Крысиная нора.

Каждый вздох в маске — это не просто воздух. Это шипение клапанов, влажный трепет в собственных ушах, пульсирующий в такт сердцу. Каждый изгиб тела, облаченного в этот химкостюм, при свете выстрелов — багровых вспышек, при отсветах огня и, конечно, в зелёном мареве её фирменного дыма — казался драгоценной чешуёй, отливающей нефритом и изумрудом. А её чёрные, как глубокая ночь, волосы и глаза цвета отравленного оникса… Нет, слов не хватит, чтобы описать, как один лишь взгляд этой женщины способен вызвать бурю в чужом, до этого таком спокойном сердце. Одним словом, для серой мышки, для обычного инженера, затерянного в чертежах и схемах, Вайпер была не просто идеалом. Она была химической формулой самой жизни — опасной, нестабильной и прекрасной до невозможности. Не преступной, нет — просто холодной и расчётливой до мозга костей. Той, к кому не подобраться, не пробить броню цинизма. Но Клара смогла. Клара подбиралась к ней медленно — мучительно медленно, как настоящий хищник, который знает, что жертва опасна. Каждый шаг, каждое небрежное слово в общих переговорных, каждая случайная встреча в коридорах базы — всё это были звенья одной длинной цепи. Ей нужно было застать Вайпер врасплох, но не грубой силой — терпением. Первое знакомство вышло неловким: Киллджой тогда случайно уронила свой планшет, и Сабрина, проходя мимо, сухо заметила, что «технику надо носить в чехле, а не в голове». За этим последовал период горьких, колких шуток, где каждое слово Вайпер было как капля кислоты, а ответ Клары — как нейтрализующая щелочь. И именно тогда за Кларой закрепилось то самое прозвище, которое она носит до сих пор — Мышка. Сначала оно звучало как насмешка: маленькая, суетливая, вечно возящаяся со своими железками. Но Клара с неподражаемым оптимизмом приняла его. Она даже в шутку называла себя так в разговорах с Рейз или Бримстоуном, превратив оскорбление в своеобразный бренд. Хоть для Вайпер она и казалась поначалу немного странной — слишком самоуверенной для новичка, слишком жизнерадостной для поля боя, слишком громкой для лаборатории… Но именно прагматизм Киллджой, её неподдельный учёный интерес ко всему научному, в том числе и токсинам и богатый опыт работы с нанотехнологиями помогли инженеру найти путь в логово гадюки. Туда, где даже Омен ступал с осторожностью. Их общим полем стала лаборатория. Сначала это было просто знакомство с проектами друг друга: Клара с восхищением рассматривала колбы с вязкими ядами, а Сабрина с плохо скрываемым любопытством трогала прототипы турелей. Постепенно совместная работа вошла в привычку. Киллджой внедряла токсины Вайпер в свои разработки — например, сигнальная турель теперь могла выпускать не только пули, но и едкое облако. А Вайпер, в свою очередь, всё чаще принимала помощь Киллджой для своего газового оборудования: датчики давления, автоматические распылители, умные клапаны — всё это делало её «Гнездо гадюки» смертоноснее и точнее. Но это был лишь первый этап — холодная, эффективная совместная работа двух профессионалов, где каждый ещё боялся признаться себе в лишнем. Вторым этапом стали беседы обо всём, что не касалось работы или Протокола. Никаких миссий, никаких отчётов. Чаще всего они начинались во время долгих опытов, когда в реакторах что-то медленно кипело, а таймер отсчитывал часы до результата. Тогда Киллджой доставала два термоса с кофе, и они садились на старый диван в углу лаборатории Вайпер. Разговоры текли медленно, как расплавленный свинец: о детстве, о глупых страхах, о том, почему Сабрина выбрала химию, а Клара — робототехнику. Для Киллджой это был другой свет, другой выход за пределы серых будней. Но она не врала. Она просто… усыпляла бдительность Сабрины. Каждое откровение, каждый смех, каждое случайное прикосновение к пальцам в перчатках — всё это было частью хитроумной схемы. А третий этап… Третий этап, которого Клара жаждала больше воздуха, которым была одержима по ночам, ворочаясь в своей холодной постели… Он наступит скоро. Совсем скоро. Даже если ради этого придётся замучить свою любимую и обожаемую Гадюку. Не физически — нет. Замучить навязчивым вниманием, нежностью и… абсолютной беспомощностью перед лицом собственных чувств. /Этот план идеальный. Продуман до последнего винтика, как моя лучшая турель. Придётся постараться, не спать ночами, подгонять формулы. Но скоро… Совсем скоро, Сабриночка, ты полюбишь меня. Так, как я полюбила тебя. Ты просто пока не поняла./ Она делала последние приготовления в своей мастерской, проверяя дозировку в маленьком герметичном флаконе. Последний шаг к тому, чтобы забрать свою милую Гадюку. Осталось лишь самой Вайпер сделать этот шаг.

