Шот «Облака»

Москва всегда казалась Дане слишком рабочей и неприветливой. Все куда‑то зачем‑то бегут: на уходящий автобус, перебегают дорогу в неположенном месте, забегают в закрывающиеся двери электричек. Даже девушки на шпильках по пятнадцать сантиметров им не уступают. Вечная спешка утомила привыкшего к питерской расслабленности парня. Подойдя к огромному билборду со своим лицом в Сити, он тяжело выдыхает. Илья уже стоит там, ждет своего любимого. Парни сдержанно обнимаются, из‑за чего на их лицах появляется знакомая грустная улыбка, но Даня надеется, что сегодняшнее продолжение в баре раскрепостит их и спрячёт от гомофобных взглядов. — Я так скучал, — улыбается младший, заглядывая в чужие светло‑голубые глаза. — Я тоже, Илюш, тоже очень скучал. В Питере хоть и спокойнее, — он поглядывает на мальчика лет пятнадцати, неотрывно пялещегося в телефон, наверняка отслеживающего время до нужного поезда, — но тоскливо без тебя. — Ты ж моя нежность, — он улыбается во все 32 и вновь льнёт к Кашину, сжимая чуть крепче и чуть дольше, чем делают обычные друзья. Даня хихикает в чужой затылок, прикрытый милой тёплой зелёной шапочкой. Но даже через неё чувствуется запах любимого шампуня любимого Ильи. Рыжий заказал такси, возмущаясь ценам. На что Сецко похихикал, назвав возлюбленного «маленьким». «Снегопад, без пятнадцати четыре, центр… Чего ты ждал?» — посмеиваясь, потрепал старшего по запутанным, мокрым от таявшего снега, волосам. Тот, конечно, пофыркал, поназывал парня москвичом зажравшимся, хотя ещё с утра заказывал такси в Питере, стоящее примерно столько же; но как же это Кашин и не повыёбывается? Такси приехало приятно быстро, не дав Дане подморозить загорелый нос, хотя Илья, ожидавший парня лишние пятнадцать минут, успел и щеки подкрасить, и шарф достать. Зеленоглазый наклонился к парню, спрашивая, почему он опоздал, и тот проговорил всё двадцать минут пути. — Такси не заказывалось, ну вот не заказывалось и всё тут. Я тупой, ещё и на адрес не смотрел, тут глушилки ваши, я не туда такси вызвал, блядь, придурь. У меня уже за ожидание капать начало, и я только потом глянул, куда подъехали, ты прикинь? Время уже 14:30 с этими моими сражениями с Яндексом, я весь на нервах, всё-таки справляюсь с этой хуйней, жду машину. Всё прекрасно, ехать мне полчаса, час пик не скоро, всё потрясающе. А вот хер мне в рот: там ДТП какое‑то, всё шоссе встало. Мы едем типа раз в три минуты и ну метров по десять, далеко не уедешь, короче. Кто‑то ебать домой спешил, в итоге все встали. Черти, блядь. А потом просто все светофоры собрали, все повороты ждали. Жесть, короче, меня потом высадили хер пойми где. Пол Сити обходил, пока тебя нашёл. — Лошня ты, Дань, — подытожил парень, выходя из такси напротив большого белого здания с переливающимся билбордом, который явно украли откуда-то с Бродвея. Картинки хоккеистов сменяли артисты: ЛСП, Zoloto и DK. DK, 15 мая, 19:30, и эта фотка, крутящаяся теперь везде и всегда, под всевозможными предлогами и сеттингами. Илья быстро моргает, переводя взгляд с неё на парня рядом, делает глубокий вдох, чтобы не засмеяться на всю улицу, и медленно протягивает: — Почему?.. Просто почему такая, — он выделяет это слово, — обработка? Кашин усмехается и идёт дальше, смотря на экран, на котором теперь красовался американский рэпер, протягивающий руку вперёд, как бы зазывая на свой концерт, будто почти полного солдаута ему мало. Двери легко поддались, впуская рыжих внутрь. Приятной наружности работник встретил их, уточнив фамилии, кинул пару дежурных фраз, не отрывая взгляда от планшета, и позвал их за собой. Даня с восторгом осматривал зал, широко открыв рот. Он не смел допускать даже мысли, что когда‑нибудь выступит на стадионе, и хоть о солдауте он может только мечтать, радость и гордость всё равно проникали в сердце, оставаясь там до неприличия глубоко. Губы смыкаются в улыбке, а пересохшее горло не даёт сказать и слова. Чужая рука мягко приземляется на плечо, и Кашин замечает, что в зелёных глазах плещет уважение