Твоё имя

— Ещё раз спасибо, что согласился посидеть с ним. — Шумно выдыхает Севен, скрашивая слова неловкой улыбкой. Он смахивает с ботинок слабый слой пыли и выпрямляется. Его слегка пробивает дрожью, и непонятное чувство внутри заставляет оцепенеть, когда чужая аккуратная ладонь ложится ему на плечо, поправляя своими пальчиками воротник его рубашки. — Перестань. Я рад тебе помочь. — Эллиот озаряет Севена своей улыбкой. Не рабочей, которую их всех заставляют надевать с открытия пиццерии, а самой настоящей, искренней. Он легко одет, по-домашнему, и Севен бессознательно засматривается. Эллиот сейчас был самым желанным украшением его небольшого жилища. Казалось, дом обрёл краски сразу после его прихода. Поразительно тихо на руках Эллиота устроился Кулкид, вертя в ладошках крупный красный леденец, на котором уже проглядывались резкие сколы от детских зубов. Он так не любил наслаждаться долговременными сладостями, что предпочитал избавляться от них за короткий срок самыми жестокими методами. Севен не задумывается о том, что позже придётся посетить стоматолога, и от того не делает сыну замечание. Кулкид увлечён, а значит на некоторое время можно забыть о тревоге за него. Эллиот продолжает улыбаться Севену, крепче перехватывая Кулкида. Тот в очередной раз поднимает свои большие любопытные глаза на Эллиота и поворачивает голову к отцу, принимаясь громче хрустеть карамелью на зубах. Севен отвлекается на своё отражение в зеркале, поправляя итак ровную ткань рубашки. Его ладонь неохотно ложится на ручку двери и перед тем, как потянуть её вниз, он вновь оборачивается на Эллиота. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — Да. Он очень милый ребёнок. Тебе не о чем переживать. — Эллиот легко кивает головой, подталкивая Севена к двери. Для убедительности своих слов он склоняет голову к ребёнку на руках. — Хорошо… Я буду держать телефон под рукой. Если что-то случится — звони. — Выдыхает Севен. — Даже не думай об этом. Всё будет нормально. Я справлюсь. — Эллиот смело делает шаг вперёд, вытесняя Севена из прихожей, чтобы тот не опоздал на работу. Их резко ослепляет яркое солнце, повисшее медальоном на ясном небе. Севен спускается с крыльца и снова поворачивается к входной двери. Эллиот оставил ту открытой, а сам вышел на крыльцо. Слабый порывистый ветер вылизывал всем лица и с интересом играл с капюшоном Кулкида. Тот негромко трепался, неприятно хлопая по щёчке мальчика, поэтому он отвёл леденец от лица, мягко нахмурившись. — Помаши папе. — Мягко просит Эллиот, встретившись с Кулкидом взглядом. Тот казался только вылупленным птенцом, не знавшим солнечного тепла, поэтому заставил их немного подождать, прежде чем поднять ладошку и помахать ей. Не прекращая действия, он поднял голову к Эллиоту и громко спросил: — Мистер Эллиот, вы будете моим новым папой? — Сладость в руке Кулкида озарило попавшим на неё светом, и она заиграла бликами на отколотых частях. Лица взрослых окрасились в цвет леденца. Эллиот удивлённо держал брови наверху, нервно посмеиваясь. — Нет-нет, милый! Мы с твоим папой просто друзья. Ха. — Эллиот зацепился взглядом за Севена и довольно быстро увёл его от него. Его ладонь легонько похлопала по спине ребёнка, успокаивая по большей части себя. — Кулкид! Ч-что ты такое говоришь?! — Севен заметно вспотел от неловкости и громко сглотнул. Его кадык дёрнулся, чтобы вновь выронить слова в адрес сына, но быстро замер. Севен смотрел на Эллиота с Кулкидом в руках, которые возвышались над ним, словно на древнюю дорогую статую в музее. Один её вид перехватывал дух. Севену бы хотелось иметь такую скульптуру у себя дома, поклоняться ей, как к божеству, и благодарить за возможность любоваться ей. Эллиот понимающе кивнул Севену, всё так же улыбаясь. Румянец ещё не сошёл с их лиц и обещал держаться долго в качестве напоминания этого конфузного утра. Маленький Кулкид глупо хлопал глазками, косясь на отца. Севен не мог на него злиться из-за глупости. Не мог на него злиться в целом. — Твоему папе давно пора на работу. — Неловко прокашлялся Эллиот, удобнее перехватывая