***

— Хм… А если поменять немного состав ферментов и немного замедлить его процесс, это должно позволить яду эффективнее и дольше работать, делая его ещё более останавливающим? — небрежно спросила Киллджой, делая глоток горячего кофе. Поверх кружки она смотрела своими ясными, почти детскими глазками на возлюбленную, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — с оттенком здорового научного любопытства. — Мм… Возможно, — Вайпер сделала глоток из своей кружки, на мгновение прикрыв веки. В своей лаборатории, среди знакомых запахов озона и эфиров, она могла спокойно снять маску и позволить себе дышать полной грудью. Её лицо, бледное и острое, без привычного «жала» респиратора казалось почти уязвимым. — Но, Мышка, тебе ещё многое нужно узнать о ядах, прежде чем говорить подобные заявления. Стабильность ферментов — это не игрушки. Хотя, твои знания… Я удивлена, как быстро они выросли в этой области. Ибо раньше видела тебя лишь как техника или задротку за планшетом. Она хмыкнула, но в её голосе не было привычной язвительности. Только усталая признательность. Клара отмахнулась и поставила кружку на стол, с гулким стуком ударив керамикой о деревянную столешницу. Она наблюдала. Ждала. Вот Сабрина снова подносит чашку к губам, делает ещё глоток. И ещё. Киллджой замечает, как та начинает зевать — сначала сдержанно, прикрывая рот тыльной стороной ладони, потом всё чаще. И каждый раз, когда рот открывается в зевке, Клара видит то, что обожает называть «клычками» — четыре особых зуба своей любимой, немного заострённых, словно у настоящей змеи. И ещё: в глазах Сабрины начинает темнеть. Зрачки расширяются, веки тяжелеют, она моргает чаще, словно пытается согнать наваждение. — Ох, Гадюка, кажется, кто-то устал, — не удержалась Клара, прикрыв рот рукой, чтобы не выдать своей торжествующей улыбки. Она специально сделала вид, что просто шутит, но сердце колотилось где-то в горле. — Вон как зеваешь. Что, клыки видно? Не порядок. Опять всю ночь работала? — Не думаю… Да и на вылазки я давно не ходила, словно про меня забыли… — Сабрина вновь зевнула, на этот раз уже не скрываясь. Она оперлась рукой на стол, прямо среди пробирок с разноцветными жидкостями. Её пальцы дрожали. Казалось, она вот-вот рухнет — просто сползёт по краю столешницы и упадёт на холодный кафельный пол. В голове мутнело, мысли путались, и только один инстинкт, древний, животный, пронзил пелену сна: /Такая слабость… Словно… Нет. Мышка? Нет!/ — Что ты мне подсыпала?! — голос Вайпер сорвался на хрип. Она попыталась выпрямиться, сделать шаг назад, но ноги не слушались. В ответ — тишина. И яркая, нестерпимо яркая улыбка Киллджой. Улыбка человека, который только что выиграл джекпот. Вайпер с ужасом глянула на эту самую улыбку, на эти невинные, широко распахнутые глаза. Она сделала последнее усилие, шагнула в сторону Клары, протянула руку, чтобы схватить ту за воротник жёлтой куртки, но тело подкосилось. Хорошо, что Киллджой оказалась рядом — успела подхватить падающее тело. — Ох, милая моя Natter… — прошептала Клара, ловко подхватывая Сабрину под спину и под колени, словно невесту на руках. От неожиданной тяжести она слегка покачнулась, но устояла. — Неужели так на вас действует слабый кофе? — она наклонилась к самому уху Вайпер, чувствуя запах её волос — горечь химикатов и едва уловимые ноты лаванды. — Ты же ведь всем написала, что скоро уедешь по важной командировке… Я проверила. Твой коммуникатор уже отослал сообщения Бримстоуну и Сейдж. — Кил… Джой… — Сабрина попыталась сопротивляться. Пальцы дёрнулись, пытаясь сомкнуться в кулак, но вышло лишь жалкое подобие судороги. Она пыталась оттолкнуться от груди Клары, но мышцы превратились в вату. — Ты что… Сделала? Она в последние секунды бодрствования пыталась удержать взгляд на размытой фигуре, которая держала её обмякшее тело. Фигуре, улыбающейся слишком ярко, слишком счастливо для того, что происходило. Слишком ярко для обычного человека. Веки стали неподъёмными. Тьма сгустилась по краям зрения, и последнее, что Вайпер услышала перед тем, как провалиться в беспамятство — чужой, чужой и такой страстный шёпот прямо в ухо, обжигающий горячим дыханием: — Сладких снов… Моя… der einzige…

