She couldn't be more different from me

Руи теперь редко ходит в бары. Хару заставил его прийти сюда сегодня вечером. Хару, который последние три недели раздражал его. Он появлялся без предупреждения в студии, когда Руи был занят, вторгался в его квартиру без приглашения и не уходил, пока Руи физически не выталкивал его. — Ты не можешь просто работать, а потом идти домой, — повторял он, сидя на краю стола Руи и болтая короткими ножками. Руи молчал, в основном потому, что он его раздражал, и Руи не хотел реагировать на провокации, а ещё потому, что ему нечего было ответить. Хару прав, они оба это знали, и это было самым раздражающим в Хару – он почти всегда был прав. И вот Руи здесь, в баре, один за маленьким столиком у стены с напитком, который он заказал в основном для того, чтобы чем-то занять руки. Сегодня вечером он постарался. Это его немного смущает. Он двадцать минут простоял перед шкафом и действительно старался, надел темные облегающие джинсы и шелковую блузку, которую обычно почти никогда не снимает с вешалки, прикрепил маленькие серебряные серьги-кольца, аккуратно подвел глаза в зеркале в ванной, сделав легкий штрих во внешнем уголке, который потом дважды переделывал, потому что первые два раза линии были не совсем ровными. Он даже накрасил ногти в начале недели, темно-сливовым цветом, который ему тогда понравился, и теперь ему кажется, что он немного перестарался для четверга. И все же он хорошо выглядит. Он знает, что хорошо выглядит, хотя это, похоже, никак не помогает. В баре тепло, освещение приглушенное янтарным и фиолетовым светом, благодаря чему все вокруг кажется немного похожим на картину. Бас громкий, низкий и постоянный, доносится из динамиков до его тела. Вокруг него люди легко прижимаются друг к другу, и он может лишь наблюдать за этим. Он делает глоток своего напитка, перекидывает одну ногу через другую и, подперев подбородок рукой, наблюдает. Соджу холодный и слегка сладковатый, и в сочетании со светом и шумом у него начинает болеть голова. Он думает, и не в первый раз, что раньше у него это получалось лучше. Была версия его, не так давно, или, может быть, дольше, чем он хотел бы признать, – ведь время за прошедшие годы стало странным и эластичным, – тот, кто приходил в такое место и чувствовал музыку в своих бедрах и ночь, разворачивающуюся вокруг него. Он ловил чей-то взгляд через всю комнату и улыбался. Он снова ставит стакан и наблюдает за комнатой. Ночь только началась, а это значит, что у него еще есть время, чтобы что-то произошло, а значит, что он все еще, несмотря ни на что, надеется, что что-то произойдет.

—

Ключ мягко поворачивается в замке. Руи с трудом переступает порог, его тело, обычно лёгкое даже после долгого дня репетиций и лекций, кажется тяжёлым и вялым. В квартире всё ещё царит мертвая тишина. Он видит, как мелкие пылинки медленно вращаются в тонком луче лунного света, пробивающемся сквозь занавески тёмной комнаты. Руи хмурится, ещё не очень поздно, едва семь часов. Обычно он возвращается домой под музыку, запах готовящейся еды и приятное присутствие, которое поднимается, чтобы поприветствовать его. Всё это сменилось пылью. У него плохой день, думает Руи, и эта мысль приходит без удивления. Возможно, именно это его больше всего беспокоит – то, что это больше его не удивляет. Он не заходит в гостиную, только быстро осматривает её и видит, что она пуста, вместо этого он тихонько идёт по коридору к их общей спальне. Он останавливается в дверях, чувствуя, как в нем поднимаются меланхолия и ужас, когда он видит сгорбленную фигуру под одеялом, зарывшуюся в кровать. Лицо Умути обращено к подушке, и даже издалека Руи видит темные, неровные следы туши на его ресницах. Сердце снова сжимается, и он вздыхает. Он подходит ближе, забыв о собственной усталости. Он замечает едва заметные блестящие следы, высохшие на щеках Умути. Они тянутся от закрытых глаз, мимо мягких линий лица, и исчезают в тени подушки. Прошло две недели с тех пор, как он взял отпуск в школе. Руи был благодарен, втайне, за понимание преподавателей и его руководителя, ведь замену в такой короткий срок найти было не легко. Но отпуск скоро закончится. Руи считает дни, не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать. Он не знает, сможет ли Умути вернуться. Он не знает, что думает Умути. Они об этом не говорили. Руи опускается на край кровати, матрас вздыхает под его весом. Он протягивает руку и нежно, очень нежно, убирает выбившуюся прядь волос со лба Умути. Накидывает одеяло ему на плечо, на мгновение кладет туда руку. Спустя некоторое время он встаёт, его движения скованны и неуклюжи. Он идёт в ванную и, прежде чем полностью осмотреться, тянется рукой, чтобы включить свет, и наконец смотрит. Увиденное вызывает у него новую, ещё более сильную боль в груди. Маленькая комната полностью разгромлена. Одежда разбросана по холодному кафельному полу, джинсы Умути и изношенная толстовка – все валяется. Тумбочка тоже в беспорядке. Флакон с тональным кремом лежит на боку, пудра растекается по фарфору. Палетка румян открыта, но пудра вокруг неё неаккуратно размазана, а сама палетка треснута. Его взгляд падает на середину пола, на что-то, от чего у него перехватывает дыхание. Это платье, длинное, струящееся белое платье, брошенное в кучу на полу. Оно выглядит таким ярким, таким нежным. Руи знает, что это не его платье, и что он никогда не видел его в комоде Умути. Он поднимает платье, лёгкая и воздушная ткань лежит в его руках. Пальцы находят молнию. Она разорвана по швам, металлические зубцы погнуты и искорёжены. Длинный, рваный разрыв спускается по спинке, словно кто-то царапал её. Он прижимает испорченное платье к груди, подносит ткань к лицу, вдыхая цветочный аромат одних из духов Умути. Он протирает тумбу, убирает косметику, складывает брошенную Умути одежду и выключает свет. Он несёт платье обратно в спальню и аккуратно кладёт его на стул у окна, разглаживая ладонью. Затем он раздевается в темноте и ложится в постель рядом с Умути, который не просыпается.