и восхищение. — Я выступлю, — тихо шепчет старший, глупо моргая, — здесь… — Ты выступишь здесь, — уголки губ изгибаются вниз в обратной улыбке. — Я смогу? — Конечно. — Я смогу. Лестница слегка поскрипывает от шагов артиста, а сцена, такая огромная, зазывающая, ждёт его. Ожидает, когда он и команда настроят микрофон, звук, громкость в наушнике Дани и в колонках. Когда заиграет первая песня и Кашин ярко вступит с новым фитом с любимым, который ужасно не хотел возвращаться в музыку, но записался ради возлюбленного. Когда он прыгнет, а Илья ухмыльнётся, зажмурившись, погружаясь в излюбленное творчество своего человека. Время пролетело незаметно, и весь сет был отыгран: песни с нового альбома и повторяющаяся каждые концерт классика, неожиданные фиты и запоминающиеся соло. Кашин предвещал крики фанатов, нарезки в тиктоке и убийственные слэмы в центре огромного зала. Ноги слегка потрясывались, когда он спускался со сцены. Команда пожала ему руки, пока Сецко, не особенно движущийся последние пару часов, прохрустел локтем и положил тёплую ладонь на потное плечо любимого. Пара самых близких друзей музыканта уже вызвала такси, приглашая парней с ними в заранее заказанный бар. Данила согласился ехать с кем‑то, не зацикливаясь на том, кто это. Главное, что рядом с ним будет Илья; остальное не важно. Он быстро собрал вещи и сел в жёлтую машину. Парни поехали не с теми, с кем согласились изначально, но это ведь не имеет значения, когда под боком сидит твой возлюбленный, чьи глаза искрят гордостью, а пальцы аккуратно переплетаются с твоими, спрятанными под сумкой с вещами; да и место назначения одно и то же. Первый рабочий день после трёх выходных гарантировал полу‑пустое, а то и полностью пустое заведение. Но оказалось, люди хотят знакомиться и жить на полную всегда; повезло, что VIP‑зону они забронировали заранее, а комнату «для уединения» Кашин снял сам. На всякий случай. Работница «Bizarre» провела их в отдельную комнату с длинным столом и видом на широкую реку, в которой отражались огни московских многоэтажек. Сецко, не ожидавший подобного места, очень удивился рисункам на стенах и мягким пуфам с кожаными ремешками на углах. Связанные женщины на картонке «Меню» добили. Нет, конечно, Илья не маленький мальчик, сексом занимался, но видеть это в общественном пространстве… интересно. Очень интересно и настолько же неловко. Девушка‑официантка, на которой из одежды только нижнее бельё и фартук, лучезарно улыбалась, спрашивая у каждого про блюда и напитки. Красноволосый был последним, кого спросили, но он так ничего и не смог выбрать, потому что от одного взгляда на «первые блюда» уши загорались, а от вида такой красивой дамы, стоящей рядом, щеки аллели. Парень заказал «Цезарь», а в барную карту ткнул наугад. — Облака? — переспросила девушка, наклоняясь к Илье, слегка задевая его кожу своей. — Да, — выдохнул парень, поворачиваясь к Кашину, который, хихикая, погладил чужое колено, то ли успокаивая, то ли провоцируя. В следующий раз к ним зашёл парень, видимо бармен. Сецко показалось, что он в чёрной рубашке и белом галстуке, но когда он подошёл ближе, парень понял, что угадал только со вторым. Сердце застучало в ушах с новой силой, а Даня — скотина такая — распускал руки всё дальше. Наклонился, шепнув ему что‑то в стиле «Bi‑panic добивает?». Бармен поставил перед ним шесть шотов, каждый под 43 градуса, и поджёг их. Ребята взвизгнули, наблюдая за ярким пламенем и умелыми руками мужчины. Илья не знал, сколько градусов в загадачных стаканчиках, поэтому залпом осушил один, который чуть не вышел обратно. Сецко зажмурился, пытаясь не умереть от этой жижи. Крепкая, жгучая, горькая жижа. Ударившая в голову, травяная жижа. До отвращения вкусная жижа. Илья взял ещё один шот, но Кашин перехватил его руку. — Тишь, тишь, тишь. Ты мне ещё живой нужен, родной, — он мягко забрал маленькую стопку с красивым облачком внутри. — Я в состоянии, Дань, — протянул он вторую руку. — Отдай. *** — Я не в состоянии, Дань, — говорит тело, опускаясь перед