***

Проснулась она под тяжёлым свинцовым одеялом на глазах — словно кто-то навалил на веки груз из расплавленного металла. И небольшой, но пульсирующей болью в висках, которая отдавалась глухим эхом в затылок. Вайпер попыталась поднять руку — хотя бы просто потереть лицо, попытаться снять эту невидимую пелену с глаз, вернуть себе контроль над телом. Но тут же ощутила, как её запястье намертво зафиксировано. Крепко, безжалостно привязано к изголовью кровати. Где-то выше локтя давило мягкое, но неумолимое кольцо — то ли кожаный ремешок, то ли тканевая петля. — Что?! — вырвалось из горла раньше, чем мозг успел обработать информацию. Она резко распахнула глаза — и боль в висках ударила с новой силой, ослепительной, пульсирующей, заставив поморщиться. — Нгхаа... Где это я?... Где... КИЛЛДЖОЙ! Голос сорвался на крик — хриплый, надорванный, не похожий на её обычный холодный шёпот. Она начала дышать глубоко и резко, слишком часто, грудная клетка ходила ходуном под тяжёлым одеялом. Стресс? Страх? Её — ту, кто сама внушала страх одним своим присутствием? Нет. Это было что-то другое. Предательство. От человека, которому она... доверилась. — КИЛЛДЖОЙ, ГДЕ ТЫ?! Голос метался по комнате, но комната не отвечала. Только где-то далеко, словно в другой вселенной, мерно гудела вентиляция. Вайпер осмотрелась вокруг, пытаясь поднять голову с подушки, но шея была ватной, а мышцы отказывались слушаться. В темноте она мало что могла разглядеть: смутные очертания мебели, тусклый отсвет откуда-то снизу, плотные шторы на окнах, не пропускающие ни лучика света. Комната пахла пылью, старым деревом и... едва уловимыми нотками озона — как в мастерской Киллджой. И тут, выше и с левого бока, из тени медленно проступила фигура. Она держала в руках нож — не большой, скорее скальпель или хирургический инструмент, с тонким лезвием, которое поблескивало в полумраке. Этим ножом Клара аккуратно, миллиметр за миллиметром, срезала ткань костюма возлюбленной. Сабрина почувствовала, как по боку пробежал холодок — там, где резина и защитные волокна расступились, открывая кожу воздуху. — Не кричи... Я здесь, любимая, — прошептала Киллджой, и её голос был таким тёплым, таким ласковым, что это казалось почти издевательством. Она уложила указательный палец на чужие губы — невесомо, как пушинку. Но Вайпер, как только представился шанс, попыталась укусить этот палец, сомкнуть зубы так, чтобы Клара вскрикнула и отдёрнула руку. Однако Киллджой лишь с детским, почти радостным смехом убрала пальчик в самый последний момент, щёлкнув им перед носом Сабрины. — Плохая... Плохая Гадюка... — протянула Клара, качая головой с притворным укором. В её карих глазах плясали озорные искорки, будто они играли в какую-то забавную игру, а не в опасную дуэль воли. — Нужно поработать над этим... Она вновь улыбнулась — мягко, почти нежно — и села рядом с Вайпер на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и Сабрина почувствовала чужое тепло через разрезанный костюм. Клара смотрела своими яркими, глубокими карими глазами на свою извивающуюся, пытающуюся вырваться Сабрину. Каждое движение Вайпер было слабым, неуклюжим — яд ещё не выветрился из крови, превращая мышцы в переваренные макароны. Киллджой медленно провела рукой вдоль её талии, скользнула пальцами по боку — нежно, даже осторожно, стараясь не навредить, не оставить царапину. Но вдруг её ладонь остановилась. Она нажала — и начала давить на левую грудь Вайпер, прямо на сердце. Не больно, но уверенно, чтобы ощутить под пальцами учащённое, сбивчивое сердцебиение возлюбленной. Чтобы почувствовать, как бешено колотится этот маленький орган где-то глубоко в грудной клетке. И услышать то самое шипящее, разбитое отчаянием «н-не надо» — сорвавшееся с губ Сабрины. — Клара... Остановись... — Вайпер произнесла её имя. Впервые за все годы их дружбы, их совместной работы, их долгих разговоров по ночам. Обычно были только «Киллджой» или «Мышка», но не «Клара». Слишком личное, слишком близкое. Голос дрожал, в нём смешались злость и... что-то ещё. Страх? Или то, что она сама боялась признать? — Остановись... Нгхааа... — последний звук вырвался как стон, когда пальцы Клары чуть сильнее надавили на