Кулкида. Ребёнок оживился и почему-то активно закивал, будто всецело был согласен со своей новой нянькой. Его ладошка широко раскрылась и принялась активно трястись в стороны. Неровные молочные зубы заблестели. Он повторял «Пока, папа! Папа, пока!» и, казалось, не собирался прекращать. Севен махнул своей ладонью в ответ и улыбнулся. — Пока-пока! Веди себя хорошо. Эллиот пожелал ему в спину хорошей смены, и Севен начал двигаться куда легче и проще, увереннее, навстречу этому трудному дню. Он не смог не взглянуть в сторону дома вновь, а, когда заметил, что знакомые фигуры не покинули веранду, понял, что хочет поскорее вернуться к ним. *** Утончённая ладонь мягко-мягко сжимала крохотную ручку, помогая ей выводить кривые буквы на белом листе бумаги. Кулкид внимательно завис на происходящем, хотя продолжает держать кисть в напряжении, не зная, куда она двинется дальше. Он затаил дыхание и прикусил кончик языка, склонившись над бумагой. С идеально ровной спиной рядом с ребёнком сидит Эллиот и помогает тому. На фоне тихо играет телевизор. Весь царивший в доме бардак Эллиот быстро победил и даже смог привлечь к процессу Кулкида, придумав незамысловатую игру в сортировку игрушек и вещей. Это был его второй выходной на этой неделе, и свой дом он успел вымыть до блеска, чтобы после отдыхать со спокойной душой, однако рутина настигла его там, где он её больше всего не ожидал. Пока игрушки находили свои законные места с помощью детских рук, Эллиот не смог пройти мимо заделанной краской простыни, которая комом пряталась в ванной комнате около стиральной машины. Ту быстро определили в небольшой барабан, плотно закрыв дверцей. Эллиот долго искал порошок, который Севен спрятал от Кулкида на самую верхнюю полку, но в итоге смог засыпать его в отсек и запустить стирку. Влажная простынь растянулась на двери, наполняя комнату приятным ароматом мыла. Эллиот выпустил ладошку из своей и улыбнулся, заглядывая Кулкиду в лицо. — Это — твоё имя. — Он осторожно ткнул в лист, медленно проговорив каждую букву, а затем связав их в единое целое. Кулкид поднял на него свой любопытный взгляд и завис. — А папино как пишется? — Давай покажу. — Маленькая ладошка доверчиво тянется к той, что побольше, не прекращая сжимать цветной карандаш. Кривые буквы вновь появляются под дрожащей от напряжения конечностью. Печатные буквы невероятно огромны и больше напоминают тонких страшилищ. Кулкида завораживает процесс сильнее, чем мультики. Он вновь и вновь просит Эллиота помочь ему написать эти имена, постепенно перепрыгивая на другие листы. Эллиот не отказывает, когда без слов понимает, чего именно хочет Кулкид. Они останавливаются, когда Эллиот вспоминает о времени и о неприготовленном ужине. — Но я хочу ещё писать. Я вообще хочу научиться писать! Писать это круто. Мне нравится. — Рассуждает Кулкид, недовольно топая за Эллиотом с бумагой и карандашом в руках, как цыплёнок за курицей. Они заворачивают на кухню. — Вот папа не показывал, что писать умеет. А я как покажу! Мистер Эллиот, вы же научите моего папу писать? Кулкид громко кладёт свои принадлежности на стол и забирается на стул, удобно устраиваясь. Он поправляет бумагу ладонью, как делал это Эллиот, и важно берёт в руку карандаш. Его взгляд бегает за Эллиотом, который вместо того, чтобы помочь, возится с кастрюлей и пакетом овощей. Он замирает над пакетом картошки с ножом и задумывается. Эллиот вставляет нож обратно в подставку, выходит из кухни и через пару секунд возвращается. — Вот. — Эллиот кладёт перед Кулкидом один из самых первых экземпляров написанных имён. — Давай, пока я буду готовить, ты будешь перерисовывать эти слова? Так ты точно научишься писать и я буду спокоен за то, что смог научить тебя. — Эллиот выжидает, пока в глазах Кулкида появится одобрение такой идеи. Тот немного размышляет про себя, а затем активно кивает. — А вы будете проверять? — Конечно. Со спокойным выдохом Эллиот отходит обратно к пакету с картошкой, когда Кулкид заинтересованно принимается пробовать себя в каллиграфии. За ребёнком постоянно следят внимательные