—

Лед в его напитке растаял, превратившись в болотистую, разбавленную массу; он наблюдал за этим с излишним вниманием. Внешняя сторона стакана была мокрой и неприятной на ощупь. Руи еще раз покрутил стакан, затем взял телефон и куртку и, вставая на полусонных ногах, подошел к бару. Он подождал и заказал что-то другое, а когда заказ принесли, выпил его быстрее, чем планировал. Он подумал о том, чтобы написать Хару. Что-нибудь сухое и резкое, возможно, выражающее его отчаяние: "ты мне должен" или просто: "я тебя ненавижу". Но Хару ответил бы лишь чем-то невыносимо веселым и посоветовал бы ему поговорить с кем-нибудь, а Руи не хочет ни с кем разговаривать. Хотя, возможно, он все-таки хочет, смутно, поговорить с кем-нибудь. Он пытался понять разницу, когда кто-то устроился рядом с ним. Руи на мгновение задержал взгляд на барной стойке, прежде чем посмотреть в другую сторону. Мужчина примерно его возраста, красив по-своему, широкоплечий. Руи чувствует запах его одеколона и думает, что ему бы понравилось, если бы он пах не сосной, а ромашками. Кроме того, замечает Руи, запах очень резкий, из-за чего Руи чувствует себя маленьким декоративным предметом. — Хочешь еще один? — он ловит взгляд Руи и спрашивает спокойно, не придавая этому значения. Руи смотрит на свой стакан. В нем остался один лед. Ему следовало бы отказаться. Он поднимает взгляд на мужчину, который улыбается, мягко и просто, и думает, что у него нет реальной причины отказываться, кроме слабой, бесформенной боли, которая мучила его весь вечер, и это не вина мужчины. — Конечно, — наконец говорит он, — спасибо. Он подзывает бармена с непринуждённой уверенностью и заказывает два напитка. Он садится напротив него. — Я Джемин, — говорит он и протягивает руку. — Руи. Им приносят напитки. Руи обхватывает рукой новый стакан и делает глоток. Джемин снова улыбается и через некоторое время говорит что-то о друзьях, которые привели его сюда, а потом исчезли где-то на улице, и Руи издаёт понимающий звук, потому что точно знает, чем это закончится, и Джемин немного смеётся, и это, в общем-то, всё. Они не столько разговаривают, сколько просто находятся в одном пространстве, ведя себя дружелюбно, что вполне устраивает Руи. Он отвечает, когда ему задают вопрос. Он улыбается, когда ему смешно. Он пьет и он слушает, невзначай.

—

В ленивое воскресное утро, Руи держит Умути под собой, мир за окном приглушен и далек, и единственная реальность для Руи – это общее тепло их постели. Утренний свет проникает сквозь полузакрытые жалюзи длинными золотистыми полосами, ниспадающими на простыни, на стройную талию Умути, на медленное, лёгкое переплетение его волос. Руи покрыт тонким слоем пота от ритма, который он поддерживает – неторопливого, спокойного. Его пальцы лежат в волосах Умути, которые за последние месяцы стали длиннее и здоровее. Он опускает руку, чтобы провести ею по линии позвоночника, большие пальцы надавливают на складки поясницы, чувствуя легкую дрожь, пробегающую по нему с каждым толчком, и с чувством наполненности в груди думает, как ему повезло, как ему невероятно повезло. Бедра Умути поднимаются навстречу его. Его стоны тихие, усталые и прерывистые, и Руи думает, не в первый раз, что он мог бы слушать этот звук всю оставшуюся жизнь. Он наблюдает, как голова Умути откидывается на подушки, волосы рассыпаются вокруг, его ноги обвиваются выше вокруг талии Руи, притягивая его ближе, глубже, а Руи опускает голову и прикладывает губы к его шее, ощущая соленый вкус, чувствуя трепетание его пульса у своих губ, маленькое и живое. Руки Умути поднимаются, чтобы схватиться за плечи Руи, и он, выдыхая его имя, отчаянно сжимает пальцы. Ноги начинают дрожать. И слова произносятся бездумно, нежно, тепло и совершенно необдуманно. — Ну же, — шепчет Руи ему на ухо, — вот так, любимый…моя девочка. Слова звучат настолько естественно, что даже не доходят до сознания. Это просто слова, сказанные им, нежные, личные и искренние, и еще на секунду мир остается теплым, золотым и именно таким, каким он должен быть. Но затем тело под ним напрягается. Голова Умути неподвижно лежит на подушке. Руи поднимает голову, ритм нарушается, замешательство еще не до конца сформировалось. Затем руки Умути оказываются у него на груди, толкая, не сильно, но настойчиво, а Руи позволяет себя оттолкнуть, и холодный воздух врывается туда, где их тела были соединены, и он мгновенно чувствует потерю. — Мути? Умути уже натягивает простыню на себя, прижимая ее к груди обеими кулаками, сжав костяшки пальцев. Он прижался спиной к изголовью кровати и не смотрит на Руи. — Почему ты так меня назвал? — его голос ровный. — Что? — выдыхает он, прежде чем до него доходит. — О, я… ничего не имел в виду, просто… — Почему ты так меня назвал? — повторяет он все те же слова тем же ровным, безвоздушным тоном. Как будто ответ Руи до него не дошёл. — Я не… прости, это просто вырвалось, я не… — Руи остановился. Он посмотрел на руки Умути, на то, как они дрожат, сжимая простыню, костяшки пальцев побледнели. — Эй, эй, Мути… посмотри на меня. Умути не смотрит. — Я не… — говорит он очень тихо. — Я не... я не девушка. Я просто… я не такой, — его голос дрожит и он говорит хрипло, словно пытается его убедить. — Почему ты это сказал? Я не… я не… Он не может закончить предложение. Он прижимает тыльную сторону ладони ко рту, и звук, вырывающийся из него, – это то, чего Руи никогда раньше от него не слышал: не совсем плач, не совсем вдох, лишь тихие вздохи, бесформенные, скованные и ужасные, и это пронзает Руи, словно рука, проникающая ему в грудь. Руи протягивает к нему руку, пытаясь дотянуться. — Не надо… — слова, полные паники, вырывается наружу. Умути откидывается назад к изголовью кровати, насколько позволяет пространство, прижимая простыню к груди, словно это единственное, что его удерживает. — Не трогай меня. Пожалуйста, не надо… Я не могу… Я не… Он продолжает пытаться начать предложение, и Руи вдруг все понимает с ужасающей ясностью. Кажется, существует только паника и годы, в которые он не замечал. Руи сидит неподвижно. Он хочет протянуть руку с отчаянным и почти невыносимым желанием, но не делает этого. Он наблюдает, как Умути сжимается, прижавшись к изголовью, это человек, которого он любит больше, чем может выразить словами, и он не прикасается к нему, потому что Умути попросил его этого не делать. Свет все еще падает длинными золотыми полосами на кровать. Сейчас это тепло кажется неуместным. Он ждёт. Спустя долгое время дрожь начинает утихать. Хрипы замедляются, хотя остаются прерывистыми и неровными, прерываясь с каждым вдохом. Умути не поднимает глаз. Он сидит совершенно неподвижно, склонив голову, волосы падают на лицо, он выглядит таким маленьким, таким невыносимо маленьким, и Руи думает: это я виноват, – и эта мысль – якорь, тянущий его в океан. Ему следовало бы что-то сказать, но он не знает что, и поэтому тишина затягивается. Снаружи он слышит проезжающую машину. Затем Умути говорит. Его голос ровный, безжизненный и почему-то холоднее. — Думаю, нам следует расстаться. Слова обрушиваются на Руи с прерывистым давлением, а затем начинается боль. — Что? — спрашивает он. Слово едва слышно вырывается из его уст. Умути поднимает голову. Его глаза покраснели и он смотрит на Руи, его лицо не выражает жестокость или холод, но каким-то образом оно хуже обоих – измученное и уверенное. — Думаю, мне какое-то время нужно побыть одному, — продолжает он. Руи смотрит на него. Золотистый свет скользит по простыням. Он смутно осознает, что ему стало холодно. — Мути. — его голос звучит неправильно, слишком тихо. — Ты не… это не… прости… мне так жаль… Мы можем поговорить об этом. Мы можем просто поговорить. Тебе не нужно… — Руи. — он произносит только его имя, мягко. Умути снова опускает взгляд на свои руки, все еще свернувшиеся в простыне. Он больше ничего не говорит. Ему не нужно, и Руи понимает, с такой внезапной и всепоглощающей скорбью, что он не может это исправить. Умути уходит от него не по тем причинам, по которым люди обычно уходят, не из-за гнева, желания или медленного разрушения чувств, а из-за какого-то личного и необходимого инстинкта самосохранения, который Руи не до конца понимает и с которым не может спорить. Он любит его. Он любит его так сильно, что это ощущается физически, как тяжесть в груди, и он ничего не может с этим поделать. Утренний свет падает на кровать. Руи сидит на ней, не двигается и не говорит, а Умути не смотрит на него, и на этом всё.

