кроме... кроме рабочего стола, который Максим почему-то обходил стороной. Ноги сами понесли её туда. Настя прекрасно знала, что лезть в чужие ящики без спроса — это ментальное дно, но судорожно оправдывала себя тем, что ищет исключительно свою вещь. Она не хотела проверять. Она хотела верить, что он не стал бы так грязно врать, что это было бы слишком низко даже для него. Но пальцы уже предательски тянулись к полированной ручке, а сердце колотилось где-то в самом горле, смешивая остатки надежды и первобытный страх в один липкий, горький ком. Нижний ящик — провода, спутанные в клубки, как змеи, застывшие в вечной борьбе. Второй — блокноты, старые чеки, какая-то мелочь, россыпь канцелярского хлама. Верхний. Сердце пропустило тяжёлый, болезненный удар. Верхний ящик, который Максим всегда держал запертым, сейчас был едва заметно приоткрыт — буквально на сантиметр, словно безмолвно и издевательски приглашая заглянуть внутрь. Настя медленно, почти не дыша, потянула за холодный металл ручки. Сверху, прямо на стопке каких-то договоров, лежал её паспорт. Яркая красная корочка, знакомая до боли, до внезапного приступа тошноты. Из-под обложки сиротливо выглядывал глянец её собственной фотографии, с которой на неё смотрела прежняя Настя — ещё не знающая, что её так ювелирно заманили в капкан. Ещё свято верящая, что всё происходящее — лишь нелепая череда случайностей. А внутри, между страницами, зажат посадочный талон на рейс, который улетел два дня назад. Без неё. Мир вокруг мгновенно заложило глухой ватой. Звуки пропали, осталось только глухое, пульсирующее в ушах «нет». Настя смотрела на несчастную красную книжку в своих руках и физически чувствовала, как внутри всё начинает выгорать — медленно, неумолимо, оставляя после себя чёрную, пепельную пустоту. Но в этой пустоте вдруг родилась ледяная, кристальная ясность. Он не просто «не нашел». Он его спрятал. Максим знал абсолютно всё. Знал, как она рыдала в такси, как испугано металась по его огромной квартире, как отчаянно перерывала каждую полку, каждую щель. Знал, что она не спала ночами, задыхаясь от липкой тревоги и не понимая, куда могла деться такая важная вещь. И он молчал. Врал ей в глаза каждое утро, каждую грёбаную секунду — когда укрывал её пледом, когда жарил тосты, когда шептал «спи, завтра найдём», когда смотрел на неё этим своим глубоким, пугающе нежным взглядом. Он всё это знал и просто молчал. Хотя нет. Не просто. Он врал. Систематично, хладнокровно, ювелирно манипулируя её уязвимостью, её страхом и её дурацким, расцветшим за эту ночь доверием. Как послушной куклой. Ярость накрыла её как цунами – тяжелая, обжигающая волна, в которой в один миг потонул и страх, и остатки глупой нежности, и то невыносимое утреннее тепло, которое она ловила кожей в его объятиях всего час назад. Всё превратилось в прах. Осталось только одно – ледяное, чистое, не терпящее возражений желание уйти. Прямо сейчас. Не оглядываясь. Не задавая вопросов. Не думая. Настя мёртвой хваткой вцепилась в паспорт, швырнула его в рюкзак, даже не застегивая молнию. Вещи полетели в чемодан сплошным беспорядочным комом — она кидала их, не разбирая, не складывая, лишь бы быстрее, лишь бы заглушить нарастающий гул в ушах этой лихорадочной, спасительной суетой. Ей было абсолютно плевать, что она всё ещё остаётся в этом коротком лёгком платье, а за окном хозяйничает сырой питерский холод. Плевать, что волосы до конца не просохли после душа, а чемодан из-за спешки упрямо не желает закрываться. Настя понятия не имела, куда пойдёт. Не знала, как доберётся до Москвы. Но знала одно, со стопроцентной, выжигающей уверенностью — здесь она не останется больше ни единой минуты. Она уже стояла в узкой прихожей, лихорадочно натягивая кроссовки прямо на босу ногу, когда входная дверь внезапно открылась. Максим вошел с тяжёлым пакетом продуктов – спокойный, невозмутимый, даже пугающе расслабленный. Увидев её в дверях с набитым рюкзаком на плече и с чемоданом в руках, посреди коридора в одном невесомом платье, он не удивился. Вообще. Он просто молча поставил пакет на пол, медленно повернулся и запер за собой дверь. На замок, с оглушительным щелчком, отрезая ей пусть к спасению. — Уходишь? