Protection From Nargles — Защита от нарглов

Декабрь 1995 года

​Гарри Поттер, пятикурсник Хогвартса, наблюдал, как быстро пустеет Выручай-комната. Последняя перед рождественскими каникулами тренировка Отряда Дамблдора только что закончилась, и студенты спешили в Большой зал, чтобы успеть к ужину. ​Однако Гарри был совсем не в том настроении, чтобы есть или общаться. Этот год выдался для него тяжелым. Привычные нападки Драко Малфоя и его прихвостней раздражали, но за последние четыре года они стали настолько постоянными, что превратились для Гарри в некий фоновый шум — если только Малфой не переходил границы разумного. ​Куда больше тревожило то, что директор Дамблдор все сильнее отдалялся от него. Гарри всегда верил, что старый волшебник на его стороне. В последнее время он уже не был в этом уверен. Было ли это вызвано заботой директора о своем рабочем месте из-за пристального внимания профессора Защиты от Темных искусств (и Генерального инспектора Хогвартса) Долорес Амбридж, ставленницы Министерства магии, или же простым безразличием к благополучию Гарри — результат был один: Дамблдор перестал быть той опорой в жизни Гарри, которой был раньше. Гарри чувствовал, что теряет ценного союзника и хорошего друга. ​Что касается самой Амбридж, эта женщина была садисткой. Гарри посмотрел на шрамы на левой руке, где из-за методов наказания Амбридж на коже запечатлелось «Я не должен лгать», вырезанное её магическим пером. Снова и снова. Она запретила студенческие организации, перехватывала совиную почту и сделала жизнь в школе несравненно более неприятной, чем она была в самые худшие дни. Гарри никогда не думал, что сможет ненавидеть учителя больше, чем мастера зельеварения Северуса Снейпа, или что учитель будет ненавидеть его сильнее, чем Снейп, но Амбридж стала доказательством того, что всё всегда может стать еще хуже. ​Амбридж также сыграла ключевую роль в кампании клеветы и лжи против Гарри, развернутой Министерством магии и «Ежедневным пророком», его полуофициальным рупором. Волдеморт вернулся! Гарри видел это своими глазами и видел, как ради этого был убит бедный Седрик Диггори. Но Министерство твердило всем, что Гарри лжет, «Пророк» поливал его грязью, и он чертовски ничего не мог с этим поделать. Когда правительство магической Британии и главная газета страны заявляют, что Гарри в лучшем случае не в себе, а в худшем — гнусный лжец и угроза для общества, общественное мнение ополчилось против него. Большую часть последнего полугода он провел, отбиваясь от обвинений в сумасшествии, и это изрядно его измотало. ​Было лишь три вещи, которые действительно поддерживали его в этом году. Первой была поддержка — пусть порой и нерешительная — его лучших друзей, Рона Уизли и Гермионы Грейнджер. Даже если втайне они и считали, что он теряет душевное равновесие, они все равно горой стояли за него. Они помогли ему пережить четыре года опасностей и безумия в Хогвартсе, и он не сомневался, что они помогут ему пройти и через этот год. ​Второй вещью был Отряд Дамблдора. То, что начиналось как попытка дать студентам хоть какую-то практическую подготовку по Защите от Темных искусств в противовес благодушной чепухе, которой их кормили на фарсе под названием «уроки Амбридж», постепенно переросло в нечто большее. Это дало Гарри трибуну, с которой он смог убедить хотя бы часть учеников в том, что Волдеморт вернулся и представляет реальную угрозу для их жизней. Это дало Гарри опыт лидерства, так как он был признанным главой О.Д. Все это укрепляло веру в него со стороны друзей, одноклассников и, прежде всего, его самого. Он начал видеть в себе не просто одинокого мальчика, который трижды столкнулся с Волдемортом и чудом выжил, но потенциального лидера, способного вести мужчин и женщин на битву против Темного Лорда и его приспешников. Это стало неожиданным откровением — по крайней мере, для самого Гарри. ​О.