Кашиным на колени, но тот поднимает его за руки, вызывая недовольный вздох, — не в состоянии думать ни о чём, кроме твоего члена. Текила, самбука, абсент и ликёры смешанные в этих злосчастных стаканчиках залетели в Илью слишком быстро. Быстрее, чем кто-либо ожидал. Быстрее, чем Кашин успел среагировать. Сецко, словно кошка весной, извивался вокруг рыжего, касаясь то тут, то там. Наклонялся к его ушам, нашёптывая разного рода непристойности, клал ладонь на ширинку чужих брюк и залезал под кофту, сжимая тёплую кожу. — Илюш, мы поговорим, когда ты будешь трезвым, — отчеканивал Даня каждые минут семь. — Да что ты заладил? — он пьяно тянул слова, иногда запутываясь, — трезвым да трезвым, — он наклонился к его уху, убирая изящными пальцами волосы, — я сосать и пьяным могу. Хорошо могу-у, — мурлыкал парень, целуя ушную раковину. — Илья, ты знаешь, что это звучит просто потрясающе, но я не буду пользоваться тобой, пока ты настолько пьян, — отодвигая голову, произносит он, поправляя рыжую капну. — Тогда я отсосу тебе прямо здесь. — Что? До него не успевает дойти смысл сказанных слов, потому что Сецко уже стоит на коленях, похабно высунув язык, растёгивает ремень на джинсах Кашина. Удивительно быстро для пьяного человека, он расправляется и с ширинкой, медленно стягивая джинсы. Даня всё-таки останавливает его. Он что-то недовольно бурчит себе под нос, за шкирку поднимая поддатого парня с колен и пропихивая в узкую дверь. Тот ударяется локтем, недовольно хмыкая. Парень достаёт маленький ключик, открывая небольшую комнату. Даня почти кидает Илью на кровать с аккуратно застеленной одноразовой наволочкой. — Какой ты грубый, Данечка, — парень пьяно хихикает, надувает губки, оглядывая комнату, — а этим, — он слегка кривит, но Кашин абсолютно уверен, что он показывает на деревянный крест с цепочкой, в которую можно обернуть и запястья, и лодыжки, — тоже воспользуемся? — Если бы кто-то не нажрался как скотина, то может и воспользовались бы, — язвит он, подходя к кровати, на которой Сецко, кажется, уже готов. Он прикусывает щёку изнутри и облизывает пересохшие губы. Красное освещение и хрустящий матрас настраивают ещё больше, чем порнушные журнальчики и алкоголь. Блогер стоит на коленях, убрав руки за спину, приоткрыв рот. Данила возненавидит себя, но от вида этого покорного опьяневшего парня его штормит до изнеможения, до позорного оргазма в собственные штаны, до желания вцепиться в красные волосы и грубо выебать парня. Начни он делать привычный для них ритуал с мокрыми поцелуями, нежными прикосновениями и глубокими взглядами в глаза — не сдержится и оттрахает чужой рот до надрывов в уголках губ. Он тяжело дышит, когда Илья вытаскивает язык, по которому катится вязкая слюна, капающая на матрас. Грудь старшего резко вздымается, а стояк больно трётся о боксеры. Ширинка медленно тянется вниз, и штаны спадают, обнажая ноги и трусы с небольшим пятнышком смазки. — Так ты хотел? — ухмыляется пьяный парень. — Конечно, как тебя не хотеть? Губы расплываются в самодовольной улыбочке, и он достаёт руки из-за спины, помогая старшему справиться с трусами. Стоячий член подёргивается от действий парня, и он аккуратно собирает стекающую каплю, отправляя её себе в рот. Перед глазами рыжего кружатся белые звёздочки-мушки от этой картины, а член начинает ныть, требуя внимания. Внимания от этого самовлюблённого рта. Илья вновь высовывает язык и проводит им по всей длине, помогая себе одной рукой, вторую всё же спрятав за спиной. Кашина потрясывает от действий парня, он дёргано впивается в чужой кулак. Татуированная ладонь ложится на голову младшего, пока вторую руку Даня жадно закусывает, чтобы не закричать от удовольствия. Он проваливается в чужой рот. До боли жарко, до пошлого хорошо, до ужаса хочется больше, дальше, глубже. Сецко, причмокивая, посасывает чужую плоть. Играется языком с головкой, заставляя парня откинуть голову и сильнее сжать его затылок, прикусить свою руку. Вцепляться остатками здравого смысла в то, что Илья всё ещё пьян, не