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли раскаяния или удивления. Только ледяная, абсолютная уверенность, от которой у Насти внутри всё окончательно оборвалось. — Ты — ублюдок, Максим, — её голос предательски дрожал от душащей ненависти. — Ты спрятал его. Ты издевался надо мной три дня! Зачем?! Ради чего? Просто ради забавы? Она отчаянно рванулась вперёд, пытаясь всем телом оттолкнуть его плечом, чтобы прорваться к заветной ручке двери, но он не позволил. Его руки взметнулись молниеносно, перехватывая её за предплечья. Пальцы намертво впились в кожу – не больно, но так, что вырваться было физически невозможно. Максим приподнял её и с силой, но без слепой грубости — выверено, расчётливо — вжал спиной в холодную стену коридора. Теперь они стояли лицом к лицу. Так близко, что между ними не осталось ни глотка воздуха, ни единого сантиметра свободы. — Ради нас, Настя! — голос Максима сорвался на глухой, вибрирующий рык, и его хвалёное ледяное спокойствие наконец треснуло, обнажая клокочущую под ним лаву из ярости и отчаяния. — Потому что ты — трусиха! Трусиха, понимаешь?! Ты бы улетела в свою Москву и снова трусливо включила бы этот свой режим «бро». Ты бы никогда не остановилась, чтобы просто посмотреть на меня. Мне нужно было, чтобы ты осталась. Чтобы ты прочувствовала всё это. И судя по тому, как ты вчера засыпала на моём плече и как смотрела на меня сегодня утром… — он сделал короткую, рваную паузу, и его голос опустился до опасного, обжигающего шёпота, — это сработало. — Это насилие, Макс! Ты понимаешь? — вслепую выкрикнула она и наотмашь замахнулась, чтобы влепить ему звонкую пощёчину. Но он перехватил её руку прямо на лету, мёртвой хваткой сжав тонкое запястье так, что его собственные костяшки побелели. — Да, я соврал, — Максим с силой прижал её захваченную руку к стене прямо над её макушкой, нависая над ней всем своим тяжёлым, горячим телом и полностью лишая возможности вздохнуть. — Но ты нашла этот чёртов паспорт только потому, что я сам позволил тебе его найти. Я намерено оставил ящик открытым, Настя! Я хотел проверить, что ты выберешь — свою гордость или то, что сейчас так явно происходит между нами. Настя тяжело, прерывисто дышала, неотрывно глядя в его потемневшие, почти чёрные глаза. Гнев всё ещё кипел в ней, оглушительно пульсировал в висках, но сквозь него уже вовсю пробивалось то самое парализующее, липкое и жаркое желание, которое мучило её все эти дни. Максим стоял вплотную. Его широкая грудь тяжело вздымалась, при каждом вдохе вжимаясь в её грудь, а каждый выдох обжигал её пересохшие губы. Она отчаянно ненавидела его за эту ловушку. За то, что этот самоуверенный ублюдок в итоге оказался прав. За то, что в глубине души она сама малодушно хотела, чтобы проклятый паспорт никогда не нашёлся. И больше всего — за то, что сейчас, когда её спина вжата в холодную стену, а его сильное тело остаётся единственным, что удерживает её от падения в бездну, она меньше всего на свете хотела, чтобы это прекращалось. — Посмотри на меня, — приказал он. Его низкий, вибрирующий голос врезался в неё, словно высоковольтный разряд. Не громкий, нет — вкрадчивый, интимный шёпот, от которого по спине лавиной побежали мурашки, а всё внутри окончательно оборвалось. Настя упрямо вскинула подбородок, встретившись с ним взглядом, и всё её яростное сопротивление, вся праведная злость, все логичные доводы разума — всё мгновенно рассыпалось в прах, сгорая дотла. Жар в его глазах начисто выжег любые мысли, оставляя лишь пульсирующую, почти животную потребность быть ближе. Ещё ближе. Она медленно, словно находясь под гипнозом, провела своей свободной рукой по его груди вниз, кожей чувствуя, как под тонким хлопком футболки перекатываются жёсткие мышцы и как бешено, гулко колотится его сердце. Её пальцы судорожно сжали ткань в кулак, отчаянно притягивая его к себе, хотя ближе физически уже было некуда. — Как ты делаешь это со мной? — едва слышно выдохнула она прямо в его раскрытые губы. Голос окончательно сорвался. — Заставляешь меня хотеть тебя... так сильно… даже когда я тебя ненавижу. Максим сделал последнее мимолётное движение вперёд, окончательно стирая их личные границы. Отпустив её зажатую руку, он скользнул ладонью вниз, собственнически подхватил её под бедро и приподнял, заставляя послушно