Symmetry of a Break

Уиллу казалось, что тошнота вот-вот подступит к самому горлу, осязаемая, горькая, точно привкус дешевого металла на языке.   Сентябрь 1988 года в Хоукинсе выдался аномально душным, словно лето решило напоследок выжать из маленького городка все соки. Будто людям было недостаточно тех ужасов, что прорастали сквозь асфальт на протяжении последних лет. Теперь, когда незримый для глаз среднестатистических горожан злодей был повержен, сама природа пыталась их придушить. Какая ирония.     Воздух в тренерской превратился в плотное, вязкое месиво. Уилл чувствовал, как он липнет к коже, пропитывает одежду, забивается в легкие. Здесь едкие, почти агрессивные нотки дешевого мускуса и спирта, содержащиеся в одеколоне мистера Дэвиса, вступали в безнадежную схватку с тяжелыми запахами старой резины, застоявшегося пота и табачного дыма, который, казалось, въелся в сами стены еще десятилетие назад. По отдельности эти ароматы были терпимы, возможно, даже привычны для школьных коридоров, но запертые в четырех стенах на несколько часов под палящим солнцем, они превращались в изощренную пытку. Байерс сделал неглубокий вдох, стараясь не морщиться. Грудь сдавило знакомым фантомным чувством. Так иногда напоминала о себе "та сторона": коротким спазмом, заставляющим замереть и прислушаться к тишине внутри себя. За пять лет это чувство стало частью самого Уилла. Тот ненавистный день всё еще жил в памяти, то и дело напоминая о саднящих ранах на сердце. Его жестокий след намертво въелся в ДНК подростка, окутывая всё нутро склизкими лианами, затягивая глубже и глубже в тёмную бездну, безжалостно откидывая даже самые крохотные крупицы надежды на спасение.      Только вот изнанки не существовало уже как год, а пропасть внутри Байерса всё ещё неконтролируемо разрасталась.   За тяжелой деревянной дверью мир жил своей шумной, раздражающе нормальной жизнью. Глухие, ритмичные удары мяча о паркет отдавались в висках Уилла тяжелой пульсацией. Чей-то надрывный крик, переходящий в хрип, и резкие, бесцеремонные трели свистка разрезали пространство, как скальпель. Лишь тонкая стена из гипсокартона оберегала хрупкую натуру художника от окружающего зла, от нового, такого страшного и неизведанного мира. Спортзала, наполненного хищниками, которым только дай волю – порвут.  Байерс всегда удивлялся тому, как Лукас не разрывался между двумя этими вселенными. Как у него получалось одновременно находить общий язык со спортсменами и гиками, которые, пусть и спасли мир, но все ещё оставались такими же слабыми и жалкими, на фоне "золотых детей" старшей школы Хоукинса? В голове Уилла это выглядело как суперспособность, сопоставимая с телекинезом..если даже не круче.   Этот шум не давал сосредоточиться, он выбивал почву из-под ног, вводя Уилла в своеобразный транс. Он чувствовал себя зрителем в кинотеатре, где пленку заклинило на одном кадре, превращая его в подобие живого мертвеца. И дело здесь вовсе не в глупом детском прозвище, которое до сих пор иногда всплывало в шепоте за спиной. Просто реальность этого Богом забытого городка всегда казалась ему немного..картонной, наигранной. Будто люди здесь просто играли свои роли, будто, если ты хоть на сантиметр отступишь от идеально прописанного сценария, то тебя тут же заклюют, вычеркнут из жизни и постараются забыть, словно самый ужасный кошмар.    Солнечные лучи, прорезая жалюзи, расчерчивали комнату на ровные золотистые полосы, похожие на решетку клетки. В них лениво кружились беспристрастно оседающие на всё подряд пылинки. Они покрывали заваленный бумагами и старыми журналами стол, пузатую сетку с мячами в углу и бесчисленные награды. Золото и серебро тускло мерцало на стенах, отражая свет так, будто медали были глазами какого-то многоглазого монстра, пристально следящего за каждым движением слишком заинтересованного взгляда Уилла, намекая на то, что здесь ему делать совершенно нечего. Заканчивай, мол, со своей задачей и уходи поскорее.   Рядом, словно насмешка над тишиной и одиночеством Уилла, висели снимки на полароид. С глянцевых квадратиков на него смотрела вся сборная: потные, раскрасневшиеся, до краев наполненные этой странной, почти животной энергией победы. Тренер Дэвис скалился в объектив, положив тяжелые ладони на плечи одного из игроков, а рядом застыла стайка улыбчивых чирлидерш в коротких юбках. Их коллективная радость казалась Уиллу почти агрессивной. Она выставляла его – худощавого мальчишку с кистью в руках – в нелепом, почти комичном свете. Он выглядел здесь как инородное тело, как ошибка кода, сбой в матрице.   Особенно сильно раздражала довольная мина Синклера на одном из центральных фото. Лукас там буквально светился, сжимая в руках кубок, и в его глазах не было ни капли того страха, который они когда-то делили на четверых в подвале Майка. Если бы не верность старой дружбе, что за годы превратилась из легкой потребности в тяжелый, местами обязательный багаж, Байерс сейчас подставлял бы лицо теплому сентябрьскому ветру. Он бы сидел на капоте старой машины для доставки пиццы, которая принадлежала другу Джонатана, медленно растягивая удовольствие от тающего мороженого, и слушал бы какую-нибудь кассету с инди-роком, пытаясь не думать о том, что статус выпускника – это не свобода, а новая ловушка, ответственность, которую ему только предстоит познать.    Но Уилл был патологически хорошим другом. А Лукас умел смотреть тем самым мы-через-столько-прошли взглядом, против которого у Уилла, к сожалению, ещё не было иммунитета.   