Д. также подарил ему необходимое чувство локтя и товарищества, которого так не хватало при режиме Амбридж. Дружба с сокурсниками была тем, что он любил в Хогвартсе больше всего, — тем, чего он был лишен первые одиннадцать лет своей жизни. Угасание этих дружеских связей (где Рон и Гермиона стали почти единственными исключениями) сильно давило на него, и О.Д. помогал это исправить. ​Гарри очнулся от своих раздумий, услышав тихий голос — голос того, кто стал для него в этом семестре третьим источником силы. ​— Привет, Гарри, — раздался в паре метров от него мечтательный, отрешенный и напевный голос Луны Лавгуд. — Я забыла свой учебник по Трансфигурации после собрания, — она указала на книгу, лежащую на столе рядом с ним. ​— О, привет, Луна, — ответил Гарри, оборачиваясь и улыбаясь четверокурснице с Когтеврана. ​До встречи в «Хогвартс-экспрессе» в начале семестра он никогда с ней не пересекался, но они быстро сблизились. После их первой встречи, ставшей для него кратким курсом по странностям этой девочки, он вскоре столкнулся с ней у гнездовья фестралов. Там они сдружились на почве общей способности видеть этих странных крылатых лошадей. С тех пор Гарри несколько раз встречал Луну в коридорах после отбоя, когда им обоим не полагалось бродить по замку, и еще пару раз — на пришкольной территории. Луна разделяла то же здоровое пренебрежение к запретам на свободные прогулки, что и Гарри. Но если его вылазки были вызваны любопытством к возможным тайным делам или общей неусидчивостью, то прогулки Луны, как ему казалось, были поиском уединения от порой жестоких одноклассников и искренним восхищением красотой замка, его окрестностей и природы в целом. Луна, казалось, упивалась миром природы и видами, открывавшимися из школы. ​Когда они сталкивались, то гуляли вместе и разговаривали, иногда подолгу молча, что Гарри совсем не тяготило. Луна рассказывала ему о своих мыслях по поводу различных существ, о которых никто никогда не слышал, вроде нарглов и морщерогих кизляков. Гарри не был склонен в них верить, хотя и не говорил ей об этом. Также она делилась теориями о мрачных заговорах, в которых якобы замешаны Министерство магии и лично министр — например, о поедании гоблинов и тому подобных дьявольских планах. В это Гарри тоже не особо верил, хотя иногда ему почти хотелось в это поверить, учитывая, как Министерство обходилось с ним самим. ​Реже Луна рассказывала о своей жизни, уроках, о том, каково это — быть когтевранкой, и о своих родителях. Её отец был редактором, издателем и владельцем «Придиры» — ежемесячного журнала, который напоминал Гарри американские таблоиды из супермаркетов, о которых он когда-то читал. У него сложилось впечатление, что большинство странных убеждений Луны пошли именно от отца и его детища, которое, как он подозревал, читали скорее ради смеха, чем ради серьезной журналистики. Её мать погибла в результате несчастного случая пять лет назад, что явно стало ударом для девочки и, вероятно, оставило в жизни Луны такой же след, какой оставило убийство родителей в жизни самого Гарри четырнадцать лет назад. ​Гарри тоже рассказывал ей о своей жизни, о родителях и об изоляции, которую он чувствовал из-за клеветнической кампании Министерства. Еще при встрече у фестралов Луна сказала, что она и её отец полностью верят его словам о возвращении Волдеморта. Она была первой из учеников, кто сказал ему это, и он был ей благодарен. ​Они также говорили об одиночестве, которое каждый из них ощущал в школе, и о том, что другие студенты их не понимают и часто (а в случае с Луной — почти всегда) даже не