обхватить его талию ногами. Другая его рука жестко вплелась в её волосы на затылке — не больно, но уверенно, заставляя запрокинуть голову и полностью открывая её лицо. Лицо, на котором сейчас горело то самое отчаянное желание, которое она так долго и глупо отрицала. — Настя… — хрипло выдохнул он, обжигая её рот своим рваным, горячим дыханием. В его глазах больше не было расчёта. Только голод. — Я поцелую тебя, если ты меня сейчас не остановишь. Она неотрывно смотрела в его расширившиеся потемневшие зрачки — бездонные, антрацитово-чёрные, в которых безумным пожаром отражалась её собственная, почти неузнаваемая страсть. Максим ждал. На этот раз он действительно ждал, давая ей выбор. Последний, честный, без скрытых ловушек и двойного дна. Проклятый паспорт в рюкзаке за её спиной казался сейчас чем-то бесконечно далёким, неважным. Осколком какой-то чужой, давно прожитой жизни. В этой новой, пугающей реальности существовал только он. Только его тяжёлые руки, его вибрирующий голос и его губы в одном жалком миллиметре от её собственных. — Не останавливайся, — едва слышно выдохнула она, и этот выдох мгновенно утонул в оглушительном шуме крови в её ушах. Его реакция была мгновенной, сокрушительной. Максим впился в её губы — не нежно, не пробуя, а так, будто ждал этого всю свою грёбаную жизнь, и каждая секунда промедления была для него изощрённой пыткой. Поцелуй получился жадным, настойчивым и глубоким, от которого у Насти мгновенно подогнулись бы колени, не удерживай её его сильные руки. В голове окончательно погас последний свет разума. Он плотнее притиснул её к стене прихожей, и этот резкий контраст — леденящая вертикаль за спиной и его обжигающее, литое тело спереди — заставил её инстинктивно, бездумно выгнуться навстречу. Горячая ладонь Максима скользнула вниз, под подол лёгкого платья. Пальцы уверенно потянули тонкую ткань вверх, оголяя бедро и сминая его в требовательном, собственническом жесте. Он рывком прижался к ней ещё сильнее, отчего Настя всем телом ощутила его — твёрдого, горячего, пульсирующего диким желанием. — О боже... — едва слышно выдохнула она прямо в его мокрые губы. Голос сорвался, потеряв всякую опору. Привычная реальность окончательно рассыпалась на мириады осколков, оставив лишь эту звенящую вселенную: его тяжёлые руки, его рваное дыхание и его тело, намертво вжимающее её в холодный бетон. Его бёдра начали двигаться в мучительном, прерывистом ритме, дразняще вжимаясь в неё поверх тонкой ткани белья. Это трение — грубое, требовательное, невыносимое — окончательно выбивало из Насти последние остатки самообладания. Максим остро укусил её за чувствительную кожу над ключицей и одновременно толкнулся всем телом вперёд, жёстче, глубже, отчего она судорожно вскрикнула — коротко, сдавленно, совершенно не в силах сдержать этот позорный всхлип. Накатывающий жар жидким золотом разлился по ногам, поднялся выше, затапливая живот, грудь и горло. Настя запустила пальцы в его короткие волосы, сжала их в кулак и отчаянно притянула его лицо обратно к себе — чтобы снова исступлённо целовать, чтобы не дать ему отстраниться ни на миг, чтобы этот безумный момент никогда не кончался. Она зажмурилась, чувствуя, как его бешеный пульс бьётся в её губах, как его рваное дыхание становится её собственным. — Посмотри на меня, — хрипло, на самом пределе прошептал он прямо в её приоткрытый рот. Его голос был сорванным — таким Настя его ещё никогда не слышала. — Открой глаза. Я хочу, чтобы ты видела меня, когда я забираю тебя себе. Настя отчаянно попыталась сфокусироваться, но весь мир перед глазами плыл, рассыпаясь на слепящие вспышки и смазанные тени, окончательно теряя очертания. Она судорожно вздохнула, заставляя себя приоткрыть веки — тяжёлые, непослушные, словно налитые свинцом. Максим не оставлял ей ни единого шанса спрятаться в спасительном беспамятстве. Он жестоко требовал, чтобы она видела каждую чёрточку его лица, каждую первобытную эмоцию в его потемневших глазах. Она смотрела на него, жадно хватая ртом воздух, и сквозь плотный туман возбуждения, сквозь оглушительный шум в ушах, вдруг с пугающей остротой осознала: это не привычный «Макс». Не тот парень, с кем можно было беззаботно шутить про всякую ерунду, заказывать роллы, пить вино в