—

Джемин всё ещё говорит. Руи это чувствует так же, как и музыку вокруг. Звук на заднем плане, невнятные слова. И всё же он издаёт нужные звуки, медленно поворачивая стакан на столе. Он думает о ночи, когда Умути ушёл. Темная гостиная. Он сидел в этой тишине часами, не двигался, не спал и ничего не делал. В какой-то момент экран его телефона загорелся, показав имя Хёна, он прочитал сообщение и понял, что Умути в безопасности. Руи смотрел на эти слова, пока они не перестали что-либо значить. Затем он положил телефон экраном вниз на подушку рядом с собой и смотрел в темноту, пока не наступило утро. После этого наступили месяцы, о которых он не особенно хочет думать, затем ещё несколько месяцев, когда ему было легче, затем год, и ещё несколько лет. Хён изредка присылал сообщения, достаточно, чтобы Руи понял, что с Умути всё в порядке, что он работает, снова преподаёт, у него новый класс, на этот раз дети младше, и, кажется, ему лучше. Каждое сообщение приносило одновременно облегчение и боль: облегчение от того, что с ним всё в порядке, и, в глубине души, то, чем Руи меньше всего гордился, – осознание того, что Умути восстанавливается, и делает это без него, каждый шаг вперед, – это ещё один шаг дальше. В конце концов, сообщения прекратились, и Руи все понял. Вероятно, это было к лучшему. Отпустить его было болью, которую Руи никогда не ожидал испытать. Он ел один, ходил на танцевальные тренировки один, возвращался домой в тишину, которая больше принадлежала Умути, чем ему самому. Он лежал без сна по ночам, глядя на пустое место на матрасе рядом с собой. Он знал с опустошающей и абсолютной уверенностью, что сколько бы времени ни прошло, это пустое место всё ещё ждёт. Его утро начиналось с того же звука будильника, той же потёртости ноющих конечностей, той же чашки молочного чая, который раньше заваривал Умути, и хотя Руи пытался его повторить, у него никогда не получалось. Затем он смотрел на пустое место на стойке, то самое, где Умути обычно оставлял ему маленькую, заботливую записку, быстрый рисунок или напоминание поесть перед тем, как отправиться на тренировку. Руи закончил учёбу и открыл студию, о которой всегда мечтал, на что ушло два года, больше денег, чем он хотел бы вспоминать, и невероятное количество терпения. Сейчас в студии всё хорошо. У него есть ученики, которыми он гордится, пространство, которое он построил с нуля, жизнь, которая со стороны выглядит хорошо. Всё хорошо. В большинстве случаев всё действительно хорошо. И всё же каждое утро он просыпается и отламывает кусочек от компрессованного чая, оставленного Умути, который каким-то образом сохранился спустя годы. Сейчас он почти закончился, и Руи выработал к нему скупой подход, отламывая меньше, чем нужно, и в итоге получая неправильный вкус. Он пытался найти ещё, и это было унизительно: поиски, замены, пакеты от поставщиков, которых он находил после изнурительных исследований, которые на мгновение казались почти правильными, а потом, после второго глотка – определённо нет. Но он не думает, что дело в этом. У Умути был свой способ приготовления, какое-то особое соотношение, порядок, может быть, температура воды, Руи так и не смог точно определить, несмотря на то, что наблюдал за процессом приготовления сотни раз. Он тщательно следовал рецептам, корректируя и перенастраивая их. Добавив жирное масло, он всё равно получался неправильным, жирным и безвкусным, баланс нарушен, но он не знает, как, и поэтому не может это исправить. Иногда сливки оказываются слишком сладкими и полностью заглушают соль, и всё разваливается. Он всё равно пьет и идет на работу. И он пытался, в последующие годы. Конечно, он пытался. Были свидания с добрыми, интересными людьми, с людьми, которые смеялись в нужные моменты, задавали хорошие вопросы и смотрели на него так, что было ясно, что это что-то значит. Он сидел напротив всех них, был приятным, и чувствовал лёгкую фальшь. Он был так уверен. Так уверен, с абсолютным, непоколебимым пониманием, которое казалось таким же реальным, как кровь в его жилах. Это та часть, от которой он не может себя отговорить, та часть, которая остаётся неподвижной, сколько бы лет ни прошло и как бы неразумно это ни становилось. Он был так уверен, что им суждено быть вместе. Он верил, что Умути – тот самый, человек, созданный для него. Он до сих пор в это верит, никогда не переставал. И всё же мир продолжал существовать, а его любовь, когда-то яркая, живая, теперь была лишь воспоминанием, которое он держал в объятиях. — … честно говоря, это лучшее, что я когда-либо пробовал, — говорит Джемин, — тебе нужно попробовать. — Мм, — говорит Руи. Он берёт свой напиток. — Нужно будет как-нибудь попробовать. Он так устал от собственных ответов. Он ставит стакан. Джемин всё ещё говорит, но взгляд Руи блуждает, не притянутый ни к чему конкретному, его мысли просто блуждают в беспокойной, рассеянной манере. Медленное движение танцпола, движущиеся цвета, полуосвещенные и сменяющиеся люди. Наблюдать за этим почти приятно. И тут он видит её. Поначалу он не понимает, что привлекло его внимание. Его взгляд, поддавшись какому-то инстинкту, скрытому подсознанием, переместился на танцующую посреди танцпола женщину, и теперь он не может отвести от неё взгляд. Она, – он медленно выдыхает через нос, – захватывает дух. Её волосы необыкновенные, глубокого, огненно-красного цвета, ниспадающие волнами по спине, отражая свет бара. На ней крошечный чёрный топ на одно плечо, мешковатые джинсы с низкой посадкой и короткая белая юбка поверх них. Она держится с такой лёгкой и непринуждённой грацией, её вес смещается, когда она танцует, голова слегка наклонена, пока она слушает друга рядом. Она именно тот человек, к которому Руи обычно попытался бы подойти, но не пойдет. Поэтому он просто смотрит. Ему можно просто смотреть. Однако его что-то беспокоит. Это какое-то странное чувство узнавания. Чувство дежавю, которое он не может определить. Он наблюдает за ней и пытается понять, в чем дело. Что-то неустанно тянет его из глубины. Он снова слышит голос Джемина. Он не отводит от неё взгляда. Музыка меняется на что-то с более медленным, тяжёлым ритмом, и она снова начинает двигаться. Она танцует, а он смотрит, смотрит на её движения, смотрит, как джинсы сползают ниже по её бёдрам, и именно тогда он замечает. Он замирает. Там, на изгибе её бедра, где сполз пояс, маленькая татуировка. Строчка слишком мелкая, чтобы прочитать отсюда, а рядом – зелёный полумесяц. Простая, изящная и, для Руи, безошибочно узнаваемая. Он знает эту татуировку. Он ощущал ее под пальцами, под губами. Он точно знает, где она расположена, и как кожа там мягче, чем вокруг, и как Умути притворялся раздражённым, когда Руи прижимал к ней губы. Холод пронизывает его изнутри. Его взгляд останавливается на её руке, прежде чем он успевает понять. На внутренней стороне локтя он видит татуировку на шрифте Брайля, которую Умути сделал в двадцать один год и несколько недель отказывался объяснять, прежде чем наконец, неохотно, с румянцем на щеках, признался, что это его собственное имя. Надежда. — Руи, — слышит он, моргает и поворачивается. Джемин смотрит на него с выражением скорее веселья, чем обиды, подперев подбородок рукой. — Извини, — говорит Руи, и у него пересыхает во рту, — я… извини. Можешь повторить? Джемин ничего не отвечает, лишь на мгновение задерживает взгляд, затем переводит его в сторону танцпола, следуя по линии, по которой до этого смотрел Руи. Он смотрит мгновение. Затем снова смотрит на Руи и многозначительно кивает. — Понятно, — отвечает он мягко, но не грубо. Он мгновение смотрит на Руи. Затем неторопливо допивает остатки своего напитка, ставит стакан и один раз похлопывает