пытаются понять. ​В последнее время такие личные беседы случались всё чаще. Она открывалась ему, что, как подозревал Гарри, было для Луны делом новым и непростым. Она была отчаянно одинокой девочкой, задираемой и отвергнутой другими учениками — даже однокурсниками по факультету, которые зло подшучивали над ней, придумывали обидные прозвища (вроде неизбежного «Полоумная», под которым её знали почти все) и воровали её вещи. В этой последней жестокости она винила нарглов, хотя Гарри казалось, что она просто пытается уйти от темы, когда так говорит. Он посмотрел на её ноги и с облегчением заметил, что, по крайней мере, ботинки она себе вернула. ​Может быть, нарглы их отдали. Насколько он мог судить, в её жизни никогда не было друзей, кроме младшей сестры Рона, Джинни Уизли. По крайней мере, до этого момента. За этот семестр Гарри привык считать её хорошим другом — первым настоящим другом, которого он завел со своего первого курса. Он не говорил об этом Луне вслух, но надеялся, что она и так это знает. Ему не хотелось, чтобы она считала себя «подругой из жалости», ведь он искренне полюбил её, несмотря на все её странности. ​А может быть, именно благодаря им. ​Луна, без сомнения, могла сбивать с толку. Она часто пристально смотрела своими слегка выпуклыми, поразительными серебристыми глазами и, казалось, моргала реже, чем большинство людей. Она задавала людям слишком уместные и неудобные вопросы, а её замечания отличались пугающей и обескураживающей точностью, выходящей далеко за рамки общепринятых социальных норм. Она говорила о вещах, о которых никто другой и не задумывался — о тех самых существах, заговорах и нелепых теориях — и часто перескакивала с темы на тему без какой-либо видимой связи. Гарри понимал, почему всё это отделяло её от сверстников. ​Но в то же время она была необычайно проницательной, явно очень умной (несмотря на прозвище «Лунатичка») и обладала живым чувством юмора. Она часто заставляла его смеяться, и он надеялся: она понимает, что он смеется от удовольствия, а не ради насмешки. Впрочем, он не особо за это переживал, так как она всегда думала о людях только хорошее, даже вопреки самым очевидным доказательствам обратного. К тому же она точно знала, что именно нужно сказать, чтобы Гарри стало легче, и в какой момент лучше промолчать. ​В ней чувствовалось какое-то умиротворение, которое, по его мнению, тоже казалось людям пугающим. Почти всё время она говорила своим мечтательным, напевным голосом, который поначалу сбивал его с толку, но к которому он со временем привык. Однако, когда Луна злилась, в ней проступала сталь. Пока что он видел это лишь однажды — в их первую встречу в поезде, когда Гермиона оскорбила «Придиру». Гарри усвоил, что в присутствии Луны не стоит высмеивать газету мистера Лавгуда. Он не знал, простила ли Луна за это Гермиону, но спрашивать не решался. ​Она видела чудеса в окружающем мире — нечто, что Гарри считал само собой разумеющимся, особенно для волшебников и ведьм, но чего они сами (включая самого Гарри) так часто не замечали. Луна видела мир — и магический, и обыденный — во всем его великолепии, красоте и радости. Возможно, именно в этом для неё и заключался смысл кизляков и прочих зверей. В самой возможности их существования, не меньше, чем в реальности. ​Луна понимала Гарри так, как мало кто другой, причем так, как он совсем не ожидал после столь недолгого знакомства. Она его «видела». Всё это, вместе с её верой в него в то время, когда верили немногие, сделало её по-настоящему светлым пятном в уходящем семестре. ​И вот теперь она смотрела на него своими широкими серебристыми глазами. ​— У тебя какой-то отрешенный вид, Гарри Поттер. Ты в порядке? Уж не мозгошмыги ли до тебя добрались? — спросила