гостиной и чувствовать себя в абсолютной безопасности. Это был мужчина. Тот, кто намертво прижал её к стене, чьи бёдра сейчас грубо, ритмично вжимались в неё сквозь мокрую ткань, и чьи пальцы… Она просто не успела додумать. В ту самую секунду, когда их взгляды окончательно встретились, Максим скользнул рукой под кружевную ткань трусиков. Два его пальца легли прямо на изнывающий клитор, накрывая его целиком — плотно, безжалостно, уверенно. Настя не смогла сдержать отчаянного крика. И, хотя в пустой квартире её никто не мог услышать, Максим мгновенно накрыл её рот своим, заживо глотая эти стоны и превращая их в единое, глухое, вибрирующее внутри грудной клетки рычание. Его пальцы двигались настойчиво, быстро, грубо. Настя всем своим существом чувствовала, как легко они скользят, заставляя её плавиться от каждого хлёсткого движения, потому что она сама уже давно была невыносимо, до предела мокрой, готовой и отчаянно чувствительной. Максим доводил её до опасного края за считанные секунды, не давая ни секунды передышки, ни малейшего шанса спрятаться от этой лавины. Накрыв её ладонью, он с силой, безжалостно надавил на изнывающий центр, а затем резко, до упора вошёл в неё двумя пальцами, заставляя Настю судорожно выгнуться дугой на его руке. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел, принимая эту глубокую, заполняющую грубость. — Кончи для меня, Настя. — глухо прорычал он ей прямо в губы, и в его сорванном голосе не было и капли просьбы — только абсолютный, не терпящий возражений приказ, пока его пальцы начали порочно и быстро двигаться внутри. — Давай. Смотри на меня и кончай. И она не отвела глаз. Даже когда по её телу мощным тектоническим сдвигом прошлась первая сокрушительная волна — такая сильная, что из лёгких мгновенно вышибло весь воздух, а её зрачки испуганно расширились от шока. Она продолжала неотрывно смотреть на него, безмолвно, на глубоком физическом уровне признавая его безоговорочную победу. В его потемневших, почти безумных глазах, в каждой жёсткой чёрточке лица она сейчас отчётливо читала свой приговор: прежний образ «лучшего друга» навсегда рассыпался в прах. На его месте остался только этот мужчина — опасный, манипулятивный, просчитывающий каждый её шаг и до боли, до крика желанный. И самое страшное — она сама окончательно выбрала его в тот миг, когда обречённо прошептала: «Не останавливайся». Настя физически не могла дышать. Она просто судорожно пульсировала вокруг его ладони, изливаясь на его пальцы горячей влагой и окончательно теряя себя в этом бесконечном, тягучем спазме. Но Максим не остановился. Его пальцы продолжали порочно двигаться внутри — чуть медленнее, но гораздо глубже, настойчивее, безжалостно выбивая из её истерзанного тела второй взрыв. Ещё более мощный, оглушительный и опустошающий, от которого в глазах Насти потемнело окончательно. Ломаясь, она обмякла, бессильно и безвольно оседая в его руках тряпичной куклой. В звенящей тишине прихожей Максим медленно, тягуче вытащил пальцы из её податливого тепла. Он плавно поднёс испачканную влажную ладонь к своим губам и, ни на секунду не отрывая от Насти потемневшего, гипнотического взгляда, облизал их. Не спеша. Долго. Смакуя её вкус на своих губах. Настя смотрела на то, как он слизывает её влагу, чувствуя, как внутри всё переворачивается заново, а тело предательски, судорожно сжимается в ответ на этот порочный жест. Но Максим не дал ей времени опомниться. Его ладонь скользнула вниз, и он одним резким, уверенным движением пальцев сдвинул тонкую ткань трусиков вбок, избавляясь от преграды. Настя испуганно ахнула, но в следующую секунду Максим рывком приподнял её ещё выше, заставляя намертво обхватить свою талию ногами, и вжался в неё. Кожа к коже. Плотнее уже было невозможно. Он мгновенно освободил свой член из-за пояса брюк, и Настя обожглась о его обнажённую, пульсирующую плоть. Максим сделал одно короткое, яростное движение вперёд — его горячая головка с влажным скольжением упёрлась прямо в её раскрытое, изнывающее лоно, готовая с ходу, безжалостно войти на всю длину. Ощущение этой голой, ничем не защищённой близости стало той самой последней каплей. Перегруженная ощущениями нервная система Насти окончательно сдалась. Накатившая третья волна была самой