рёбра. — Хорошо... Я остановлюсь, Сабрина, — Киллджой выдержала паузу, но руку убрала не сразу — лишь через несколько ударов сердца, медленно, почти нехотя. Она решила не отставать, раз уж они перешли на имена. Её улыбка стала шире, в голосе зазвучали металлические нотки, которых раньше Вайпер никогда не слышала. — Но только тут. А когда уже пойдёт настоящее дело... Даже твои мольбы тебе не помогут. Она произнесла это так спокойно, будто обсуждала погоду или новый протокол на базе. Будто предупреждала: то, что сейчас — лишь цветочки. Настоящее начнётся потом. Сабрина чуть испуганно посмотрела на неё. На эту хитрую, почти кошачью улыбку. На непринуждённый, расслабленный взгляд человека, который чувствует себя в своей тарелке. Будто ей не впервой похищать людей. И, кажется, пытать их? Или как это ещё можно окрестить в их случае? Вайпер передёрнуло. Она вдруг остро осознала, что понятия не знает, на что способна Клара, когда её «лабораторная мышка» сбрасывает маску милой девчонки-инженера. — Что... Что ты хочешь сделать?! — Вайпер спросила тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте клокотала ярость, смешанная с отчаянной попыткой сохранить лицо. Она дёрнулась — резко, насколько позволяли связанные руки и ослабленное тело. Запястья обожгло трением о ткань пут. Наручники? Она не видела, но чувствовала металлический холод и глухое звяканье цепи, когда попыталась развести руки в стороны. Откуда они у неё?... Или она готовилась? И как давно? Неделю? Месяц? С самого первого дня их знакомства? — Ничего такого... — Клара наклонилась ближе, так, что её дыхание коснулось щеки Сабрины. В нём чувствовался кофе и карамель — такой обычный, человеческий запах, который так не вязался с происходящим. — Просто заставить полюбить меня... Также, как и я люблю тебя. Она произнесла это с такой искренностью, такой болезненной нежностью, что у Вайпер перехватило дыхание. Не от страха. От чего-то другого, гораздо более пугающего. — Что ты... М... МММ... МММнн! — возмущённо замычала Вайпер, когда Киллджой нагло начала затыкать её рот с помощью кляпа. Чёрный, слегка изогнутый кусок силикона вдавился между зубов, прижимая язык к нёбу. Ремешки со щелчком застегнулись на затылке, и Сабрина почувствовала, как уголки губ натянулись в болезненной гримасе. Слюна мгновенно начала скапливаться под кляпом, и она с трудом проглотила, издав влажный, унизительный звук. После этого Вайпер попыталась вновь вырваться — вытащить изо рта чёртов кляп, получить ответы на свои вопросы, попытаться понять, что случилось с её дорогой подругой. Почему та так изменилась? Почему она пошла на это? Где та милая, жизнерадостная Мышка, которая смеялась над своими же шутками и краснела, когда Сабрина случайно касалась её плеча? В этих попытках вырваться она теряла ещё больше сил. Наручники больно впивались в запястья, кожа натиралась о металл, но даже боль не помогала вернуть ясность мысли — яд всё ещё гулял по венам, превращая каждое движение в замедленную пытку. Клара тем временем отошла в сторону. Она аккуратно положила нож на дальний столик — подальше от своих же рук. «А то вдруг решу добавить своей змейке», — подумала она с усмешкой, но вслух ничего не сказала. Затем, не торопясь, сбросила с головы свою вязаную шапку-бини, и русые волосы рассыпались по плечам мягкими волнами. Следом полетела и знакомая жёлтая куртка — Клара расстегнула молнию, стянула рукава и повесила её на спинку стула. В тусклом свете, просачивающемся из-за штор, она осталась лишь в простой чёрной майке, облегающей стройную фигуру. И после этого она с удовольствием наблюдала за тем, как Вайпер из последних сил извивается на кровати, словно настоящая змея, лишённая своей чешуи и кожи. Разрезанный костюм разошёлся ещё больше, открывая бледную кожу на боку и груди. Сабрина дёргалась, выгибалась, пыталась подтянуть колени к животу, но каждое движение давалось ей с огромным трудом. Клара смотрела — и её карие глаза сияли. В них не было жестокости. Было восхищение. Голод. И что-то очень тёмное, что пряталось под маской доброй инженерши. Вайпер остановила этим всего одним движением. Киллджой подошла ближе, положила свои руки по бокам её талии — и села сверху, оседлав