глаза, однако в них читается чистое доверие и искреннее любопытство. Сегодня, на удивление, выходит довольно тихий день. Очищенная картошка постепенно увеличивается в количестве в миске с водой, делая ту мутной. Эллиот определяет очистки в мусорное ведро и принимается за картофель. Из него нескоро получается замечательное пюре. К гарниру идут наггетсы в форме динозавров (для Кулкида) и небольшие тефтельки, над которыми Эллиот заморочился. Эллиот утирает лоб ладонью и падает на стул около Кулкида. Тот с огромным аппетитом поедает своих динозавров, закидывая в рот и пюре по просьбе Эллиота. Тарелка с детским принтом быстро пустеет. Кулкид с новыми силами принимается за бумагу с карандашом. *** Мешок тяжело перелетает через стенку бака и рвётся внутри, позволяя кухонному мусору вывалиться. Севен отшатывается в сторону и, нахмурившись от неприятного благоухания, отмахивается. Его лицо принимает лёгкий оттенок зелёного. Севен отходит ещё дальше и устало припадает плечом к стене, за которой кипит жизнь. Стук сердца в ушах сливается со стуком ножей с кухни. Звук бьёт по голове. Работа оказалась не такой приятной, какой казалась ранее. Севен прилипает к стене телом ещё сильнее, когда из него выходит тяжёлый выдох. Он беспокойно поднимает глаза к небу и прикусывает губу. Ни одного звонка от Эллиота не поступило. «Ещё чуть-чуть» — рассуждает Севен, ориентируясь на цвет неба. — «Лишь бы Кулкид не натворил глупостей». Севен медленно поворачивается, не отлипая от стены, и прижимается к ней уже спиной. Затылок приятно холодит кирпич. Пальцы неосознанно сцепляются в некрепкий замок. Подушечки нервно растирают кожу. Севен не может отвлечься от работы и самим позвонить: боится показаться отлынивающим. Губы стягивает в тонкую линию. Зубы фиксируют нижнюю и несильно кусают. Боль не отвлекает. — Севен! — Доносится из-за двери. Его уже потеряли. Севен поворачивает голову и с досадой смотрит на дверь. Ему хочется верить в оптимистичные слова Эллиота и в обещание сына вести себя хорошо. А ещё очень хочется поскорее оказаться рядом. Поиграть с Кулкидом, вымыть его и уложить спать, а затем провести вечер кино с Эллиотом. Тихо посматривать на изнеженно красивый профиль, озарённый светом экрана. Может, взять за руку или даже приобнять, если фильм окажется страшным. А если романтичным, то осмелеть и прикоснуться к самому очаровательному лицу на свете. — Севен, касса разрывается! — Дверь распахивается. Командующая на кухне женщина не появляется. Она лишь оповестила и вновь нырнула в бурную работу. — Иду! — Выкрикивает Севен и отлипает от стены, делая глубокий вдох. Он заставляет ноги вернуться на кухню, оставив прохладную улицу позади, за закрывшейся дверью. До конца смены телефон не напоминает о себе, уснув в кармане. Улыбку стирает усталостью, но Севен заставляет ту держаться. Он ужасно часто бросает взгляд на всё, что показывает время: экран сикипера, циферблат на стене за спиной, наручные часы гостьи, телефон курьера, на котором отображается номер заказа. В конце концов, табличка на двери переворачивается. Севен помогает остальным привести кухню в порядок и бежит переодеваться. От него пахнет едой. Он старается не думать об этом всю дорогу домой, отвлекаясь на проезжающие машины. *** Взгляд зависает на сидящих на диване Эллиоте и Кулкиде, когда дверь открывается. У первого на коленях толстая энциклопедия про динозавров. Они одновременно поднимают головы на Севена. Кулкид быстро вскакивает и несётся в прихожую, прилипая к отцу цепкими руками. Севен выпускает лёгкий смешок и наклоняется, обнимая сына в ответ. — Папа! Папа! Привет! — Кулкид выворачивается в объятиях, не может стоять ровно. Он тянется руками к чужой шее, и Севен охотно поднимает его на руки, так и не разувшись. — Привет, — Всю усталость рукой снимает. Севен смотрит на Кулкида и улыбается. Сын цел, дом — тоже, значит, всё хорошо. Кулкид отпускает шею отца и начинает махать ладошками в воздухе. — А мы смотрели мультики! О, я помог игрушкам найти домики! А машинки не влезли в гараж. — Эмоции сменяются слишком