дикой, болезненно-сладкой. Настя надрывно, громко вскрикнула, вцепляясь ногтями в его жёсткие плечи, пока её тело сотрясали сокрушительные, финишные спазмы. Она кончала прямо на него, изливаясь на его обнажённую плоть, полностью ослепшая от этого экстаза. Ей казалось, что это финал — сейчас он толкнётся внутрь и заберёт её всю. Но именно в эту секунду, пока её тело ещё продолжало мелко подрагивать в финальных судорогах, Максим резко, судорожно замер. Он так и не вошёл. Его дыхание превратилось в хриплый, свистящий звук, широкая грудь тяжело, рвано вздымалась, а на бледном лбу выступили крупные капли испарины. Он буквально дрожал от колоссального напряжения, удерживая себя на самом краю безумия одной лишь силой воли. — Черт, Настя... — прижимаясь своим горячим лбом к её лбу, прошептал он, буквально сцеживая слова сквозь плотно сжатые зубы. — Тебе нужно уходить. Прямо сейчас. Бери свой чемодан и беги. Она с трудом открыла затуманенные, плывущие глаза, ничего не понимая. Его жестокие, отрезвляющие слова со свистом врезались в её дезориентированное, ещё горячее от оргазма сознание. Контраст был удушающим. — Что?... Почему?... — едва слышно прошептала она, и её сорванный голос задрожал. Максим отстранился — медленно, мучительно, будто это движение вырывало кусок мяса из его груди. На его породистом лице была написана такая дикая мука и такое запредельное, пугающее напряжение, что Насте впервые за это утро стало по-настоящему страшно. Не за себя — за него. — Потому что, если ты сейчас не уйдешь… — он до крови прикусил губу и на секунду зажмурился, и в этой страшной паузе поместилась бы целая вечность, — я прямо здесь, на этом холодном полу, овладею тобой. И в этот момент мне будет абсолютно плевать на всё. На то, что ты потом проклянёшь меня, возненавидишь и больше никогда не позволишь к себе прикоснуться. — Он тяжело сглотнул, и его кадык резко, судорожно дёрнулся. — Но я не хочу, чтобы наш первый раз был таким... насквозь пропитанным грязной ложью, злостью и насилием. Ты должна уйти. Он убрал руки. Сделал шаг назад. Второй. Стена его обжигающего тела, которая только что намертво вжимала её в бетон, исчезла, оставив Настю стоять на подкашивающихся, ватных ногах. Она смотрела на него с изумлением и полным, оглушительным непониманием. Её сердце отчаянно ныло, а низ живота всё ещё пульсировал и дрожал от его недавних, порочных прикосновений. Максим резко отвернулся к ней спиной. Настя услышала глухой, сухой звук резко застёгиваемой молнии и то, как он рывком затянул ремень брюк, возвращая себе привычную, ледяную собранность. Его плечи под тёмной футболкой были натянуты как струны, а руки снова сжались в тяжёлые кулаки. — Иди, Настя. — повторил он тихо, не оборачиваясь, и его глухой голос прозвучал как выстрел в пустой комнате. — Пока я ещё могу тебя отпустить. Она медленно, почти не соображая, что делает, сделала шаг к брошенному у порога рюкзаку, закинула его на плечо и перехватила холодную ручку чемодана. В голове царил полный, выжигающий хаос — обрывки мыслей, фантомные вспышки его пальцев внутри неё, вкус его губ и хриплый, срывающийся шёпот. Но сквозь этот ментальный шум вдруг пробилось одно-единственное, кристально чистое и пугающее знание: она вернётся. Не за паспортом. Не за вещами. А за ним. Настя шагнула за порог. Звук захлопнувшейся тяжёлой двери отозвался в её груди глухим ударом. На ватных ногах она шла по безлюдному коридору к лифту, а перед глазами всё ещё стоял Максим — его потемневшие, антрацитовые глаза, его пальцы, влажные и испачканные ею, его сорванный голос, ломающийся на слове «овладею». Она нажала на кнопку вызова, и в сонной тишине подъезда лифт глухо загудел, медленно поднимаясь снизу. Настя обессиленно прислонилась спиной к казённой стене, прикрыла веки и почувствовала, как по горячей щеке медленно скатилась одинокая слеза. В ней не было ни капли девичьей обиды или унижения. Только острая, почти невыносимая и пугающая нежность к человеку, который только что спас её от самого себя. К хищнику, который нашёл в себе силы разжать зубы. «Я вернусь», — подумала она, когда двери лифта с металлическим скрежетом поползли в стороны. И в этой мысли больше не оставалось ни единой капли сомнения. Война была проиграна ими обоими.