бёдра пленницы. Восседая словно уже всё предрешено. Её взгляд был спокоен, даже безмятежен, а руки — точны и неторопливы. Она наклонилась вперёд, и кончики её пальцев начали ласкать чужое тело. Сначала Клара просто изучала её — трогала везде, без спешки, будто запоминала каждый миллиметр. Провела по ключицам — Сабрина вздрогнула. Опустилась ниже, обхватила грудь — твёрдую, напряжённую, сквозь тонкую ткань разрезанного костюма чувствовалось, как быстро бьётся сердце. Большими пальцами Клара очертила соски, и те мгновенно отреагировали, встав крошечными бугорками. Затем руки скользнули по бёдрам, сжали их, раздвигая чуть шире, и поднялись к талии, где кожа особенно нежно и остро реагировала на каждое прикосновение. Клара прямо сияла от счастья — она наконец-то тронула свой святой Грааль, то, за что многое отдала. Ради чего строила этот план, врала, усыпляла бдительность, ждала. Это заставляло Вайпер лишь отводить взгляд и беспомощно мычать в кляп. Глаза горели от унижения и бессилия. Она смотрела в потолок, на трещину в штукатурке, на тень от люстры — куда угодно, только не на улыбающееся лицо Клары. Но её тело, вопреки воле хозяйки, радостно отвечало на всё. Кожа покрывалась мурашками, соски наливались чувствительностью, дыхание сбивалось и учащалось. Пока что это были лишь лёгкие прикосновения — и не более. Но стоило Кларе слегка дотронуться до её промежности через тонкую ткань белья, как тело само заволновалось. Мышцы живота напряглись, бёдра непроизвольно сжались, а откуда-то из глубины поднялась горячая, пульсирующая волна — смесь страха и чего-то постыдного, незнакомого. Сабрина замерла, чувствуя, как между ног становится влажно, и ненавидя себя за эту предательскую реакцию. — Ты у нас недотрога не только в характере... Но и телом... — протянула Клара, наклонившись к самому уху Вайпер. Её голос был томным, почти мурлыкающим. — Ох, как это мило... Но а если? Она не стала ждать ответа. И не спросила разрешения. В следующую секунду Киллджой отодвинула влажную ткань трусов в сторону и проникла в неё двумя пальчиками — без лишних вопросов и слов. Просто взяла и вошла, резко, глубоко, до упора. Никаких прелюдий, никакой нежности. Сухо — но внутри оказалось на удивление скользко, словно тело уже готовилось, предавая свою хозяйку. Вайпер выгнулась дугой, издав приглушённый, сдавленный стон. Глаза расширились от шока. Клара сидела сверху и смотрела ей прямо в лицо — смотрела, как та краснеет, как её зрачки расширяются, как по щекам катятся слёзы. И ещё наглости хватало улыбаться. Она явно возмущена — но ничего не может сказать, только мычит сквозь кляп, только дёргает связанными руками. Нет... Прошу... Клара... Ради всего остановись... — билось в голове Сабрины, но губы не могли произнести ни звука. Пальцы внутри начали двигаться. Медленно, вкрадчиво, словно разведывая путь. Клара сгибала их, надавливала на переднюю стенку, искала то самое место — и нашла быстро. Вайпер резко дёрнула бёдрами, и из горла вырвался высокий, полный боли и неожиданного удовольствия всхлип. Киллджой удовлетворённо хмыкнула и сосредоточилась именно на этой точке. Её пальцы ускорились, задвигались ритмично, с каждым толчком всё глубже и жёстче. Сабрина мотала головой из стороны в сторону, слёзы текли по вискам, но тело уже не слушалось — оно изгибалось навстречу, подавалось вверх, ловило каждое движение. Клара работала уверенно, как заправский механик, который знает, где ослабить гайку, а где затянуть посильнее. Она чувствовала, как стенки влагалища сжимаются вокруг её пальцев, как нарастает напряжение внизу живота Вайпер, как учащается дыхание — прерывистое, хриплое, похожее на шипение разъярённой кобры. И когда напряжение достигло пика, когда Сабрина уже не могла ни выгнуться, ни закричать — только мелко тряслась и бессознательно царапала ногтями наручники — Клара надавила последний раз, резко и сильно. Оргазм накрыл Вайпер как лавина. Тело свело судорогой, спина оторвалась от кровати, рот раскрылся в беззвучном крике, заглушённом кляпом. Внутри всё сжалось, забилось в конвульсиях, и горячая влага хлынула на пальцы Киллджой, заставив ту довольно улыбнуться. Она не убирала руку, позволяя Вайпер пережить каждую