Ненавижу. Спасибо

Чонин всегда думал, что дебют даст ему хотя бы глоток свободы. Он готовился к этому два года — два года лет бесконечных тренировок, диет, бессонных ночей в танцевальном зале и слёз в пустых коридорах. Он знал, что Чани-хён будет требовательным. Знал, что на репетициях старший будет контролировать всё, заставляя повторять одно движение по пятьдесят раз, пока мышцы не начнут гореть, а в глазах не потемнеет. Он был готов к этому. Но жизнь в общежитии — вот где, как ему казалось, наступит долгожданный отдых. Там, за стенами тренировочного зала, где нет камер требовательных взглядов продюсеров, он сможет наконец выдохнуть. Снять маску. Быть просто собой. Однако он не учел одного. Ли Минхо. Минхо был танцевальным лидером, и от него вполне ожидаемо было получать замечания на репетициях. Но кто же знал, что повседневной жизни, в общежитии, Минхо окажется еще более строгим хёном.

***

— Чонин-а. Голос раздался из-за двери ровно в десять вечера. Чонин замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Экран монитора светился в темноте комнаты, отражаясь в расширившихся зрачках. Он так надеялся, что Минхо сегодня занят — может, задержался на студии, может, пошел придираться к кому-то другому, может, хотя бы на один чёртов вечер оставит его в покое. Но нет. — Домашнее задание сделал? Дверь открылась без стука. Минхо никогда не стучался. Он стоял на пороге, скрестив руки на груди, и смотрел тем самым взглядом, от которого у Чонина подгибались колени даже спустя годы совместной жизни. — Хён, ну пожалуйста. — Чонин попытался улыбнуться той самой лисьей улыбкой, за которую его так любили фанаты. — Я только час поиграю, я уже почти всё сделал… Минхо не купился. С ним все уловки младшего почему-то не работали. — Почти не считается. Он шагнул в комнату — бесшумно, как кошка, хотя Чонин всегда подозревал, что старший нарочно отрабатывает эту походку, чтобы действовать на нервы. В два движения Минхо оказался рядом с креслом и без лишних слов поставил игру на паузу. Чонин даже пискнуть не успел. — Доставай тетради. Я проверю, что ты сделал. Минхо стоял над ним, не двигаясь, и просто ждал. Эта его способность — ждать молча, не отводя взгляда — выводила Чонина из себя больше любых криков. Он выдержал секунд десять, потом пятнадцать. Потом всхлипнул, опустил голову и уставился в пол. — Тетради, — коротко повторил Минхо. — Все. — Какие все? — Не прикидывайся. Алгебра, физика, биология. И английский — кстати, у тебя завтра контрольная по лексике, готовился? Чонин подавился воздухом. Откуда он знает про контрольную? Откуда он вообще всё это знает? Минхо жил в каком-то параллельном измерении, где держал в голове расписание каждого младшего мембера, даты всех их контрольных, график сдачи домашних заданий и даже имена учителей. Чонин иногда подозревал, что старший тайком взламывал школьный электронный дневник. — Я… — начал Чонин, лихорадочно прикидывая, показом какой из тетрадей можно отделаться малой кровью. Получалось, что никакой… — Чонин. — Голос Минхо стал тише, но от этого только страшнее. — Доставай быстрее, пожалуйста, я очень устал. Чонин сглотнул. Полез в рюкзак. Достал тетрадь по алгебре — девственно чистую, если не считать пары кривых формул, нацарапанных на первой странице. Потом физику — там дела обстояли чуть лучше, он все же нашел в себе силы написать половину параграфа. Потом биологию, где красовался жирный заголовок «Строение клетки» и больше ничего. Минхо молча листал. Губы сжались в тонкую линию. На лбу появилась складка — та самая, которую Чонин видел только на репетициях, когда кто-то из мемберов откровенно халтурил. — То есть, — медленно, буквально со слогам, произнёс Минхо, закрывая тетрадь по биологии, — ты хочешь сказать, что за три часа, которые у тебя были после репетиции сегодня и за весь вчерашний вечер, ты не сделал ровным счётом ничего? — Я делал! — вскинулся Чонин. — Я просто… я немного отвлёкся… — Ты даже не приступил, — отрезал Минхо. Он раскрыл алгебру и ткнул пальцем в пустую страницу. — Вот здесь должно быть решение хотя бы первых трёх номеров. Их задавали еще вчера. Чонин покраснел до корней волос. Стыд обжёг щёки, подкатил к горлу комом. — Хён, ну прости… — Извинения не напишут за тебя домашку. — Минхо вздохнул и потер переносицу — жест усталости, который Чонин видел всё чаще в последнее время. — Слушай меня. Домашнее задание делается до того, как ты садишься за компьютер. Не после. Не вместо. До. Понял? — Понял… — Я не слышу. — Понял! — выкрикнул Чонин, и голос его вдруг дрогнул. Глаза защипало. Он заморгал, пытаясь сдержаться, но предательская слеза всё равно скатилась по щеке. Чонин быстро отвернулся, утёрся рукавом, но Минхо уже всё видел. — Слезами меня не