Руи по руке на барной стойке. Он встает, поднимает куртку и бросает последний взгляд на танцпол, прежде чем повернуться и исчезнуть в толпе, не сказав ни слова. Руи смотрит ему вслед со смутным, искренним сожалением, которое длится примерно четыре секунды, прежде чем его взгляд беспомощно возвращается к ней. Он теряется в её лице. Он не понимает, как не заметил сразу, но теперь, когда Руи смотрит, он не может понять, как мог это пропустить. Её лицо изменилось, челюсть стала мягче, брови светлее, и он не знает, сколько из этого операция, макияж и просто время, но это не имеет значения. Её нос остался прежним. И её глаза, полуприкрытые, сонные и прекрасные, – это те самые глаза, которые он не мог забыть четыре года. Он чувствует, как что-то медленно и сокрушительно прокатывается по нему волной. Гордость, яростная и внезапная, а затем горе. Боль от того, что любимый человек выглядит больше похожим на себя в одиночестве, чем когда она была с ним. Ему следует остаться на месте. Он знает, что ему следует остаться на месте. И всё же он не может не встать. Он не совсем уверен, как принял решение. Его тело движется раньше, чем он успевает подумать, он скользит сквозь промежутки между людьми, его взгляд прикован к ней, как компас, указывающий истинный север. Это похоже на гравитацию. Толпа между ними смещается и редеет. Теперь он достаточно близко, чтобы видеть кольца на её пальцах, как свет отражается от красного цвета её волос, окрашивая кончики в розовый. Он достаточно близко, и, если бы она обернулась, то увидела бы его. И затем, словно что-то почувствовав, она смотрит. Их взгляды встречаются на расстоянии нескольких футов друг от друга. Он наблюдает за её лицом, выражение которого меняется от растерянности к узнаванию, губы слегка приоткрываются. Шум бара затихает, всё исчезает, и в свете остаётся только её лицо и то, как она смотрит на него. Он наблюдает, как она произносит его имя, но до него не доносится ни звука. Только форма ее губ, тихая, как дыхание. Дверь захлопывается за ними, и шум бара отступает. Снаружи холодно и тихо, тротуар скользкий и блестящий от только что прекратившегося дождя, уличные фонари превращают каждую лужу в маленькое зеркало. Руи не понимал, насколько там было шумно, пока тишина не окутала их. Умути отошла на несколько футов. Она не смотрит на него. Она обнимает себя руками, втягивая свое маленькое тело, сидя на бордюре, а Руи остается на месте и не сокращает расстояние. В конце улицы проезжает машина, ее фары на мгновение скользят по мокрому тротуару, и затем она исчезает. — Я не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу, — наконец говорит она. Ее голос немного легче, чем он помнит, прекрасная, мелодичная интонация, сладкая и новая для его ушей. Его собственный голос звучит тихо и осторожно. — Я тоже. — Дождь оставил в воздухе запах чистоты. — Прости, если я... я не хотел тебя напугать. Она качает головой. Небольшое, быстрое движение. — Ты не напугал. — Она молчит мгновение, а затем поднимает на него взгляд, ее сонные глаза скользят по его лицу с выражением, которое он не может полностью понять. — Просто… я не знаю… Она снова замолкает. Он пытается придумать, что сказать, и обнаруживает, что все, что приходит ему в голову, либо слишком много, либо недостаточно. — Ты выглядишь… — начинает он, что является неправильным началом. Она почти незаметно напрягается. Он чувствует это даже с расстояния. — Я просто хотел сказать… — он останавливается и пытается снова. — Что ты выглядишь хорошо. Она издает тихий звук, не совсем похожий на смех. — Ты хотел сказать что-то другое. — Я хотел сказать, что ты выглядишь счастливой, — признается он, и это правда, хотя, возможно, это и не то, что он хотел сказать. — Извини, не знаю, хочешь ли ты слышать это от меня. Она молчит. Ее большой палец скользит по костяшке пальца, небольшой, рассеянный жест. — Все в порядке, — говорит она. А затем, после паузы, — я и правда счастлива. В основном. — Хорошо, — говорит он. Слово вырывается с большей эмоциональностью, чем он хотел. Он смотрит на тротуар. — Это… хорошо. Я рад за тебя. Она бросает на него короткий взгляд, а затем отводит его. — Ты выглядишь так же. — Это плохо? — Нет. — Она делает паузу. — Просто странно. Он едва заметно кивает. Он представляет, как ей странно быть здесь, на этой мокрой улице, четыре года спустя, и видеть фрагмент жизни, которую она, вероятно, с большим трудом оставила позади. Он хочет сказать что-то, что объяснило бы это, что признало бы странность ситуации, не усугубляя её. — Мути, я… — он останавливается. — Я не знаю, что сказать, — признаётся он. — Я думал… я многое хотел сказать. Долгое время. А теперь я не могу. — он усмехается. Она, впервые с момента выхода на улицу, смотрит на него как следует. Ему трудно понять выражение ее лица, она всё ещё насторожена. — Что именно? — спрашивает она. — Не знаю. Может быть, я хотел извиниться. — Он встречается с ней взглядом. — Я не знаю, за что именно. Просто… в целом. Она долго смотрит на него. Затем снова смотрит на улицу. — Тебе не за что извиняться. — Она тяжело сглатывает. — Это… дело было во мне. Руи делает паузу, затем говорит: — Я должен был понять раньше. Были знаки и я… мне жаль, что я не знал, как тебе помочь. — Он делает паузу. — Прости, что я не постарался лучше. Между ними снова воцаряется тишина, но это другая тишина, похожая на затаенное дыхание. Затем Умути издает звук, не совсем похожий на смех, тихий и немного надменный. Слеза скатывается по ее щеке. Она не пытается ее вытереть. Через мгновение она очень тихо говорит: — Ты… то есть… ты думаешь, я… — Ты такая красивая, Мути. — Слова звучат просто и ясно. — Я очень рад за тебя. Я так рад, что ты… что ты смогла… — Он снова сглотнул. — Я просто рад. Она сжала губы и на мгновение посмотрела на небо, моргая. Еще одна слеза скатилась по щеке. Она позволила и этой слезе скатиться. Дверь позади них открылась. — Мути? — резкий голос Хёна. Он вышел на улицу, его взгляд сначала остановился на Умути, он быстро и уверенно оглядел ее, а затем перевел взгляд на Руи и замер. Очевидно, он его узнал. Он задержал взгляд на Руи на мгновение, которое без единого слова прояснило его положение. — Дорогая, здесь холодно, — сказал он Умути. — Знаю. — Нам пора идти. — Знаю, Хён. Он подпирает дверь плечом и ждёт, но Умути не двигается, даже не оглядывается. Руи видит напряжение в её плечах и сжатой челюсти. — Хён. — Её голос тихий, но не дрожит. — Можешь дать нам ещё несколько минут? Думаю, я хочу поговорить с Руи ещё немного. Хён долго смотрит на неё. Затем он смотрит на Руи, и его взгляд не совсем враждебный, но предельно ясный. Что бы Хён там не увидел, этого, кажется, было достаточно. Он снова смотрит на Умути. — Я буду ждать внутри, — говорит он. — Знаю, — отвечает она. — Спасибо. Дверь закрывается, и они снова остаются одни в холоде и тишине, и Умути поворачивается к Руи, всё ещё обнимая себя руками, с всё ещё сияющими глазами. — Мне пора, — говорит она. — Да, — отвечает он. — Конечно. — Есть кофейня, — говорит она, не двигаясь, — на улице Маэхон-ро. Рядом с парком. — Она произносит это в пустоту, не совсем обращаясь к нему. — Они открываются рано по воскресеньям. Он смотрит на неё, на её профиль. Она всё ещё не смотрит на него. — Хорошо, — тихо говорит он. Она кивает, слегка сжимая руку, тяжело сглатывает, затем встаёт, лодыжки слегка дрожат на каблуках, поворачивается и возвращается внутрь. Хён захлопывает за ними дверь, не оглядываясь. Руи стоит на мокром тротуаре в холоде и тишине, долгое время не двигаясь, почти не уверенный, были ли последние полчаса реальными. Где-то он слышит, как неподалеку течёт вода по водостоку, стекая вниз по склону.