пульсацию, каждую сладкую и мучительную волну, которая прокатывалась по телу. Когда спазмы стихли, Сабрина обмякла, словно тряпичная кукла. Грудь тяжело вздымалась, глаза были мутными от слёз и невыплаканной ярости. Но Клара не закончила. Она медленно вытащила пальцы — влажные, блестящие в тусклом свете — и поднесла их к своему лицу. Вайпер отвернулась, не в силах смотреть, как та облизывает их, наслаждаясь вкусом. Затем Киллджой потянулась к прикроватной тумбочке и открыла ящик. Изнутри, на бархатной тряпице, лежал небольшой фаллоимитатор — из бледно-розового силикона, гладкий, с закруглённым кончиком. Совсем небольшой, почти игрушечный — но для Вайпер он выглядел как орудие пытки. — Нет... МММ-М-М! — замычала Сабрина, забилась в путах, но Клара уже опустилась ниже, раздвинула коленями её бёдра и приставила игрушку к самому входу. — Тише, тише, моя Гадюка, — прошептала Клара, — это только начало. Она ввела фаллоимитатор медленно, почти нежно — но Вайпер сразу почувствовала, как натягивается что-то внутри. Препятствие. Плотное, упругое, которого не было при пальцах. Клара тоже это почувствовала. Её глаза расширились, а потом сузились в предвкушающей улыбке. — Неужели? — выдохнула она. — Ты... ты никогда?.. Сабрина зажмурилась, изо всех сил сжала веки, пытаясь отгородиться от реальности. Но реальность была здесь — в нарастающем давлении между ног, в том, как Клара перестала быть нежной и одним толчком, резким, неумолимым, разорвала тонкую преграду. Острая, режущая боль пронзила низ живота, разлилась огнём по позвоночнику. Вайпер захлебнулась криком — кляп сдержал только часть звука, остальное вырвалось глухим, звериным рёвом. Тело выгнулось, пытаясь убежать, но Клара держала её за бёдра, прижимала к кровати, не давая сдвинуться. На глазах выступили новые слёзы — горячие, солёные, они смешивались со старыми и катились по щекам, по шее, терялись в разрезанном вороте костюма. Киллджой замерла на секунду, давая Вайпер привыкнуть к ощущению наполненности. Фаллоимитатор вошёл примерно наполовину — больше Сабрина бы не выдержала. На бледном силиконе выступили капельки крови, розовые на свету. Клара смотрела на них с благоговейным трепетом. — Теперь ты моя, — прошептала она. — Навсегда. И начала двигаться — медленно, осторожно, позволяя каждому толчку отдаваться новой волной боли и унижения. Вайпер плакала в голос, не стесняясь больше, не пытаясь сохранить лицо. Она проклинала себя, Клару, весь этот день, всю свою жизнь — но проклятия тонули в мычании и всхлипах. Через несколько минут, когда игрушка вышла почти целиком, Клара вытащила её и отбросила в сторону. Потом потянулась к ремешкам кляпа — щёлк, ещё щёлк — и освободила рот Сабрины. И тогда, не сдержав слёз, ночь пронзил неистовый крик. — Я... Я... Я ненавижу тебя! — прокричала Сабрина, не сдержав боли. Голос сорвался на визг, на хрип, на что-то первобытное. Слёзы лились из её глаз, скатываясь по щекам и скулам, падая на подушку, на простыни, на собственные дрожащие руки. Она ненавидела эту женщину. Ненавидела её улыбку, её пальцы, её запах, её голос. Ненавидела себя за то, что тело всё ещё горело, что между ног пульсировало не только от боли, и что в глубине души, где-то совсем глубоко, теплился стыдный огонёк чего-то, что она отказывалась называть. Та, кого звали Мышкой, и, глядя на неё свысока, улыбнулась. Словно госпожа, оценивающая раба, она взяла её подбородок в руки — пальцы были тёплыми и мягкими, но хватка железной — и притянула лицо Сабрины к своему. На губах Клары играла лёгкая, почти ласковая усмешка. Она наклонилась к самому уху Вайпер и прошептала, выделяя имя особенно властно и безнаказанно: — Как жаль, Сабрина. Я тебя ой как люблю... И сделаю всё, чтобы и ты полюбила меня... Моя милая Гадюка. Она поцеловала мокрую щёку пленницы — в солёную дорожку от слезы — и выпрямилась, поправляя сползшую майку. В её глазах горел ровный, спокойный огонь безумия. Безумия, которое называлось любовью. А Вайпер, обессиленная, разбитая и обездвиженная, лишь закрыла глаза, чувствуя, как холодный пот смешивается со слезами, а внутри, там, где только что была боль, медленно прорастает что-то новое. Что-то, чего она боялась больше смерти.