разжалобить, — спокойно сказал старший. — Открывай учебник. Чонин всхлипнул — уже не скрывая. Ещё одна слеза, потом ещё. Он ненавидел себя за то, что плачет, ненавидел Минхо за то, что тот стоит и смотрит, и ненавидел эту чёртову алгебру, которая не давала ему покоя. — Ты не понимаешь, — прошептал он, шмыгая носом. — Я устал. Я весь день на репетиции, я ноги не чувствую, я хочу просто отдохнуть… — Я тоже устал, — ответил Минхо без тени сочувствия. — И Хёнджин устал, и Джисон, и все остальные. Но мы делаем то, что должны. А ты должен сделать домашку. Чонин закрыл лицо ладонями и замер. Плечи его тряслись. Минхо выждал несколько секунд. Потом шагнул к столу, где стоял ноутбук — новенький, подаренный мемберами на день рождения. Чонин увидел движение, убрал руки от лица и похолодел. — Хён? Хён, что ты делаешь? Ты не имеешь права! — Это справедливо. — Минхо закрыл крышку. — Учишься — играешь. Не учишься — не играешь. Врёшь — тем более не играешь. Простая схема. — НЕТ! — Чонин вскочил, слёзы хлынули новым потоком. — Хён, пожалуйста, не надо, я больше не буду, я сделаю всё, только не забирай, там же сохранёнки, там мой прогресс… Минхо нажал на выключение. Ноутбук жалобно пискнул и погас. — В следующий раз будешь думать, прежде чем врать. — Он отсоединил зарядное устройство, аккуратно скручивая провод. — Ноутбук в моей комнате. Получишь в воскресенье вечером, если за неделю не будет ни одной пропущенной домашки и ни одного прогула. Я проверю. — Ты способный, Чонин-а. — он остановился в дверях. — Я знаю. Я просто хочу, чтобы ты не забивал на это. Вокал и танцы — это круто, но школа — это страховка. Понимаешь? Минхо вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Чонин постоял секунду, глядя на пустой стол. Потом рухнул лицом в подушку и зарыдал в голос — громко, отчаянно, как маленький ребёнок, у которого отняли самое дорогое. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — донеслось из-за двери сквозь всхлипывания. Минхо, уже заходивший в свою комнату с ноутбуком под мышкой, услышал это. Он остановился на секунду, прижал ноутбук к груди и прикрыл глаза. — Мне жаль, — прошептал он в пустоту коридора. — Мне правда жаль. А Чонин в своей комнате через десять минут всё-таки сел за стол. Слёзы ещё капали на тетрадь, размазывая чернила, но ручка уже выводила цифры. Он ненавидел Минхо. Чонин пробовал протестовать. Кричал, ругался, жаловался Чану — но Чана было сложно найти. Лидер пропадал в студии с Джисоном и Чанбином, создавая музыку, которая станет их будущими альбомами. — Хён, скажи ему! — взмолился Чонин однажды, загнав Чана в угол кухни. — Он мучает меня! Я айдол, зачем мне тригонометрия? Чан устало потёр переносицу и посмотрел на Чонина с той мягкой, но непреклонной серьёзностью, которая означала, что дальнейшие уговоры бессмысленны. — Минхо прав, учиться нужно. Никто из нас не знает, что будет завтра. Ты должен знать основы Чонин-а. Я не хочу больше слышать возражения по этому поводу. Его рука мягко треплет его по волосам, а затем смахивает несколько упавших слезинок. Чонин понимает, что эту битву он проиграл, и выходит из кухни, громко хлопнув дверью. Несмотря на все разногласия, каждое утро Минхо будил Чонина в шесть тридцать. Выслушивал его жалобы на жизнь, на школу, на несправедливость мироздания. Отправлял в душ, а сам шёл готовить завтрак. К чести старшего, он никогда не оставлял макнэ голодным — на столе всегда был горячий рис, закуска и что-нибудь вкусное. Но Чонин не хотел такой заботы. Он хотел быть взрослым. Самостоятельным. Человеком, который сам может контролировать свою жизнь. — Ты должен законичть школу, малыш, — спокойно говорил Минхо, наливая в горячий чай. — Хочешь сделать, как некоторые айдолы? Взять год отдыха? — Не хочу, — бурчал Чонин. Но в глубине души — хотел. Страшно хотел просто выдохнуть, не думать о домашке и о контрольных, а просто заниматься любимым делом. Однако родители не одобрили бы, да и старшие мемберы — тоже. Поэтому Чонин молча хватал рюкзак и шёл к двери. Минхо следил за чистотой в общежитии с маниакальным упорством. Так что в единственный выходной, когда человек мечтал просто лежать в кровати и залипать в телефон, все мемберы покорно драили общежитие. Даже вечно занятой Чан, даже те, кто проводили ночи на студии. «Суббота — совместная уборка. Тряпка в руках. Пыль вокруг. Ныть запрещено» — примерно такая установка отложилась в голове у каждого. А ещё Минхо следил за режимом — в одиннадцать вечера свет в комнатах младших гас. — Если вы такие недовольные, жалуйтесь Чану, — говорил Минхо, когда они начинали протестовать. Но Чан только разводил руками. Лидер полностью разделял политику Минхо в отношении младших мемберов, и с этим ничего нельзя было сделать.