быстро. Севен с интересом слушает Кулкида, представляя всё это в своей голове. Они отвлекаются, когда в коридоре появляется Эллиот. Он оставил книгу на диване в зале и плавно вышел к ним. Его стройные руки вытянулись к Кулкиду. Мальчик с отцом глупо уставились на него. — Иди сюда. Дай папе разуться. — Мягко произносит Эллиот. Кулкид недовольно выдыхает и перебирается в протянутые руки. Севен пересекается с Эллиотом взглядом и благодарно кивает. Тот лишь понимающе смотрит на него в ответ и поворачивает голову к Кулкиду. — Может, ты хочешь папе что-то показать? Весь день же… — Ему не дают договорить: ладошки быстро закрывают рот Эллиоту. Кулкид грозно смотрит в чужие глаза. — Нет! Эллиот отворачивает голову и легко пожимает плечами: — Ладно-ладно. — Он что-то сделал? Тебе надо было позвонить. — Ботинок Севена упал на коврик при входе. Примерно так же ушло в пятки и его сердце только что. Он попытался перебрать в голове все возможные варианты произошедшего, но ни один пока не клеился с целостностью окружения. — Что? О. Нет-нет, всё хорошо. — Эллиот помотал головой в стороны. Он слегка качнул Кулкида вверх, перехватывая удобнее. — Я же говорил, что этот ребёнок самый славный. Севен тяжело выдохнул, оставив обувь при входе. Кулкида пришлось опустить на пол: тот не мог усидеть, поэтому сорвался и убежал в свою комнату. Они двинулись в зал. Неожиданный порядок, который всегда казался недосягаемым при наличии в доме ребёнка, замедлил Севена и окрасил от неловкости. Эллиот, вырвавшись вперёд, обернулся и аккуратно опёрся ладонью на дверной косяк. — Я грею тебе кушать. Хорошо? Севен кратко кивнул, собираясь выкопать себе могилу прямо на том месте, где стоял. Он попросил Эллиота посидеть с Кулкидом, а тот переделал всё, что откладывалось на потом. Даже высыхающая простыня, заляпанная сыном в творческом порыве, злобно покачнулась в его сторону, озаряя отсутствием пятен. Кадык дёрнулся. На кухне уже стучал металл по металлу и плавно распространялся безумно вкусный аромат. Севен сбросил напряжение и двинулся на кухню, чтобы полюбоваться хозяйничающим Эллиотом. На стол опустилось две тарелки с аппетитным пюре и сочными круглыми тефтелями, блестящими от томатного соуса. Севен оказался сидящим за столом, уже державшим вилку в руке. Слюни активно заполняют рот. Дом убран, еда готова, осталось принять душ, лечь спать и можно вознестись. Дом всего за сутки превратился в самое настоящее подобие рая. Горячая картошка с мягким сливочным вкусом растекается на языке. Севен не сдерживает восторженное мычание. Его лицо выражает полное блаженство. Он бы накинулся на еду, как изголодавшееся животное, коим практически и был, но остановился, когда напротив него сел Эллиот. Весь из себя симпатичный и аккуратный он укладывает голову на мясистую часть ладони перед большим пальцем, методично разламывая тефтели вилкой. — Кулкид не будет есть? — Севен задерживает свой взгляд на жующем Эллиоте. Его вилка прячется под одеялом пюре. — О, — Эллиот плавно описывает маленький круг зубчиками вилки в воздухе. — Он уже поел. Я не смог уговорить его дождаться тебя. — Его плечи заметно осунулись. Эллиот печально поджимает губы. Севен протягивает руку и осторожно накрывает ей тонкое запястье Эллиота. — Всё в порядке. Он нормально поел? — Да. Оставил пустую тарелку. — Напряжение выскользывает из комнаты. Эллиот улыбнулся, расслабившись. Севен удивлённо на него смотрит, словно тот сказал что-то фантастически невозможное. — Прям всё съел? — Мг. Ну, а кто откажется от самого любимого блюда тираннозавра? — Эллиот подмигивает и с довольным видом возвращается к еде. Севен выпускает озадаченную усмешку и продолжает есть. Видимо, для Эллиота нет ничего невозможного, ведь накормить малоежку — та ещё задача. Усталость уходит из тела. В кухне сейчас особенно приятно находиться. Чужое присутствие скрашивает обыденную апатию от одиночества. Невозможно было не смотреть на Эллиота. Они ели предательски медленно, стараясь получше запечатлеть образ каждого в своей памяти. Их уединённую атмосферу сбил вбежавший в комнату