—

В кафе тихо для воскресенья, большинство столиков пустуют, окна запотели от холода снаружи. Они нашли угловой столик и уселись поудобнее. Им есть о чём поговорить, и они ещё не уверены, сколько из сказанного хотят, чтобы было услышано. Руи обхватывает чашку обеими руками и старается не смотреть на неё. — Дети всё ещё доставляют тебе хлопоты? — спрашивает он, — или ты уже взяла их под контроль? Он говорит это с лёгкостью. Он уже улыбается, предвкушая ту самую нежную, раздражённую улыбку, с которой она раньше жаловалась на трудных учеников. Умути не отвечает. Она смотрит в окно, а затем опускает взгляд на чашку. — Мути? — спрашивает он, улыбка исчезает с его лица. — Я… э-э, я больше не работаю в школе, — говорит она тихо, почти шёпотом. — О? — Руи хмурится от недоумения, но тут же приспосабливается. — Ну, твои новые дети, вероятно, такие же сумасшедшие. — Руи, я больше не преподаю. — Ее голос ровный. — Что? Почему? — спрашивает он, в его тоне явно слышится беспокойство. — Ты любишь преподавать. Она опускает взгляд на руки, сжимая их на столе. — Родители… они не… — говорит она, голос ее дрожит. — Э-э… ​​и… школьный совет, в конце концов. Сердце Руи тут же падает на землю. — О, Мути, — наконец говорит он, — мне так жаль. Это… — он замолкает, любые слова кажутся неполными и пустыми. — Боже, это чертовски ужасно. — Дети были убиты горем, — говорит она, и в ее голосе слышится смирение. — Они просто хотели рисовать. Им было все равно. Просто… — она снова останавливается и делает глубокий вдох. — Что есть, то есть. — Она устало делает небольшой жест одной рукой. — Это не имело значения. Я могла бы быть лучшей учительницей, которая у них когда-либо была, и это всё равно не имело бы значения. Руи инстинктивно протягивает ладонь и берёт её за руку, кладя свою ладонь на её. Её кожа холодная. — Мути, это… это несправедливо. Ты была замечательной учительницей. Наконец она смотрит на него, её глаза блестят. — Я знаю, — говорит она хриплым голосом, — я знаю, что была. — То, как она это говорит, не с гордостью, а с какой-то скорбью, заставляет что-то в его груди болеть. — Мне так жаль, — снова пытается Руи, хотя это бесполезно, сжимая её руку. Она слабо улыбается ему. — Не знаю, иногда я даже рада этому, через некоторое время мне просто надоело бороться. Я чувствовала, будто теряю часть себя, просто входя в это здание. И я не могла быть хорошей учительницей, я не могла никому помочь, постоянно боясь того, что кто-то может сказать или сделать. Признание повисло в воздухе, тяжелое и душераздирающее, и Руи не знал, что сказать, чтобы его развеять. Руи всегда представлял её светлой, живой, уверенной и свободной. Он представлял, как она рисует прекрасные фрески, окруженная своими учениками, которых она любила. Он никогда не думал об этом. Он погладил её костяшки пальцев. — Чем ты сейчас занимаешься? — спросил он мягким голосом. — В основном, работаю на заказ. И рисую свои собственные работы, — сказала она с оттенком гордости в голосе. — И я продаю свои собственные картины. Сердце Руи наполняется новой волной восхищения. — Это потрясающе, зайчик, — говорит он, произнося старое ласковое прозвище, не задумываясь. Его щеки тут же краснеют, и он быстро отдергивает руку, запинаясь: — О, я… извини. Умути прищуривается. В его голосе отчетливо слышен стыд, но ее улыбка нежна. — Не извиняйся, — тихо говорит она. — Я… я не против. — Она кладет руку ладонью вверх, как приглашение, и Руи берет ее. Он чуть не задыхается, когда она подносит его руку к губам, целуя костяшки его пальцев. — Мне приятно это слышать. Этот момент повис в воздухе, хрупкий, прекрасный. Он так боялся переступить черту, но она встретила его именно там. Любовь, которую он так долго хранил в своем сердце, почувствовала себя увиденной. — А как у тебя дела, Руи? — спрашивает она, голос ее становится немного бодрее. — Ты открыл студию? Как там дела? Руи все еще пребывал в смятении, но он пришел в себя, позволив ей сменить тему. — Все… хорошо, — говорит он. — Все отлично. У нас будет много новых учеников этой осенью. Я в восторге. — Он почувствовал вспышку вины, ощущение, что его успех ничтожен по сравнению с тем, что ей пришлось пережить, но она смотрела на него с искренним интересом, ее глаза заблестели. — Я бы хотела это увидеть, — говорит она, в ее голосе появляется смелость. — Тебе стоит, — говорит он, его сердце трепещет. — Я проведу тебе экскурсию. — Он делает широкий, размашистый жест свободной рукой, от которого она смеется. После этого разговор становится легче, смешиваются старые воспоминания и новые истории. Они разговаривают часами, пока уличные фонари не превращаются в теплую, туманную дымку вокруг них. Когда Руи наконец подъезжает к ее дому, воздух наполняется знакомой, уютной тишиной, которая больше не обременена страхом или грустью. — Спасибо, Руи, — говорит она, все еще держа его за руку, и наклоняется через разделительную полосу на переднем сиденье.