***

Но иногда Чонин видел и другое. Однажды ночью он вышел за водой. В коридоре было темно, только из комнаты Минхо пробивалась полоска света. Дверь была приоткрыта. Чонин хотел пройти мимо, но что-то заставило его заглянуть внутрь. Сердце пропустило удар. Джисон — вечно смеющийся, вечно заводной — сидел на руках у Минхо. Полностью разбитый. Сжимался в комок, плечи тряслись, лицо было мокрым от слёз. А Минхо сидел на полу, опираясь спиной о кровать, прижимая голову младшего к своей груди, и медленно, ритмично покачивался вместе с ним, словно укачивал маленького ребёнка. Его губы шевелились — он шептал что-то тихое и успокаивающее. Чонин замер. Минхо поднял голову и посмотрел на него. Его взгляд был усталым, мягким, почти просящим — «отойди, пожалуйста, дай нам немного пространства». Чонин ушёл. Но картина — Минхо, который укачивает старшего, словно маленького, — осталась в его памяти чем-то светлым и тёплым.

***

— Стоп. Голос Чана разрезал музыку, и динамики замолчали так резко, что повисшая тишина зазвенела в ушах. Чонин замер в финальной позе, тяжело дыша, лоб блестел от пота, волосы прилипли к щекам. — Чонин-а, выйди в центр, — голос Чана прозвучал ровно, но в этой ровности сквозило напряжение. — Повтори связку еще раз. Чонин вышел в центр. Ноги казались ватными, но он заставил себя сделать два шага. Минхо дал знак хёну за пультом, музыка заиграла снова. Чонин начал. Руки. Корпус. Шаг. Поворот. Он знал эту связку наизусть, мог бы станцевать с закрытыми глазами — но сегодня тело не слушалось. Движения выходили смазанными, недоделанными, будто он пытался танцевать в воде. — Стоп. Музыка смолкла. Чан вышел в центр, встал напротив Чонина. Его Лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую линию. — Ты можешь мне объяснить, что это было? — голос Чана звучал ровно, но в этом мнимом спокойствии сквозило такое напряжение, что Чонин невольно сжался. — Я… — Голос Чонина дрогнул, и он так и не смог выдать хоть какой-то ответ. — Мы прогоняем эту связку уже четвёртый раз. — Чан сделал шаг вперёд. — Четвёртый, Чонин. И каждый раз ты либо опаздываешь, либо спешишь, либо просто… отключаешься. Я смотрю на тебя и не понимаю — ты вообще здесь? Ты с нами? — Я здесь, — тихо сказал Чонин. — Так докажи это. — Чан повысил голос, и эхо ударило от стен. — Потому что прямо сейчас ты выглядишь так, будто тебе плевать. Будто ты не с группой, а где-то в своих мыслях. Чонин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — У нас через две недели выступление, — продолжал Чан, и в голосе его прорезалась усталая, но от этого ещё более пугающая злость. — А я не могу быть уверен, что ты в нужный момент окажешься в нужном месте. Не потому, что ты не умеешь, а потому что сегодня ты не справляешься, и я не могу закрыть на это глаза. Сегодня это слабо, это не тот результат, который от тебя ожидается. Чонин смотрел в пол и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не от обиды даже — от стыда. Потому что Чан был прав. Он действительно устал, вымотался, потерял фокус, и теперь это видели все. — Прости, — выдавил он, и голос его сел до шёпота. — Я соберусь. — Я надеюсь, — сказал Чан холодно. Он повернулся к остальным, махнул рукой. — Всё. Репетиция закончена. Отдыхайте. Мемберы задвигались к выходу. Кто-то бросил на Чонина сочувственный взгляд, кто-то предпочёл не смотреть вовсе. Хёнджин замешкался на секунду, открыл рот, но Чан коротко кивнул в сторону двери, и Хёнджин вышел. Зал опустел. Чонин стоял посреди него, глядя в своё отражение в зеркале. Бледное лицо, мокрые волосы, красные глаза — он выглядел жалко. И знал, что заслужил каждое слово. Это слабо. Эти слова стучали в висках, гулко отдавались в груди. Чонин закрыл глаза и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он пытался сдержаться, не разрыдаться прямо здесь, но с каждым вдохом сдерживаться становилось всё труднее. — Чонин. Голос Минхо прозвучал тихо — без привычной жёсткости, без требовательной нотки. Чонин вздрогнул, но не обернулся. — Хён, не надо, — попросил он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Не надо меня сейчас… я знаю, я всё знаю… — Что ты знаешь? Минхо подошёл со спины. Чонин услышал его шаги — медленные, осторожные, как будто старший подходил к раненому зверьку. — Что я отвратителен сегодня, — голос Чонина сорвался. — Что Чан разочарован. Что я подвёл всех. Я просто… я не могу сегодня, я не знаю почему… Он не договорил. Потому что Минхо обнял его со спины — крепко, уверенно, без лишних слов. Чонин замер. Руки повисли вдоль тела, плечи задрожали. Тепло чужого тела и запах знакомого одеколона сломали последнюю стену. Слёзы хлынули — тихие, беззвучные, но такие горькие. — Всё нормально, — сказал Минхо тихим успокаивающим голосом у самого уха— Всё нормально, Чонин-а. Ты не подвёл никого. — Чан сказал… — Чан сказал то, что должен был сказать как лидер. — Минхо чуть отстранился, развернул Чонина к себе и заглянул в глаза. — Но это не значит, что завтра будет так же. Сегодня плохой день. Они бывают у всех. — Давай так, — сказал он. — Разберём по частям, шаг за шагом, чтобы снова подружить твое тело с головой. Идёт? Чонин сглотнул и кивнул. Они начали с первой позиции. Минхо встал рядом, он не исправлял резко, не одёргивал, он просто показывал — медленно, терпеливо, как когда-то давно, когда они оба были трейни и никто ещё не знал, что эти мальчишки станут Stray Kids. — Смотри, здесь корпус чуть вперёд, — говорил Минхо, мягко поправляя положение Чонина. — И руку не зажимай. Дыши. Чонин слушал, повторял. И с каждым разом дышать становилось легче. Через час, когда последнее движение было отработано до автоматизма, Чонин опустился на пол и выдохнул. — Спасибо, хён, — прошептал он, глядя в потолок. Минхо сел рядом. — Ты хороший танцор, Чонин-а. Не слушай никого, даже если это Чан. Просто иногда надо остановиться и выдохнуть. Чонин улыбнулся — впервые за весь день.