***

День первый. После той ночи — после боли, слёз и первого вторжения — она лежала в полном изнеможении. Клара не уходила. Она сидела рядом, гладила её по волосам, убирала мокрые пряди со лба и что-то шептала — то на немецком, то на английском. Сабрина не слушала. Она смотрела в потолок и училась дышать так, чтобы не чувствовать разрыва внутри. Киллджой обработала ранки, сменила простыни, влила в неё воду с какими-то травяными добавками — от тех снадобий голова становилась чуть яснее, но тело оставалось ватным. Наручники сняли только на время гигиенических процедур — и сразу надели обратно. Вайпер пробовала сопротивляться, ударить, убежать, но каждый раз Клара оказывалась быстрее, сильнее, и каждый раз наказание было новым — очередным прикосновением, от которого хотелось кричать и плакать одновременно. День второй. Клара принесла завтрак — овсянку с мёдом и тёплый чай. Сабрина отвернулась. Тогда Киллджой взяла её лицо в ладони и сказала тихо, почти нежно: «Если ты не будешь есть, я буду кормить тебя сама. Как тебе такой расклад?» Вайпер съела всё, ненавидя каждую ложку. Днём Клара снова занялась с ней — на этот раз без игрушек, только пальцами, и доводила до исступления медленно, мучительно, заставляя стонать даже тогда, когда Сабрина сжимала зубы до скрежета. После оргазма она вытерла её слёзы и прошептала: «Видишь? Твоё тело меня любит. Осталось уговорить твою голову». День третий. Вайпер перестала кричать. Не потому, что смирилась — потому что голос сел от постоянных попыток вырваться и проклятий. Она лежала молча, только тяжело дышала, когда Клара входила в комнату. Киллджой это не нравилось. Она хотела эмоций — любых, лишь бы не пустоты. И она нашла способ: целый день она просто разговаривала с Сабриной. Рассказывала, как впервые увидела её в коридорах базы, как засмотрелась на её профиль, как потом ночами не спала, придумывая, как подойти поближе. «Я влюбилась в тебя с первого взгляда, Сабрина. А ты даже не заметила». Вайпер слушала и ненавидела этот голос. Но под конец дня, когда Клара снова коснулась её, она не отвернулась. Она просто закрыла глаза и позволила — потому что сопротивляться было слишком больно. День четвёртый. Первый раз, когда Вайпер не заплакала. Клара была осторожна — почти ласкова. Она использовала смазку, двигалась медленно, и всё время смотрела в глаза. Сабрина смотрела в ответ — пустым, уставшим взглядом. Но в какой-то момент её рука, всё ещё пристёгнутая к изголовью, дёрнулась не оттолкнуть, а... притянуть. Она сама не поняла, зачем. Клара заметила. И улыбнулась так, будто выиграла в лотерею. День пятый. Клара ослабила путы — оставила одну руку свободной. Сабрина не попыталась сбежать. Она просто лежала и смотрела, как Киллджой перебирает свои инструменты, как поправляет майку, как заправляет волосы за ухо. «Ты стала красивее», — неожиданно для себя сказала Вайпер. И тут же замерла, испугавшись собственных слов. Клара обернулась, и в её глазах блеснули слёзы. Она подошла, поцеловала Сабрину в лоб — легко, почти невесомо — и прошептала: «Спасибо». День шестой. Первый раз, когда Вайпер сама потянулась к Кларе. Ночью ей приснился кошмар — она снова была в той комнате, одна, без маски, без воздуха. Она проснулась с криком, и первое, что увидела — сонное лицо Киллджой, которая спала рядом на стуле, держа её за руку. Сабрина сжала пальцы. Клара проснулась, посмотрела на неё и спросила: «Что случилось?». Вайпер промолчала, но не отпустила руку. Они так и просидели до утра — молча, держась за пальцы, как дети. День седьмой. Клара отстегнула наручники окончательно. Она сказала: «Я не буду тебя держать. Ты свободна. Но если захочешь уйти... я пойму». Вайпер встала — ноги дрожали, спина болела. Она сделала шаг к двери. Остановилась. Обернулась. И сказала тихо, почти шёпотом: «Ты чудовище, Клара». Киллджой кивнула, не отводя глаз. «Знаю. Но теперь — твоё чудовище». Вайпер помолчала, потом вернулась, села на край кровати и закрыла лицо руками. «Я не знаю, что со мной происходит», — прошептала она. Клара обняла её — и на этот раз Сабрина не оттолкнула.