—

Со встречи в кафе прошло шесть дней. Поцелуй произошёл в его машине, где пахло пролитой водой и паршивым освежителем воздуха. Руи этого не планировал, в основном потому, что не позволил себе. Он что-то говорил, чего сейчас не вспомнит, просто чтобы потянуть время и не дать ей уйти. Когда она посмотрела на него полуприкрытыми глазами, достаточно близко, чтобы он мог разглядеть тушь на её ресницах, он просто остановился и позволил ей поцеловать его, смешивая их блески для губ. Сначала он двигался неуверенно, давая ей возможность отступить, а затем она издала тихий звук, её руки поднялись к его груди, и на этом всё закончилось. Она почти сразу же написала Хёну об этом, о чём он знает только потому, что на следующий день она, немного посмеиваясь, рассказала ему, что в ответ Хён довольно подробно перечислил свои опасения. Она сказала, что прочитала всё до конца, а затем положила телефон экраном вниз и позвонила Руи. С тех пор прошло три вечера. Две прогулки, которые затянулись дольше запланированного, потому что ни один из них не хотел возвращаться. Однажды днем ​​в своей студии она долго стояла перед большим абстрактным полотном, ничего не говоря, а он стоял рядом и наблюдал, как она смотрит на него, что было лучше, чем просто смотреть на картину. Они снова слились воедино. Это произошло очень быстро. Такова правда, и Руи до сих пор немного удивлен ​​этой скоростью, тем, как расстояние почти мгновенно сократилось. И вот она здесь. Вопреки суждению Хёна, которое она снова озвучила с виноватым весельем, а затем снова отложила в сторону, потому что Умути всегда была тихой и рассудительной до того момента, пока она не принимала решение. Она была в его квартире, в его постели. Он был нетерпелив, как всегда, а она потакала ему, как всегда. За окном лил сильный дождь, хлеща по окнам, весь город стал серым, мягким и далёким, и Руи уже несколько часов не думал ни о чём, кроме этой комнаты. Она всегда была меньше его, но теперь эта разница ощущается ещё сильнее. Руки Руи легко обхватывают её талию, и когда она прижимается к нему, кажется, что она идеально прилегает к изгибу его груди, словно создана для этого места. Руи прижал её к себе, его вес – устойчивое, плотное тепло, которого так жаждала Умути. Они двигаются в медленном ритме, его руки крепко скользят под её бёдра, чтобы приподнять её, приблизить к себе. Но по мере того, как трение нарастает, по мере того, как их кожа скользит друг к другу во влажной темноте комнаты, Руи понимает, что это совсем другое ощущение. Когда он прижимается к ней, его бедра касаются ее, он понимает, что не чувствует привычного давления. Нет резкого, настойчивого жара, прижимающегося к его собственному. Он на долю секунды замирает, его ритм сбивается, когда он смотрит на нее. Глаза Умути крепко закрыты, голова откинута на подушку. Она необычно мягкая там, где раньше была напряжена. — Мути? — шепчет он хриплым голосом, руки замирают на ее талии. Он не отстраняется, но замедляется, его грудь тяжело вздымается, когда он смотрит ей в лицо. — Тебе не нравится? — тихо спрашивает он. Глаза Умути приоткрываются, затуманенные отчаянным удовольствием. Она видит проблеск понимания в его темных глазах, то, как он смотрит вниз, на пространство между ними. Покраснение, никак не связанное с жарой в комнате, поднимается по её шее, окрашивая щёки в пятнистый, смущённый красный цвет. — Я… извини, —говорит она, задыхаясь. Она пытается подтянуть колени выше, словно стараясь прикрыться, хотя это невозможно из-за того, как ноги Руи расположены между её ног. — Я… всё хорошо, Руи, — выдыхает она, — правда. Просто… теперь так. Эстроген… прошло уже несколько месяцев с тех пор, как… Она замолкает, её губа дрожит. Последовавшая тишина пугает её, страх, что именно сейчас фантазия разрушится, что мужчина, полюбивший юношу, обнаружит, что в ней нет того, что раньше имело значение. — О, — выдыхает он, но в его голосе нет разочарования. — Да, — она тяжело сглатывает. — Мне нравится, правда. И тут Руи снова целует её, и мир сужается до этого: его губы на её губах, его руки неподвижны и уверены. Когда он тянется к краю её футболки, она помогает ему снять её. На ней маленький хлопковый топ, который на размер меньше, одна бретелька сдвинута с плеча. При виде её он замирает. Она снова стесняется под его взглядом, её грудь маленькая и мягкая, ткань слегка натянута. Она сжимается, поддавшись старому инстинкту спрятаться. — Чёрт, — выдыхает он, в этом слове слышится лишь благоговение. — Ничего страшного, если ты хочешь… то есть, ты можешь игнорировать… — начинает бормотать Умути, — я могу разверну… — Ты красивая, Мути, — перебивает её Руи, медленно скользя руками по её бокам, и смотрит на неё в поисках разрешения. — Моя прекрасная девочка. Она тихонько стонет, когда его руки опускаются на её талию, почти соприкасаясь большими пальцами, заполняя узкое пространство. Его руки скользнули выше, и она вздрогнула. — Новый, — говорит он с тихим благоговением, кончики пальцев касаются ее под тканью. — Да, — говорит Умути, задыхаясь. — Они начали появляться только в прошлом году. Её голос дрожит, когда его руки двигаются с нежной сосредоточенностью, и она остро ощущает каждое чувство, всё обостренное и