***

— Чонин-а. Чонин, проснись. Голос пробивался сквозь густую пелену ужаса. Чонин всё ещё был там — в темноте, где его настигали голоса, чужие лица, разочарованные взгляды. Слова Чана, сказанные днём, смешивались с комментариями, которые он не должен был читать, с двойкой за контрольную, с вечерним разносом от Минхо. Всё переплелось в один липкий, душный ком. — Чонин! Кто-то тряхнул его за плечо, и он резко сел, распахнув глаза. Комната качнулась, перед глазами всё плыло. Рядом, на корточках у кровати, сидел Джисон — взъерошенный, заспанный, но с очень встревоженным лицом. — Ты кричал, — сказал Джисон тихо. — Я проснулся от того, что ты… ну, в общем, ты звал кого-то. Я не разобрал. Чонин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В груди всё ещё бушевало то, что осталось от сна. Страх. Стыд. Ощущение, что он проваливается сквозь землю и никто не в силах помочь ему. — Что случилось? — спросил Джисон мягче. — Кошмар приснился? Чонин открыл рот, чтобы ответить — и не смог. Воздух кончился. Исчез. Будто кто-то выключил весь кислород в комнате. Чонин схватился за горло, попытался сделать вдох — вышло короткое, свистящее дыхание. Грудную клетку сдавило железным обручем. — Чонин-а? — голос Джисона стал тревожным. — Ты чего? Эй, смотри на меня! Чонин смотрел. Видел, как шевелятся губы Джисона, но слова не доходили. В ушах шумело, перед глазами поплыли чёрные круги. Он чувствовал, как теряет контроль, как падает в чёрную яму, и ничего не мог с этим сделать. Джисон что-то сказал — Чонин не расслышал. Потом Джисон вскочил и выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Чонин остался один в темноте. Он сидел на кровати, вцепившись в одеяло, и трясся так, что зубы стучали. Дышать было нечем. Совсем. Казалось, что весь воздух в легких вот-вот закончится. А потом он услышал шаги. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Минхо. За ним, едва поспевая, семенил раскрасневшийся, находившийся на грани истерики Джисон. — Чонин. Минхо не спрашивал, не требовал объяснений. Просто сел на кровать перед Чонином, взял его за плечи и притянул к себе. Чонин уткнулся носом в знакомую футболку, вдохнул запах — терпкий, успокаивающий, тот самый, от которого когда-то давно ему становилось легче. — Дыши со мной, — голос Минхо был низким и спокойным, — Слышишь меня? Сфокусируйся на моих словах. Вдох — раз-два-три. Выдох — раз-два-три-четыре. Чонин попытался. Не получилось. Паника сжимала горло, не пуская воздух. — Медленнее, — сказал Минхо. Он обхватил лицо Чонина ладонями, заставил смотреть в глаза. — Ты справишься. Я здесь. Я тебя держу. Ты не один. Джисон стоял в стороне, прижав кулаки к груди, его била мелкая дрожь. Он всегда был душой компании, всегда смеялся, всегда заряжал энергией — но сейчас, глядя на разваливающегося на глазах Чонина, он сам был на грани. — Иди сюда, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Джисон-а, иди сюда. — Я… — Джисон сглотнул. — Я не знаю, что делать, хён… — Тебе ничего не надо делать. Просто подойди. Джисон шагнул вперёд. Минхо поймал его за руку и притянул ближе — так, чтобы Чонин чувствовал его присутствие. — Обними его, — велел Минхо. — Крепко. Джисон обнял Чонина со спины, прижимаясь щекой к его лопаткам. Он чувствовал, как дрожит Чонин, как быстро бьётся его сердце, и от этого у самого перехватывало дыхание. — Всё будет хорошо, — прошептал Джисон. — Всё будет хорошо, Чонин-и, ты слышишь? Мы здесь. Минхо продолжал держать лицо Чонина в ладонях, продолжал считать, продолжал дышать — ровно, громко, чтобы Чонин мог повторять. И постепенно — мучительно медленно — тиски в груди начали отпускать. Чонин сделал первый полноценный вдох. Потом второй. Потом всхлипнул — громко, отчаянно, и слёзы хлынули потоком. Всё, что накопилось за день, выливалось сейчас на футболку Минхо. — Всё, всё, — прошептал Минхо, прижимая его крепче. — Всё хорошо. Ты молодец. А потом он перевёл взгляд на Джисона. И увидел, что тот тоже плачет — тихо, беззвучно, размазывая слёзы по щекам тыльной стороной ладони. — Эй, — Минхо протянул свободную руку и погладил Джисона по голове. — Ты чего? — Я испугался, — выдохнул Джисон, шмыгая носом. — Я его никогда таким не видел. Он кричал, а потом перестал дышать, а я не знал, что делать, я… — Ты сделал всё правильно. — Голос Минхо стал мягче. — Ты позвал меня. Это самое главное. Ты молодец. Джисон всхлипнул и уткнулся лицом в спину Чонина, пряча слёзы. Они сидели втроём, в темноте, сплетённые в один клубок. Чонин постепенно переставал дрожать. Джисон переставал всхлипывать. Минхо гладил их обоих — то одного по голове, то другого по плечу, не переставая дышать ровно и спокойно, задавая ритм. Когда Чонин наконец смог поднять голову, глаза его были красными и опухшими, но взгляд — осмысленным. — Всё? — спросил Минхо тихо. Чонин кивнул. Потом посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и почувствовал, как стыд заливает щёки жаром. Ему было восемнадцать лет. Он был взрослым человеком, участником группы, которая собирала стадионы. А вёл себя как ребёнок — кричал во сне, закатывал истерики, плакал на плече у старшего. — Хён, — прошептал он, не поднимая глаз. — Можно… можно ты останешься со мной сегодня? Слова дались с трудом. Они царапали горло, вызывая новый прилив стыда. Чонин ждал усмешки. Ждал, что Минхо скажет: «Ты серьёзно? Тебе же не пять лет». Ждал, что старший покачает головой и уйдёт к себе, оставив его одного с этим унижением. Но Минхо молчал. Чонин рискнул поднять глаза. Минхо смотрел на него — без тени насмешки, без привычной жёсткости. Спокойно. Серьёзно. И чуть-чуть устало. — Конечно, — сказал он просто. Чонин моргнул. — Что? — Я сказал: конечно. — Минхо встал с кровати, потянулся и коротко кинвул на кровать. — Подвинься. Чонин послушно подвинулся к стене, освобождая место. Минхо лёг рядом на узкую, одноместную кровать, где едва хватало места для одного, не то, что для двоих. Кровать скрипнула, протестуя. —Сони, — сказал Минхо, поворачивая голову. — Ты как? Джисон сидел на своей кровати, обхватив колени руками. Слёзы уже высохли, но лицо всё ещё было бледным. — Я нормально, — сказал он тихо. — Вы ложитесь. Со мной все будет в порядке. — Ты уверен? — Да. — Джисон вытер нос рукавом и попытался улыбнуться. Получилась жалкая пародия на его обычную солнечную улыбку, но это уже было что-то. Минхо кивнул и повернулся к Чонину. Тот лежал на самом краю, прижавшись к стене, и старался занимать как можно меньше места. Стыд всё ещё жег щёки. — Иди сюда, — сказал Минхо. Он притянул Чонина к себе — не спрашивая, не дожидаясь разрешения. Одной рукой обнял за плечи, другую положил на затылок, прижимая ближе. Чонин уткнулся носом в ключицу старшего и замер. — Ты… — начал он, но голос сорвался. — Тш-ш, — Минхо мягко провёл рукой по его волосам. — Никаких разговоров. Спи. — Мне стыдно, — выдохнул Чонин куда-то в футболку. — Я вёл себя как ребёнок. Я… — Чонин-а. — Голос Минхо стал тише, но твёрже. — Слушай меня. Ты не ребёнок. Ты человек, который устал и испугался. Это разные вещи. Чонин хотел возразить, но Минхо продолжил: — Ты не обязан быть сильным каждый день, — добавил Минхо, продолжая гладить его по волосам. — Иногда можно быть слабым. И это нормально. — Ты правда так думаешь? — Я не говорю то, во что не верю. Чонин замолчал. Тело постепенно расслаблялось в тёплых, уверенных объятиях. Паника отступила полностью, оставив после себя только пустоту и усталость. И тихую благодарность — такую огромную, что она не помещалась в груди.