***

Через два дня они вернулись на базу. Клара подготовила всё: отчёты, поддельные данные, запись «командировки» — Сабрина якобы тестировала новый газ в удалённой лаборатории. Никто ничего не заподозрил. Вайпер вошла в знакомые коридоры их базы — и всё было как прежде. Те же стены, тот же запах озона и кофе, те же голоса в переговорных. Сейдж встретила её в медблоке, окинула быстрым взглядом целительницы и спросила: — Ты в порядке? Выглядишь уставшей. — Всё нормально, — ответила Вайпер своим обычным холодным тоном. — Работа. Сейдж кивнула — она привыкла, что Вайпер немногословна и резка. Ничего не изменилось. Рейна столкнулась с ней в коридоре, хмыкнула: «Где ты пропадала, гадюка? Скучали». Сабрина лишь фыркнула и прошла мимо, оставив за собой лёгкий шлейф фирменного запаха — правда, теперь он был чуть приглушён, смешан с чем-то сладковатым. Рейна повела носом, но ничего не сказала. Только для Клары Вайпер стала другой. Когда они оставались вдвоём — в лаборатории, в пустом тренировочном зале или в комнате отдыха — маска спадала. Не буквально — химический костюм всё ещё был на ней, — но в том, как она смотрела на Киллджой, появилась новая мягкость. Не нежность — нет, до нежности было далеко. Скорее... осторожное принятие. Она перестала шипеть, когда Клара подходила слишком близко. Она позволяла касаться своей руки, когда никто не видел. И один раз, когда они остались в лаборатории заполночь, Вайпер сама взяла Клару за запястье, притянула к себе и прошептала: «Не делай так больше никогда. Не похищай меня. Не усыпляй. Если хочешь чего-то — скажи». Клара замерла, не веря своим ушам. «Ты... ты прощаешь меня?» — спросила она дрогнувшим голосом. Вайпер посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого у новичков подкашивались колени. А потом ответила: — Нет. Не прощаю. Но я... я не хочу, чтобы ты исчезла. Этого было достаточно. Клара уткнулась носом в её плечо и заплакала — тихо, беззвучно, впервые за всю неделю позволяя себе слабость. Вайпер не обняла её в ответ, но и не оттолкнула. Она просто стояла, чувствуя чужое тепло через слои резины и ткани, и думала о том, как странно устроена жизнь: вчера она ненавидела эту женщину, а сегодня не могла представить утро без её улыбки.

***

Через три дня после возвращения Сабрина сама рассказала всё Сейдж. Не потому, что хотела жаловаться. Не потому, что искала помощи. А потому, что Сейдж была единственной, кто умел молчать и не осуждать. Они сидели в медицинском крыле — Сейдж перебирала травы, Вайпер пила чай с мятой. — У нас с Киллджой... отношения, — сказала Сабрина, глядя в кружку. — Не спрашивай, как это вышло. Сейдж подняла бровь, но промолчала. Потом мягко улыбнулась. — Я рада за вас, — сказала она. — Киллджой давно на тебя странно смотрела. — Странно? — Как на сокровище, которое боится разбить. Вайпер не ответила. Но внутри что-то сжалось — не от боли, а от странного, почти забытого тепла. Может быть, Клара была права. Может быть, всё это время она просто не умела любить по-другому — захватывать, подчинять, завоёвывать. Но теперь, когда игра закончилась, оставалось только одно: научиться быть рядом. Она допила чай, встала и вышла из медблока. В коридоре её ждала Клара — без куртки, без шапки, в одной майке, с виноватой и счастливой улыбкой одновременно. — Сейдж не выдаст? — спросила Киллджой. — Нет, — ответила Вайпер и, помедлив, добавила: — Пойдём. Кофе хочешь? Клара кивнула, взяла её за руку — и Вайпер не отдёрнула пальцы. Только сжала их чуть крепче, словно проверяя: это реально. Реально. Они пошли по коридору, и кто-то из агентов — кажется, Феникс — проводил их удивлённым взглядом. Но ничего не сказал. Потому что в Протоколе Valorant и не такое видали. А Вайпер, та самая холодная, расчётливая Гадюка, которую боялись враги и уважали союзники, на секунду прижалась плечом к плечу своей Мышки и позволила себе то, чего не позволяла никогда — маленькую, почти незаметную улыбку.