хочется, но приходится. Он сохраняет самообладание, хотя вообще нет желания сдерживаться с этим податливым и поддатым. — Ты сегодня слишком нежный, — хныкает парень, отстраняясь от чужого члена. Он и подумать не мог, что просит. Кашин пытается прийти в себя, но эта неосторожно брошенная фраза выбивает из него всё, что почему-то осталось внутри тела, а не этой комнаты. Он оттягивает чужую голову от своего стояка, запрокидывая её, дабы взглянуть в лицо. В голубых глазах — миллион и один вопрос, а в зелёных — разрешение на всё. Надежда. Вот что последнее они замечают перед тем, как Кашин начинает управлять чужой головой, напрочь отключая свою. Темп ускоряется, глаза закатываются дальше, а коленки трясутся всё сильнее. Данила резко надавливает на чужую голову, чувствуя, как член касается задней стенки горла, а младший заходится кашлем и рвотным рефлексом. Илья тяжело дышит, насаживаясь на чужой член глубже, чем мог себе вообразить. Его руки собирают слюну с подбородка, перекладывая на собственный стояк. На глазах появляются слёзы, когда Даня начинает сжимать его затылок сильнее и двигает чужой головой медленнее. Чувствуется каждый миллиметр его члена, как он погружается глубже, как ударяет по горлу, как не отпускает, удерживая так, что Илья упирается носом в чужой лобок. Вдохнуть не получается, прокашляться тоже. Красноволосому остается только сдерживать влагу в глазах и рвотные позывы. Младший водит языком по нему, отчего сверху слышится сиплый стон. Кашин держит его голову на месте, не давая ему двигаться, пока его бедра быстрыми толчками бьют по шеи изнутри. Он грубо втрахивается в чужой рот, не спрашивая разрешения, не давая возможности отказаться, хотя Сецко и не думает об остановке. Парень облизывает скользящий во рту орган парня, хотя движения максимально ограничены, он все еще получает настоящий кайф от процесса. А судя по звукам: нечленораздельные маты вперемешку со стонами, возлюбленного все тоже устраивает. Даня вновь слишком резко входит в горло Ильи и по его щеке все же протекает одинокая слеза. Боль, смешанная с желанием, опьяняет сильнее выпитых шотов, а член горит, умоляя о разрядке. Старший опускает взгляд, замечая закатывающиеся зелёные глаза и подрагивающие ресницы. Парень неудобно выгибается, складывая указательный и большой палец в кольцо, водит им по чужому стояку. Илья давится от члена во рту, от прикосновений по волосам, от ощущения вспотевших пальцев на мокром стояке. Он насаживается ртом на Кашина и входит в его руку. Теряется в пространстве, в чувствах, в боли и удовольствии, смешанных в единый коктейль, который парень разом осушает. Горячая сперма изливается на его бедро, пока чужая стекает по горлу внутрь. Даня выходит из чужого рта, большим пальцем убирая остатки белой жидкости с уголков губ, после того как парень восстанавливает дыхание от кашля. — Извини. — Извини? — наконец полностью прокашлявшись и запинаясь, говорит пьяный Илья. — Данечка-а, — мягко, словно фрукт, который не должен быть настолько податливым, тянет он, — это было прекрасно! — глаза полуприкрыты, то ли от недавнего оргазма, то ли от выпитого алкоголя. — Завтра жаловаться не будешь? *** — Даня, блядь, почему ты меня не остановил? Я ничего не помню… Сколько я выпил? — Достаточно, чтобы умолять меня разрешить тебе мне отсосать, — ухмылялся Данила, протягивая любимому полисорб и минералку. — Что, блядь? — вжимая голову в одеяло, он пытался осознать смысл сказанных слов Илья. — Я что? Нет, нет, не могло быть такого, — он прикрывает лицо ладонью, пряча красные щеки и волосы под пуховым белым одеялом. — Это был ахуенный минет, — глупая ухмылка не сходила с чужих губ, а тон сочился удовольствием от всей ситуации. — Хватит, умоляю! — глухо кричал младший. — Я вообще вчера перебухал, это не считается, — алые щеки казались светились сквозь постельное белье. — И всё равно твой отсос был, блядь, на все сто! — Эта ночь не получает оценочку «заебок», — взвыв, вспоминает популярную в тиктоке песню Сецко, прячась под одеялом ещё глубже.