она с тревогой в голосе. ​Он едва заметно улыбнулся: — Насколько я знаю, нет, Луна. ​Она склонила голову набок. — Это хорошо. Тебе бы не хотелось, чтобы в голове всё пошло наперекосяк. ​Он запустил левую руку в свои непослушные черные волосы. — Я просто думал об этом годе и о том, через что мы прошли. Через что прошел я. ​— Да, всё это было довольно ужасно, правда? — произнесла она своим обычным, неуместно безмятежным тоном. — С Амбридж, Седриком и всем остальным. ​— Да. Но не всё было плохо. Ты была очень хороша на сегодняшней тренировке, Луна. В тебе есть задатки отличного дуэлянта. ​— Не знаю, Гарри, — ответила она. — Не думаю, что мне когда-нибудь понравится дуэлировать настолько, чтобы стать в этом по-настоящему сильной. Хотя это полезный навык. Как ловля заглотов. Или таксидермия. ​Гарри подавил смешок. — И то верно. ​Снова воцарилась тишина. ​— Ты поедешь на Рождество домой, в Суррей, Гарри? — непринужденно спросила она. ​Он поморщился: — Нет, слава богу. Проведу его с Роном и его семьей. А ты? ​Она вздохнула: — Я буду с папой. Он любит наряжаться Сантой. И он готовит очень вкусный рождественский пудинг. ​Гарри заметил, что эта мысль вызвала на её губах легкую улыбку. Пудинг был её любимым десертом. ​— Жаль, что в этом году у нас не будет Святочного бала, — сказала она совершенно внезапно. ​Он удивленно поднял брови: — Я думал, ты не любишь танцевать? Ты сама так сказала в день нашего знакомства. ​Она выглядела удивленной тем, что он это запомнил, но никак не прокомментировала. — Нет, я сказала, что была бы не против не танцевать. Я вполне люблю танцы. Просто они мне не то чтобы необходимы. ​— Ну, при «царстве террора» Амбридж на это мало шансов, — хмыкнул он. По её взгляду он понял, что она не сразу считала историческую отсылку, а на мгновение задумалась над значением самих слов. «Еще одно различие между культурой магов и маглов», — подумал он. И продолжил: — Она даже не позволяет мальчикам и девочкам сидеть вместе на скамейках. ​— Да, — согласилась Луна. — Видно, как люди напряжены в последнее время, будто вот-вот взорвутся. Это было бы неприятно. ​Гарри громко расхохотался. Он почувствовал себя немного неловко из-за этого, пока не увидел её заговорщическую улыбку. ​— И всё же, было бы славно, если бы устроили еще один бал. Или хотя бы обычные школьные танцы. В прошлом году мне не удалось попасть. Третьекурсников не пускали, если только их кто-нибудь не приглашал. ​Гарри отметил про себя, что фразу «а меня никто не собирался приглашать» она оставила непроизнесенной. ​— Ну, если бы я знал тебя в прошлом году, я бы тебя пригласил, — выпалил он. Он заметил, как её глаза стали еще шире, и поспешно добавил: — Я бы повеселился куда больше, чем с Парвати Патил. И ты бы не возражала против отсутствия танцев, в отличие от неё. ​— Думаю, она больше возражала против того, что ты её игнорировал ради Чжоу Чанг, чем против отсутствия танцев. ​Гарри подметил, что Луна, судя по всему, немало знает о его личной жизни. — Ну, с Чжоу тоже ничего не вышло. Ноль из двух, — смущенно пробормотал он. ​— Она ведь в О.Д... — начала Луна и замолкла. ​— Не-а, — он отмахнулся от предположения. — Это дела минувших дней. ​Он понятия не имел, почему чувствует потребность объяснять Луне перипетии своей личной жизни (или её отсутствие). ​И снова тишина. ​И пристальный взгляд. ​— Ну... — начал Гарри. Луна одновременно с ним подняла взгляд. — Омела, — заметила она. ​Гарри тоже посмотрел вверх и увидел то, на что указывала светловолосая девушка: прямо над ним на потолке Выручай-комнаты проросла омела. ​Время для Гарри замедлилось. Его первым детским порывом было выскочить из-под куста. Он никогда раньше не попадался под омелу (не то чтобы кто-то этого