Кулкид. Он громко зашуршал бумагой, укладывая ту около Эллиота. Мальчик принялся шептать что-то и в ответ получил широкий кивок. Эллиот быстро что-то написал на принесённой бумаге, и Кулкид убежал обратно. Создавать зрительный контакт для них станосится обычным делом за этот вечер. — Что он попросил? — Ничего такого. — Севен ощутил себя во вражеском лагере, но говорить об этом не стал. Он молча доверился спокойному Эллиоту, заняв рот тёплым пюре. Чужая вилка лениво переворачивает тефтели на тарелке, вымачивая их в соусе. Эллиот съел довольно мало. Его глаза всё чаще устремляются на отвлечённого едой Севена, который лишь пару раз замечает это. Ему приходится поднять голову, когда Эллиот специально прокашливается, поджав губы. — У меня такое ощущение, что ты становишься старше каждый раз, как я тебя вижу. — Это плохо? — Скрывая огорчение, интересуется Севен. Рука даже чуть не выпустила вилку. — Не волнуйся, мне нравятся мужчины постарше. — Эллиот мягко посмеялся. Его настрой пошатнулся, когда в глазах отразилось осознание сказанного. Нижняя губа дрогнула. — Я имею ввиду… не волнуйся! Тебе идёт выглядеть старше! — Он махнул ладонью и резко прижал её к воротнику, оттягивая тот. Оба краснеют. Стул противно скрипит, проезжаясь по плитке. Эллиот спешно поднимается и отходит к столешнице, чтобы быстро разлить прохладную воду по стаканам. Он сам немного отпивает перед тем, как поставить второй перед Севеном. Ужин продолжается в неловкости и лёгком жаре лиц, пока плавно не перетекает в отвлечённую тему, позволяя обоим выдохнуть. *** — Может, останешься? — Севен сжимает в руках лёгкую ветровку, желая помочь Эллиоту надеть её. Тот выпрямляется, помявшись на месте. Он всё так же мягко улыбается. Усталость прячется за позитивной маской. — Мне завтра рано вставать. Извини. — Эллиот позволяет Севену одеть на себя ветровку и поправить ту на себе. Застёгивать он её не стал. Ладонь жалобно потрепала собственные пряди и повисла в воздухе. Молчание стало для них таким привычным и приятным. Каждый так боится отпугнуть другого неправильным словом, что даже не пытается сблизиться. Кулкид неожиданно выглянул к ним в коридор и быстро встал около отца, сонно припав к нему боком. Он глядел на Эллиота так же выжидающе и глуповато, как и утром, словно ждал от него чего-то. Ничего не произошло. — Пока, мистер Эллиот. — Кулкид вяло помахал ладонью и получил такой же жест в ответ. Холодный ветер потрепал его лицо и заставил нахмуриться. Дверь закрылась. Фигура отца заметно сгорбилась и посерела. Он ещё недолго сверлил дверь взглядом, пока сын не окликнул его. — А мистер Эллиот ещё придёт? — Мы можем позвать его в гости на выходных. — Севен треплет сына по голове и выдавливает из себя улыбку. Он плавно подталкивает Кулкида вглубь дома, отходя от входной двери вместе с ним. — Круто! Давай! А то я не успел ему показать. — Что ты хотел показать? Но Кулкид не отвечает. Он убегает в свою комнату. Севен опускается на диван и забивается в его угол, жалея, что не добрался до кровати. Возможно, спать он будет здесь прямо в таком положении. Тяжёлые веки опускаются. Тишина приятно укутывает. Севен задумывается над недавно произнесёнными словами Эллиота, тяжёло выдохнув. — Вот. — Детский голос вытягивает его из поверхностной дремоты. Севен открывает глаза и засматривается на кривой детский рисунок с тремя человечками, зданиями, похожими на их дом и пиццерию, и словами сверху. — Ты сам это написал? — Севен берёт лист из маленьких рук и наклоняется, разглядывая тощие растянутые буквы. Он не отвлекается на шебуршание под боком — Кулкид залез на диван и устоился рядом с ним. — Да. Мистер Эллиот меня научил. — Кулкид показывает отцу свои молочные зубы и хмыкает. Севен в очередной раз убеждается во всемогуществе Эллиота. На рисунке Кулкида были они: Севен, Кулкид и Эллиот, за ними — здания, а сверху их имена. Без ошибок. Заметна лишь ненабитая на каллиграфию рука, но ей простительно в силу возраста. Все на рисунке счастливы и держатся за руки. Шаблонно, но так желаемо, что Севен готов принять это за правду.