***

Чонин не помнил, когда ел в последний раз. Нет, конечно, он помнил. Вчера — один раз, как велели. Маленькую порцию риса и немного овощей. Менеджер сказал: «Ты поправился. Будешь есть один раз в день, пока не вернёшься в форму». Чонин кивнул, улыбнулся и с тех пор не смел ослушаться. Сегодня он еще ничего не ел. Отработка партий для новой песни прошла отвратительно, он никак не мог сфокусироваться, так что Чан опять был недоволен, а Минхо на танцевальной репетиции бросил короткое: «Ты какой-то вялый. Выспался бы». Чонин кивал, улыбался, отмахивался. А сам чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. И как желудок сводит от голода — но он терпел. Надо было терпеть. В общежитие он вернулся поздно. Все уже разошлись по комнатам. Чонин зашёл в свою — пусто, Джисон ещё на студии. Скинул кроссовки, сделал шаг к кровати… и мир поплыл. Сначала просто зашумело в ушах. Потом пол качнулся под ногами. Чонин успел подумать: «Только не это», — и в следующую секунду его колени подогнулись. Он рухнул на пол, потому что ноги перестали слушаться. В глазах темнело, к горлу подкатывала тошнота. Чонин прижался спиной к холодной стене, закрыл глаза и попытался просто дышать. — Чонин-а? Голос раздался так близко, что он вздрогнул. Открыл глаза — и увидел Минхо. Тот стоял в дверях, в домашней футболке и мягких штанах, с телефоном в руке. И смотрел тем самым взглядом, от которого невозможно было ничего спрятать. — Что с тобой? — Минхо уже присел перед ним на корточки, отложив телефон в сторону. Чонин попытался улыбнуться. Получилась жалкая пародия на лисью мордочку. — Всё нормально, хён. Просто… голова закружилась. — Просто? — Минхо наклонил голову, вглядываясь в лицо. Бледное, под глазами тени. — Ты бледный, как смерть. — Я всегда бледный, — слабо отшутился Чонин. Минхо не купился. Он протянул руку и коснулся лба Чонина — ладонь была прохладной и сухой. — Температуры нет. — Помолчал. Глаза сузились. — Ты ел сегодня? Чонин открыл рот, чтобы солгать. Но Минхо смотрел так пристально, так тяжело, что слова застряли в горле. Чонин коротко покачал головой. — Совсем? — уточнил Минхо, и в голосе его вдруг четко проскользнуло беспокойство. — Чонин, я жду ответа. — Совсем, — прошептал Чонин. И добавил торопливо, чувствуя, как краснеют уши: — Менеджер сказал… я поправился. Велел есть один раз в день. И я… — Один раз в день? — голос Минхо стал тихим. Опасным. — Ты хоть понимаешь, что у тебя растущий организм? Тебе нужно нормально питаться, особенно с такими нагрузками. — Мне нельзя, — Чонин опустил глаза. — Менеджер сказал… — Мне плевать, что сказал менеджер. — Минхо взял его за подбородок, заставил поднять глаза. — Ты сейчас чуть не упал в обморок. Из-за того, что не ел. Ты это понимаешь? Чонин сглотнул. Понимал. Но ослушаться приказа боялся. — Я не хотел… — начал он. — Я знаю, что ты не хотел. — Минхо вздохнул, и напряжение в его плечах чуть спало. — Ладно. Вставай. Медленно. Не торопись. Он взял Чонина под локоть и помог подняться. Ноги дрожали, мир слегка покачивался, но Минхо держал крепко — так, что упасть было невозможно. Он довёл его до кухни, усадил на стул и молча открыл холодильник. — Ты сиди, не вставай, сейчас найдем, чем тебя покормить. Чонин сидел, положив голову на сложенные на столе руки, и слушал, как Минхо гремит кастрюлями. Запах разогреваемого супа ударил в нос, и желудок предательски заурчал — громко, на всю кухню. Чонин закрыл лицо руками от стыда. Через пять минут перед ним стояла тарелка тёплого супа, кусок хлеба и стакан воды. — Ешь, — коротко приказал Минхо, садясь напротив. Чонин взял ложку. Первый глоток обжёг губы, второй — провалился внутрь, и по телу разлилось долгожданное тепло. Он ел медленно, чувствуя, как возвращаются силы. Минхо молчал, просто смотрел и ждал. Когда тарелка опустела, Чонин выдохнул и поднял глаза. — Спасибо, хён. Но мне нельзя было… Минхо встал, отошёл к шкафу и залез на самую верхнюю полку. Туда, куда Чонин даже дотянуться не мог. Чонин проследил за его движением и увидел, как Минхо достаёт… Шоколадку. Та самая. «Милки Вэй», молочный шоколад с орехами. Чонин не видел её целый месяц. Менеджер изъял все сладости после последнего взвешивания, и с тех пор сладкое стало запретной территорией. — Хён… — голос Чонина сел. — Нельзя же… менеджер сказал, я поправился, мне нужно… — Ты не поправился, — отрезал Минхо. — Ты вырос. И у тебя появилась мышечная масса. А менеджеры иногда несут чушь, потому что смотрят на цифры, а не на человека. Он развернул упаковку и положил перед Чонином. — Мне нельзя, чтобы ты голодал и падал в обмороке. Ясно? — Но они будут ругаться… — С ними поговорю я. — Минхо сел обратно и сложил руки на груди. — И Чан подключится. Мы это решим. Чонин растерянно моргнул. — Ты… правда? — Правда. — Минхо кивнул на батончик. — А теперь ешь. Всё будет в порядке. Чонин смотрел на шоколад. Потом на Минхо. Потом снова на шоколад. — Ты… ты прятал это для меня? — Для всех вас, на самом деле, — Минхо отвёл взгляд, и Чонину показалось, или на его щеках действительно появился слабый румянец? — Потому что каждый иногда заслуживает сладкого. Даже если менеджер думает иначе. Чонин отломил кусочек. Шоколад таял на языке, орехи хрустели, и это было самое вкусное, что он ел в своей жизни. — Хён, — сказал он, прожёвывая. — Мм? — А они правда разрешат? Менеджеры? Минхо посмотрел на него серьёзно. — Послушай меня, Чонин-а. Ты ещё растёшь. Организму нужно топливо, чтобы работать. Особенно с нашими нагрузками. Я не позволю тебе морить себя голодом, потому что какой-то взрослый дядя посмотрел на весы. — Но я правда поправился… — Ты повзрослел. — Минхо подался вперёд, глядя прямо в глаза. — Это разные вещи. И мы это объясним. Вместе. Я, ты и Чан. Идёт? Чонин смотрел на него и чувствовал, как внутри отступает страх. Тот самый, который заставлял его послушно кивать и умирать от голода. — Идёт, — прошептал он. — Вот и хорошо. — Минхо откинулся на спинку стула. — А теперь доедай. И запомни: если я ещё раз узнаю, что ты пропускаешь приемы пищи, я лично привяжу тебя к стулу и буду кормить с ложки. Понял? Чонин улыбнулся — впервые за несколько дней настоящей улыбкой. — Понял, хён. Минхо кивнул и встал из-за стола. На пороге кухни он обернулся. — И не переживай насчёт менеджеров. Я серьёзно, разберёмся.