нежное. — Чувствительная? — спрашивает он, и она кивает, прикусывая нижнюю губу. Он осторожен с ней, внимателен. Его палец скользит по бретельке топа. — Думаю, тебе нужен новый, — бормочет он, играя с ним. — Он тебе не подходит, правда? — Он и есть новый, — слабо возражает она и краснеет. — Они слишком быстро растут. Он отстраняется, чтобы как следует посмотреть на неё. — Ты хочешь? — спрашивает он. — Бюстгальтер, я имею в виду. Настоящий. — Руи, они слишком дорогие, — возражает она, хотя голос её дрожит. — Я не могу просто покупать новые каждые несколько месяцев… — Но ты же хочешь, — говорит он. — Это пустая трата денег, — шепчет она, отводя взгляд. — Я просто из него вырасту. — Но ты же хочешь, — повторяет он терпеливо и уверенно. Она издаёт тихий, побеждённый звук, откидывая голову на подушку. — Я… думаю, было бы неплохо иметь что-то, что подходит по размеру. — Тогда я отведу тебя, — говорит Руи, нащупывая пальцами середину ткани. — Чтобы тебя измерили и правильно подобрали размер. Мы найдем для тебя что-нибудь. — Я не… — начинает она, но он одним плавным движением поднимает топ и снимает его с нее. На мгновение она оказывается перед ним обнаженной, уязвимой в свете лампы, и ее руки инстинктивно взлетают вверх, чтобы прикрыться, лицо краснеет. — Не надо, — тихо говорит Руи, хватая ее за запястья и направляя их над головой, нежно, но крепко держа. — Пожалуйста, не прячься от меня. Я хочу тебя видеть. Его взгляд скользит по ней с каким-то восхищением, впитывая каждую деталь, все мягкие изгибы. Она так изменилась, и в то же время осталась прежней. В его глазах нет ни колебания, ни сомнений. Только желание, нежность и любовь, которая никогда по-настоящему не покидала его. — Ты совершенна, — говорит он ей, и по тому, как он это говорит, она почти верит ему. Она чувствует себя одновременно открытой, увиденной и безмерно любимой. Ее дыхание становится прерывистым, когда он наклоняется, его губы касаются чувствительной кожи ключицы, затем ниже. Каждое прикосновение – обдуманное, благоговейное, словно он заново познает ее. — Руи, — шепчет она его имя. Он не торопится, двигаясь терпеливо и неторопливо, пока она не начинает дрожать под ним. Они медленно двигаются вместе, заново познавая ритмы друг друга, то, как она выгибается навстречу ему. — Я с тобой, — шепчет Руи, прижимаясь к её коже. И впервые за долгое время Руи чувствует, что его вера в то, что к некоторым вещам, к некоторым людям, всегда стоит возвращаться, подтверждается. Что любовь может быть достаточно терпеливой, чтобы ждать, достаточно сильной, чтобы адаптироваться, и достаточно нежной, чтобы принять все изменения, которые человек может внести, оставаясь при этом самим собой. — Пожалуйста, — шепчет она, её уязвимость почти невыносима, она так открыта в комнате, где они когда-то расстались. Он не отвечает словами. Он наклоняется, переносит свой вес на неё и целует ямочку на её шее. Он двигается медленно, с намеренной, мучительной терпеливостью, его губы скользят вниз к мягкой выпуклости её груди. Он помнит, что она сказала о чувствительности, и относится к ней как к драгоценной и редкой вещи. Когда его язык обводит сосок, она издаёт резкий, прерывистый вздох. — Руи... Он отпускает её запястья, но она больше не прячется. Вместо этого её пальцы запутываются в его волосах, притягивая его ближе, словно приковывая к себе, и мир начинает растворяться в знакомом, туманном тепле их прикосновений. Умути дрожит. Она обвивает талию Руи ногами, пятки впиваются в заднюю часть его бёдер. — Чёрт, ты такой большой, — задыхаясь, шепчет она ему на ухо, тихий, дрожащий смех застревает у неё в горле. — Ты такая громкая, — дразнит он в ответ, его голос полон нежности. Он отводит влажную прядь красных волос с её лба, его глаза ищут её взгляд. — Ты в порядке? Нам нужно остановиться? — Нет, — говорит она, закрывая глаза, когда он начинает двигаться быстрее. — Нет, не останавливайся. Я скучала… боже, как я скучала по тебе. Ритм постепенно нарастает, превращаясь в медленно нарастающее возбуждение. Руи наблюдает за её лицом, за тем, как хмурятся её брови, как она приоткрывает губы, чтобы издать те мягкие, прерывистые звуки, которые он запомнил много лет назад. Он чувствует момент, когда она начинает кончать, её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, её пальцы впиваются ему в плечи. Она не достигает бешеного, взрывного пика, как раньше; вместо этого она словно тает, долгое, мерцающее освобождение, после которого она, вскрикивая, произносит его имя, уткнувшись ему в шею. Вскоре Руи следует за ней, низкий стон вибрирует в его груди, когда он обрушивается на неё, стараясь не прижать её слишком сильно. После этого они лежат в обрывках его простыней и слушают дождь. Он сильно льёт по окну, наполняя комнату белым, непрерывным звуком. Умути прижалась к нему боком, положив голову ему на грудь, а Руи одной рукой гладит ее по волосам и смотрит в потолок. Следы ее помады на его челюсти, ключице, на разных местах, которые, он уверен, обнаружит позже. Ее дыхание замедлилось и стало глубже, она еще не совсем уснула, но уже близка. Он поворачивает голову и прижимает губы к ее волосам, она издает тихий звук, едва осознавая происходящее, и слегка придвигается ближе.