жаждал), да и Выручай-комната, несмотря на рождественские украшения, мало походила на зимнюю сказку. Но он не хотел обидеть Луну. ​Не то чтобы он думал, что она обидится. ​Но всё же... ​Он снова перевел взгляд на юную когтевранку. Она не была легендарной красавицей, но в ней определенно было свое очарование: длинные светлые волосы (пусть и немного спутанные), милое лицо с гладкой, почти фарфоровой кожей и тонкие черты. ​И её глаза. Выразительные серебристые глаза, полные понимания и предвкушения чуда. ​Обязательная школьная форма (еще одно наследие Амбридж, как подумал Гарри) скрывала её необычный стиль в одежде, но её «ювелирные изделия» это компенсировали. В её ушах были серьги-редиски (нет, она называла их «дирижабельными сливами»), а на шее — ожерелье из пробок от сливочного пива («это талисман, отпугивать нарглов»). Другие ученики использовали эти вещи как повод для насмешек и унижений, но в представлении Гарри они были необычными, милыми и совершенно в духе Луны. ​К тому же, она успокаивала его, понимала и верила в него. ​Нет, у него не было особой нужды отпрыгивать в сторону. ​Просто на всякий случай. ​Она вывела его из задумчивости очередным напевным замечанием: — Тебе стоит быть осторожнее, Гарри. Омела часто так и кишит нарглами. ​До него дошло, что она дает ему путь к отступлению. ​Он им не воспользовался. ​Неуверенно Гарри указал на её ожерелье: — Хорошо, что ты защищена от нарглов, — тихо сказал он. ​Она снова бросила на него взгляд из серии «ты запомнил». ​Очередная тишина. На этот раз короче. ​С удивительно (по крайней мере, для Гарри) решительным выражением лица она легко произнесла: — А вот ты — нет, — и сделала шаг к нему, под омелу. ​Они стояли в считанных дюймах друг от друга: он смотрел на неё сверху вниз, она — на него снизу вверх; зеленые глаза вглядывались в серебристые. ​«Либо действуй, либо молчи, Поттер», — подумал он. ​Он склонил голову к ней. Закрыв глаза, она потянулась навстречу. ​Их губы соприкоснулись. Его первый поцелуй. Её, скорее всего, тоже. ​Поначалу робко, они нежно и бережно прижимались губами друг к другу. Гарри было очень, очень хорошо. ​Её вздох заставил его поверить, что ей ничуть не хуже. ​Спустя вечность — или тридцать секунд — они медленно отстранились. Не открывая глаз, Луна прошептала: «Это было чудесно, Гарри», — самым мечтательным тоном, какой он только от неё слышал. ​— Да, — мягко ответил он. ​Затем она открыла глаза и тоном, который показался Гарри направленным скорее на неё саму, чем на него, решительно произнесла: — Но мне правда пора на ужин. Говорят, сегодня может быть пудинг. — Она улыбнулась ему. ​— Ты бы не хотела его пропустить, — сказал он так же тихо, как и раньше. ​— Нет, — так же тихо отозвалась она. Затем, перейдя на серьезный тон, но всё еще с улыбкой, добавила: — Но тебе больше не стоит стоять под омелой в эти праздники, Гарри. Нарглы — это реальная угроза, а у тебя нет вот этого, — она указала на свое ожерелье. ​Он приподнял бровь: — Понял. Никакой омелы. Не хотелось бы, чтобы меня «нарглнули». ​На этих словах она разразилась смехом — громким, искренним смехом, согнувшись пополам. — Нарглнули! — выдавила она сквозь хохот. Она смеялась добрых полминуты — столько же, сколько длился их поцелуй. Он тоже начал посмеиваться. ​В конце концов смех утих. Она подобрала свой учебник по Трансфигурации. Покачивая головой с улыбкой, она повторила: «Нарглнули!» Затем схватила его правую руку своей левой и сжала её. — Счастливого Рождества, Гарри, — нежно сказала она. ​— Счастливого Рождества, Луна, — ответил он так же нежно. ​Она повернулась и вышла из Выручай-комнаты. На полпути к выходу её шаг превратился в легкие прыжки. ​Он смотрел ей вслед. И еще долго не сводил глаз с двери.