***

А потом был тот день, когда Чонин впервые по-настоящему разозлился на Минхо. У них горели сроки записи «SKZ-Record». Чонин ждал этого момента с самомого дебюта — его личный трек, его текст, его голос. Он готовился, переделывал строчки по десять раз, пока они не начинали звучать идеально. Чан пришёл к нему утром: — Сегодня записываем. Студия свободна только вечером, так что будь готов. Весь день Чонин ходил вне себя от нетерпения, на репетиции не чувствовал усталости, голос на вокале не срывался. Он был готов, настроен, собран. После репетиции он забежал в комнату переодеться, на ходу натягивая куртку, когда в дверях вырос Минхо. — Куда? — В студию, — Чонин даже не посмотрел на него. — Чан-хён ждёт. — Завтра у тебя годовая контрольная по математике, — сказал Минхо ровно. — Ты готов? Чонин замер. Повернулся. — Хён, у меня запись. Ты понимаешь? — Понимаю. — Минхо не сдвинулся с места. — Вопрос не в этом. Ты готов к контрольной? — Я… — Чонин замялся на секунду. — Я потом подготовлюсь. — Потом — это когда? Ночью? А завтра на контрольной ты будешь клевать носом? — Хён, пожалуйста! Минхо взял со стола учебник по математике, открыл на первой попавшейся странице. — Расскажи мне теорему Пифагора. Чонин открыл рот. Закрыл. — Ну… квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов? — А доказать можешь? Тишина. Чонин смотрел на страницу, испещрённую формулами, и чувствовал, как внутри поднимается паника. Он не помнил доказательства. Он вообще не открывал учебник две недели, ведь все время уходило на подготовку к записи, там действительно было не до математки. — Я… я потом выучу, — выдавил он. — Потом будет уже глубокая ночь. — Минхо закрыл учебник. — Ты никуда не идёшь. Будешь учиться. — Что?! — Чонин вскочил. — Хён, Чан-хён ждёт! — Чан-хён знает моё мнение. Чонин выбежал из комнаты и помчался к Чану. Лидер был в гостиной, просматривал какие-то файлы на ноутбуке. — Чан-хён! — выпалил Чонин, задыхаясь. — Скажи ему! Минхо-хён не пускает меня на запись! Чан поднял голову. Посмотрел на Минхо, который вышел следом, скрестив руки на груди. — Чан-хён, пожалуйста! — Чонин почти умолял. — Это мой первый Record. Я так ждал. — Минхо, — начал Чан осторожно. — Может, можно сегодня сделать исключение? Это действительно важно для него. — Чан-а, я понимаю, что Record важен. Но у него завтра годовая контрольная по математике. — Минхо кивнул на Чонина. — Он не готов. Я только что проверил. Он не может доказать теорему Пифагора. На его лице появилось то выражение, которое Чонин ненавидел больше всего — когда лидер колебался между желанием помочь и пониманием, что Минхо, скорее всего, прав. — Но мы можем перенести контрольную? — попробовал Чан. — Не можем. Это годовая. Её переносят только по справке о болезни. — Я выучу! — выкрикнул Чонин. — Я потом выучу, честно! — Когда «потом»? — Чан говорил ровно, без эмоций. — Сегодня у нас запись. Завтра контрольная. Ты хочешь сказать, что успеешь и то, и другое? Чонин открыл рот и закрыл. Не успеет. Он знал, что не успеет. — Это мой первый Record! — выкрикнул Чонин, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я столько готовился! Минхо повернулся к нему. Взгляд его был жёстким, но не злым — скорее усталым от того, что приходится повторять одно и то же. — Чонин-а, послушай меня. Твоя работа — это групповые расписания и школа. Всё остальное — только в том случае, если по этим двум пунктам нет никаких вопросов. — Он помолчал. — SKZ-Record — это привилегия. И ты её не заслужил, потому что не готов к годовой контрольной по математике. Чонин стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы уже не просто подступали — они текли по щекам, и он не мог их остановить. — Это нечестно, — прошептал он. Чан посмотрел на него, потом на Минхо. Вздохнул. — Ладно. — Он потёр переносицу. — Чонин на сегодня отпадает. — Хён! — Чонин всхлипнул. — Я не закончил. — Чан поднял руку, останавливая его. — Чонин-а, я понимаю, что тебе обидно, однако проблема никуда не делась, нам действительно нужно сегодня записать чей-то Record. Иначе мы вываливаемся из графика выпуска песен, и отдел планирования просто сожрёт меня. Минхо задумался на секунду. Потом кивнул. — Хён, у тебя наверняка есть кто-то ещё с готовым материалом? Я уверен, что не только у Чонина есть песня. Чан хлопнул себя по лбу. — Точно! Сынмин! У него же давно готов трек, он только ждал очереди. — Вот и бери Сынмина. — Минхо скрестил руки на груди. — У него с учёбой всё прекрасно, насколько я знаю. Нет долгов, контрольные сданы. — Он правда сейчас не репетировал, — замялся Чан. — Мы с ним не прогоняли… — Ничего, — отрезал Минхо. — Я уверен, он быстро всё вспомнит. Сынмин ответственный, он готовится заранее. — Это нечестно! — голос Чонина сорвался на крик. — Почему он может, а я нет? Я тоже хочу! — Ты две недели не открывал учебник! — Минхо впервые за весь разговор повысил голос. — Чонин-а, послушай меня. Record никуда не убежит. Мы запишем его, когда ты будешь готов и к треку, и к школе. А если ты завалишь годовую контрольную — ты школу вообще не закончишь. Понимаешь? Чонин чувствовал, как слёзы подступают к горлу. От злости, от обиды, от бессилия. Он столько готовился! Столько ночей не спал, переписывая текст! А теперь всё летит к чертям из-за какой-то дурацкой математики. — Это нечестно! — закричал он, не сдерживаясь. — Ты всегда так! Ты всегда всё портишь! Я ненавижу тебя! — Чонин! — Голос Чана ударил как хлыст. — Немедленно прекрати. Чонин замер. Чан встал с дивана, и в его глазах была та самая сталь, которая появлялась только в самых серьёзных ситуациях. — Ты как со старшими разговариваешь? — тихо, но ощутимым недовольством в голосе спросил Чан. — Минхо желает тебе добра. Мы все тебе добра желаем. А ты позволяешь себе кричать и оскорблять старшего. Чонин опустил голову. Стыд обжёг щёки. — Простите, — выдавил он. — Я не хотел… — Твой трек мы запишем, — сказал Чан. Голос его смягчился, но ненамного. — Но теперь — когда появится время. А оно появится, скорее всего, месяца через два. Сейчас у нас плотный график, и я не могу перекраивать расписание из-за того, что кто-то не справляется с обязанностями. Чонин поднял голову. Два месяца. Его первый Record, о котором он мечтал, — через два месяца. — Иди в комнату, — сказал Минхо. — Садись за учебник. — Не хочу, — прошептал Чонин. — Я не спрашиваю. Чонин поднял голову и посмотрел на Минхо. Тот стоял с тем самым выражением лица когда становилось понятно, что спорить бесполезно. — Ты… — Чонин запнулся. — Ты хоть понимаешь, как я тебя ненавижу в такие моменты? Минхо помолчал пару секунд. Потом уголок его губ чуть-чуть дрогнул. — Понимаю, а теперь иди. Чонин вернулся в свою комнату, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Сел за стол, уставился в учебник, ничего не видя. Он не собирался заниматься. Ни за что. Через пять минут дверь открылась, и Минхо зашёл с какой-то книгой в руках, сел на кровать Чонина и молча уткнулся в чтение. — Ты что делаешь? — прошипел Чонин. — Смотрю, как ты готовишься к контрольной. — Я не буду учиться! — Посмотрим. Они просидели так три часа. Чонин делал вид, что читает, Минхо делал вид, что не замечает его откровенную халтуру. Никто не сдался. Но к полуночи Чонин всё-таки выучил всё, что нужно было к контрольной, — просто потому, что сидеть в тишине под таким давлением было невыносимо. Когда он закрыл учебник и бросил его на стол, Минхо поднял голову. — Доказательство теоремы, — сказал он. — Что? — Проговори вслух. Чонин скрипнул зубами, но проговорил. От начала до конца, ни разу не сбившись. И дальше понеслось: теоремы, формулы, доказательства — Минхо спрашивал по всем темам, которые будут завтра. Где-то Чонин запинался, где-то ошибался, но старший терпеливо поправлял и заставлял повторять заново. К концу часа Чонин осип, но отвечал уже без единой запинки. Минхо выслушал последний ответ, помолчал секунду и кивнул. — Вот. Можешь, когда хочешь. Молодец. Дверь закрылась. Чонин остался один. И тут его прорвало — слёзы хлынули сами собой, громкие, отчаянные, он уткнулся лицом в сгиб локтя и разревелся в голос, не в силах больше держать в себе эту смесь злости, стыда и бессилия. Он понимал, что виноват сам — мог подготовиться и к Record, и к контрольной, но не подготовился, провалил всё по собственной глупости. И теперь его запись откладывалась неизвестно на сколько. Но это понимание не делало боль легче. Оно только злило ещё больше — почему Минхо не мог хотя бы раз войти в его положение? Отступить, попробовать понять. Чонин так ждал этот Record, так готовился, столько ночей не спал — неужели это ничего не значило? Неужели нельзя было сделать одно-единственное исключение? Но нет, Минхо никогда не отступал, Минхо всегда давил, контролировал, не давал дышать. И за это — за то, что даже сейчас, когда Чонин разрывался между творчеством и школой, старший не попытался его понять, а просто перекрыл кислород, — за это Чонин ненавидел его так сильно, как никогда раньше. Он вытер лицо рукавом, шмыгнул носом и прошептал в пустоту, глядя на закрытую дверь: — Ненавижу.