—

Он просыпается от знакомого запаха. Он доносится до него раньше всего остального, раньше серого утреннего света, пробивающегося сквозь занавески, раньше звука дождя, все еще мягко и размеренно стучащего по стеклу, раньше осознания того, что ему тепло, и этого он не чувствовал уже много лет. Запах пряный, глубокий, насыщенный, сливки и соль сливаются воедино, создавая нечто совершенно непохожее ни на что другое. Он почти забыл, что запах был частью всего этого. Он находит ее на кухне. На ней его футболка, старая розовая, которая ей до середины бедер и собирается вокруг рук там, где рукава слишком длинные. Ее волосы распущены и все еще растрепаны после сна, откинуты назад, которые она, вероятно, поправила бы, если бы знала, что он наблюдает. Она не знает, что он наблюдает. Он остается в дверном проеме. На плите кипит чайник. Она нашла всё, не спрашивая его, потому что он ничего не передвигал: чайник, чай, соль, молоко. Она ходит по его кухне с непринужденной легкостью, открывая и закрывая шкафы, регулируя температуру, откидывая волосы с лица. Он наблюдает, как она медленно и размеренно наливает молоко, наблюдает, как меняется цвет чая: сначала темный, потом светлый, а затем появляется этот особенный кремово-коричневый оттенок. Она добавляет щепотку соли и размешивает его деревянной ложкой, и запах усиливается, тепло распространяясь по кухне. Она наливает его в две маленькие, но глубокие чашки и кладет сверху кусочек масла. И, как будто она услышала его или просто знала, она протягивает одну из чашек. Он пересекает кухню, берёт чашку и тут же подносит её к губам, потому что ничему не научился, ни за двадцать пять лет жизни, ни уж тем более за последние четыре, и жар обжигает язык, словно наказание. Звук, который он издаёт, смущающий. Умути оборачивается. Она смотрит на него, на его лицо, на чашку, которую он держит чуть дальше от себя, потому что он не мог пождать шестьдесят секунд, необходимых для того, чтобы чай стал пригодным для питья, и она смеётся. Открыто, полной грудью, вокруг ее глаз появляются морщинки, смех, который он никогда не забудет. — Ты не меняешься, — говорит она. Он обжег язык. Он смотрит на неё в его слишком большой футболке, на кухне, дождь все еще идет, а чай тёплый и идеальный в его руках, на вкус точно такой же, каким он всегда был, точно такой же, каким он всегда должен был быть, даже несмотря на свою обжигающую остроту, и он думает: нет. Он делает ещё один глоток, на этот раз менее обжигающий. Некоторые вещи не меняются.