***

Авария случилась в два часа ночи. Чонин впервые выехал один. Без Чанбина, который всегда сидел рядом и подсказывал. Без Хёнджина, который весело комментировал каждую его ошибку. Один. За рулём своей машины, как настоящий водитель. Он не заметил лёд на повороте. Машину занесло. Развернуло. Удар пришёлся в отбойник — не сильный, но достаточный для того, чтобы подушка безопасности раскрылась, а в салоне запахло горелой проводкой. Чонин сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и смотрел на разбитую фару. Слёзы текли сами собой — не от боли, а от страха. От унижения. От внезапного осознания собственной хрупкости. Он сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и смотрел на пар изо рта. На приборной панели мигала какая-то лампочка. В салоне пахло горелой резиной. Я разбил машину. Мысль пришла не сразу. Сначала была пустота — белый шум в голове и дрожь в коленях. Потом пришло осознание, а следом — паника. Чан-хён убьёт меня. Они все убьют меня. Скажут, что я безответственный, что не слушал советов, что… Чонин вылез из машины. Ноги подкашивались. Стекло было разбито только с одной стороны, но осколки хрустели под кроссовками. Он отошёл на несколько шагов, сел прямо на асфальт, обхватил себя руками и понял, что плачет. Не красиво, не сдержанно — по-детски, взахлёб, когда слёзы смешиваются с соплями и дыхание перехватывает спазмами. Ему было двадцать три, а чувствовал он себя на четырнадцать — тем самым макнэ, который не сделал уроки и теперь боялся поднять глаза на Минхо. Он достал телефон. Руки тряслись так сильно, что экран плясал перед глазами. Список контактов — Чан, Чанбин, Хёнджин, Минхо. Позвони лидеру. Чан-хён всегда знает, что делать. Чан-хён всё решит. Но палец сам нажал на имя Минхо. — Алло? — голос в трубке был хриплым и сонным, но в нём не было раздражения. Чонин открыл рот. Звук не выходил. Только всхлип. — Чонин-а? Ты где? Что случилось? — Минхо проснулся мгновенно — это всегда было его суперсилой. Секунду назад он спал, а сейчас уже говорил тем спокойным, собранным тоном, который Чонин ненавидел и обожал одновременно. — Хён… — голос сел. — Я на трассе. Забери меня. Пауза. Тишина. Чонин представил, как Минхо уже натягивает штаны одной рукой, второй зажимая телефон у плеча, и куда-то идёт, потому что этот человек никогда не тратил время впустую. — Координаты скинь, оставайся не месте. Я скоро. Гудки. Чонин убрал телефон и снова заплакал. Но теперь — от облегчения. Он не знал, сколько прошло времени. Может, двадцать минут, а может, час. Но когда фары чёрного автомобиля Минхо осветили место аварии, Чонин понял, что никогда в жизни не был так рад видеть старшего. Минхо вышел из машины первым. Он не побежал, не закричал — просто подошёл быстрым, ровным шагом, окинул взглядом покорёженное железо, потом посмотрел на Чонина. — Ты цел? — спросил Минхо, остановившись в двух шагах. Чонин кивнул. Он всё ещё сидел на асфальте, потому что ноги отказывались его держать. Подняться удалось только после того, как Минхо протянул руку. — Крови нет? Головой не ударялся? — Минхо уже осматривал его, как врач в приёмном отделении — методично, быстро, не спрашивая разрешения. Пальцы пробежали по затылку, по ключицам, по рёбрам. — Нет, хён, я… я просто не справился с управлением. Скользко было, я не заметил поворот… — Молчи, — Минхо на секунду прижал его к себе, и Чонин почувствовал, как старший выдыхает — шумно, прерывисто, будто всё это время не дышал. — Потом расскажешь. Чонин уткнулся лицом в плечо Минхо и плакал — тихо, уже без сил, просто позволяя слезам течь самим собой. Минхо держал его, не говоря ни слова, и это молчание было лучшей поддержкой. Чонин не знал, сколько они так простояли — минуту, пять, десять. Он пришёл в себя только когда услышал, как с пассажирской стороны хлопнула дверца. Он поднял голову и увидел Чана, встревоженного, с растрёпанными волосами, в накинутой на пижаму куртке, явно поднятого среди ночи. Чонин удивлённо моргнул и перевёл взгляд на Минхо, который всё ещё стоял рядом и держал его за плечо. — Вы… — голос Чонина сел. — Вы вместе приехали? — Минхо разбудил меня, когда ты позвонил, — сказал Чан, подходя ближе и оглядывая Чонина с ног до головы. — Сказал, что ты на трассе. Я не мог не приехать. Ты как? Цел? Чонин открыл рот, но Минхо его опередил: — Живой. Всё потом. Сейчас нужно оформить ДТП. Чан разбирался с документами — разговаривал с полицейским, оформлял протокол, звонил на штрафстоянку. Он делал это быстро, чётко, по делу, как настоящий лидер, который привык решать чужие проблемы. Минхо же стоял рядом с Чонином, ни на шаг не отходя от младшего. Он молча обнимал его — одной рукой за плечи, другой поглаживая по спине, медленно, успокаивающе. Иногда его пальцы поднимались выше и мягко перебирали волосы на затылке макнэ, и от этого жеста внутри разливалось что-то тёплое, такое родное, что хотелось закрыть глаза и просто стоять так вечность. Чонин кутался в куртку, которую кто-то — кажется, Чан — накинул ему на плечи, и чувствовал, как дрожь постепенно уходит. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Минхо, не переставая гладить его по волосам. — Чан сейчас всё оформит, и мы поедем домой. — А машина? — прошептал Чонин. — Машина — это просто железка, — ответил Минхо. — Починим. Или купим новую. Не важно. — Мне страшно, — признался Чонин, и голос его дрогнул. — Знаю, — Минхо чуть крепче прижал его к себе. — Я здесь. Я не уйду. Чонин закрыл глаза и уткнулся носом в плечо старшего. Пахло знакомым гелем для душа и чем-то ещё — уютным, домашним, безопасным. А потом, когда машину увезли, а полицейская машина уехала, Чан повернулся к нему. И Чонин внутренне сжался. Потому что в глазах лидера появился тот самый взгляд — который он помнил с детства. Взгляд, означающий: «Сейчас я скажу тебе всё, что о тебе думаю. И ты это заслужил». — Ты… — начал Чан, делая шаг вперёд. Чонин вжал голову в плечи. Он знал, что будет дальше. Сейчас начнётся лекция о невнимательности, об ответственности, о том, что надо было смотреть на дорогу, а не мечтать о свободе. Сейчас Чан скажет, что он безответственный ребёнок, который… — Хён, — голос Минхо прозвучал тихо, но твёрдо. — Не сейчас. Чан замер. Посмотрел на Чонина — на его дрожащие губы, на покрасневшие глаза, на то, как он сжимает пальцами рукава куртки, будто боясь, что она исчезнет. — Завтра, — выдохнул Минхо. — Завтра мы это обсудим. И Чонин вдруг понял, что готов простить ему все. Все моменты, когда Минхо стаскивал его с кровати и говорил: «Школа, Чонин-а, ты забыл?» Все вечера, когда старший сидел в его комнате с учебником алгебры, не давая сбежать к компьютеру. Потому что он приехал. Он приехал в четыре утра на пустую трассу и просто забрал его. В машине Чан сел за руль. Чонин удивился, но не успел спросить, потому что Минхо открыл заднюю дверь и легонько подтолкнул его внутрь. — Садись. Чонин сел. Минхо забрался следом и, не спрашивая разрешения, потянул младшего к себе, укладывая головой себе на колени. — Отдыхай, — сказал Минхо, и его пальцы уже гладили волосы Чонина — мягко, успокаивающе, так, как он делал это только в самые тяжёлые ночи, когда никто не видел. Всю дорогу Чонин лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как трясутся его руки. И чувствовал, как пальцы Минхо никогда не останавливаются — гладят, перебирают пряди, иногда задерживаются на затылке, чуть сжимая. «Ты в безопасности, — говорили эти пальцы. — Я здесь. Я тебя забрал.» Дома были все. Чонин не ожидал — но в гостиной горел свет, и Хёнджин сидел на диване с кружкой чая, и Сынмин тут же подскочил, и Феликс с Джисоном переглянулись, а Чанбин просто молча подошёл и обнял так крепко, что Чонин чуть не заплакал снова. — Ты как? — спросил Чанбин. — Мы так испугались. — Всё нормально, — пробормотал Чонин. — Машину жалко… — Ты в порядке, — отрезал Чан из-за спины. — Это главное. Чонин хотел ответить, но Минхо положил руку ему на плечо и мягко повёл по коридору. — Идите спать, — бросил он остальным. — Завтра всё обсудим. И Чонин почувствовал, как взгляды мемберов утыкаются в спину Минхо — с пониманием, с благодарностью, с лёгким удивлением. Потому что все знали: если Минхо отправил всех по кроватям, то спорить бесполезно. В комнате Чонина было темно и тихо. Минхо зашёл следом, закрыл дверь, включил ночник. — Ложись. Чонин послушно лёг, натянув одеяло до подбородка, как в детстве. Минхо сел на край кровати и молча смотрел на него несколько секунд. — Хён… — голос Чонина дрогнул. — Что теперь будет? У меня права заберут? Или…? — Нет. — А почему ты не ругаешься? — голос дрожал. — Ты всегда ругаешься. — Тебе нужно было быть внимательнее. Дорога тёмная, скользко. Такое бывает. — Но… — Чонин всхлипнул. — Вы больше никогда не разрешите мне водить. — Ты чего? — Минхо сел на край кровати. — Всё в порядке. Со всеми бывает. Ты не помнишь, как Хёнджин первый раз сел за руль? Я тогда в бога поверил, кажется, и ездил с ним только на заднем сиденье, чтобы оба зеркала контролировать. Думаешь, у него всё идеально было? Чонин смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты… ты не злишься? Минхо вздохнул. Взял его ладонь, сжал. — Чонин-а, я тобой горжусь. Ты позвонил. Ты не пытался справиться сам. Ты позвонил мне. Это… это самое главное, что ты мог сделать. Чонин почувствовал, как слёзы снова подступают к горлу. — Хён… — Спи. Завтра всё обсудим. Минхо встал, но Чонин не отпускал его руку. — Посиди со мной? — попросил тихо. Минхо помедлил. А потом сел на пол рядом с кроватью, прислонился спиной к тумбочке и закрыл глаза. — Хорошо. Посижу. Чонин смотрел на него — на уставшее лицо, на тени под глазами, на то, как Минхо всё ещё держит его за руку, даже не глядя. И вдруг понял то, что не понимал много лет. Минхо — это не тот, кто просто контролирует. Минхо — это тот, кто готов брать за него ответственность. Кто придёт на помощь всегда. Кто поможет ему не потеряться в собственном сознании, когда мир рушится. Он просто Минхо. Старший, который всегда был рядом — даже когда это было неудобно, даже когда его ненавидели за это, даже когда сам уставал до чёртиков. Чонин закрыл глаза и почувствовал, как напряжение отпускает. Минхо всё ещё гладил его пальцы — нежно, успокаивающе. — Хён, — прошептал Чонин. — Мм? — Спасибо. Что приехал. — Глупый, — голос Минхо был тихим и чуть хриплым. — Ты всегда можешь мне позвонить. Запомни это. Чонин запомнил. Навсегда.