Синклер умолял помочь с плакатом для открытия сезона, аргументируя это тем, что: «Никто не рисует так, как ты, чувак!» Ну кто устоит перед такой сладкой лестью? Вот и Байерс не смог.   На школу Хоукинса в этом году легла тень колоссальной ответственности: после прошлого разгрома соперников «Тигры» были обязаны подтвердить свой титул, доказать, что они все еще короли этого захолустья. Доказать, в первую очередь себе, что "землетрясения", "пожары", многочисленные потери близких, включая капитана их команды, никак не повлияли на них. Они всё те же. Свирепые, непобедимые и сильные.   И вот теперь, вместо того чтобы прожигать юность на свежем воздухе, Уилл прожигал свои несчастные легкие в этой душной каморке. Мистер Дэвис, с его неизменной хрипотцой, честно предупредил, что окно служило не больше чем декорацией, абсолютно не выполняя свои функции проветривания. Его «принесли в жертву» два назад, когда празднование очередной победы вышло за рамки разумного. Кто-то из парней, объятый диким, неудержимым азартом, так эффектно влетел в стекло, что старая, казалось бы, надежная рама просто не выдержала натиска чемпионского восторга, вырвалась прямо с корнем. К счастью, пострадавших не было. Ну, за исключением несчастного окна, которое теперь выглядело как неподходящая деталь пазла, насильно втиснутая в картину с помощью супер-клея. Школьное руководство, конечно, засыпало тренера обещаниями всё починить, но в итоге весь ремонт свёлся к нескольким слоям черной изоленты, туго стянувшей выпавшую окантовку, словно небрежно наложенный стерильный пластырь на рану. Впрочем, тренерской пользовались редко, и нехватка кислорода здесь, казалось, никого, кроме Уилла, не волновала. Эта небольшая комната, встроенная прямо в помещении спортзала служила своего рода музеем, бережно охраняя воспоминания, достижения и заслуги. И вот Уилл Байерс. Бесстыдник, который ворвался в такое интимное хранилище, потревожив дух командной силы. Всё нутро крохотного помещения вытесняло мальчишку отсюда, всеми силами вынуждая его отправиться обратно в свой жалкий класс рисования, желательно прихватив принесённые ранее краски и кисти.  Он чувствовал, как воздух сгущается, становится тяжелым, как вода. Уилл медленно превращался в часть этого натюрморта из пыльного спортивного инвентаря, потускневших медалей и несбывшихся планов на вечер. Казалось, даже тени здесь были гуще, чем положено, они словно медленно ползли по стенам, обволакивая все вокруг.   Потрепанный свитшот, верный артефакт, доставшийся от старшего брата – помнилось, как тот носил его, едва ли не срастаясь с вещью в единое целое, – уже давно сиротливо покоился на соседнем стуле, Уилл остался в одной футболке, но и это принесло лишь разочарование. В удушливом мареве каморки ткань казалась лишней, мешающей кожей, и он инстинктивно провел рукой по задней части шеи, чувствуя, как липкий пот собирается мелкими капельками. Они на лбу, подчиняясь законам гравитации, опасно зависали над ватманом, угрожая пустить под откос часы кропотливого труда.   На бумаге оживал хищник. Серые грифельные штрихи складывались в свирепый оскал, увенчанный выведенным крупными буквами девизом о непобедимости школы Хоукинса. Уиллу казалось ироничным рисовать символ триумфа тех, кто его презирал, тех, кто видел в нем лишь фрика. Кисть в пальцах внезапно стала неподъемной, словно отлитой из свинца, так часто использовавшийся для отлива коллекционных фигурках по DnD, которые маленький Уилл собирал с огромным фанатизмом. Он чувствовал, как напряжение накапливается в плечах, как будто он тащит на себе не только этот ватман, но и весь груз ожиданий Хоукинса. С тихим, едва слышным всплеском Байерс опустил инструмент в стакан с мутной водой, уже напоминающую болотную жижу, и поднялся, так и не сделав ни единого мазка краской.   Его вел инстинкт выживания. Ватные ноги шаркали по линолеуму, и несчастные несколько метров до окна казались бесконечной дистанцией. Уилл был готов выбить это чертово стекло, лишь бы дать руководству школы повод наконец заняться ремонтом, а себе – шанс не задохнуться. Открыть дверь? Нет, перспектива получить по затылку случайным мячом, чей гулкий стук то и дело сотрясал перегородку, пугала сильнее духоты. Окно было единственным путем к спасению.   Рука Уилла уже коснулась липких слоев черной изоленты, он почти чувствовал под пальцами шершавую текстуру и застарелый клей, когда тишину каморки, до этого нарушаемую лишь приглушенным стуком мячей, буквально разрезал резкий, бесцеремонный хлопок двери. Удар был такой силы, что пылинки, до этого мирно кружившиеся в лучах света, в панике разлетелись в стороны, а несколько медалей на стене отозвались жалобным металлическим звоном.  — Портишь школьное имущество, зомбичок? – Голос был необычным для этого места: теплым, незнакомым и пугающе спокойным. В нем не было привычного лая тренера Дэвиса или визгливых интонаций младшеклассников. Это был голос человека, который абсолютно уверен в своем праве находиться здесь. По спине Уилла, вопреки удушающей жаре, промчался табун колючих, ледяных мурашек. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и замерло где-то в районе горла.   Тренер Дэвис клялся, что Байерса никто не побеспокоит, что эта каморка на сегодня – его личная крепость. И что теперь? Очередной «тигр» пришел напомнить «фрику», что охота на ведьм в Хоукинсе была не сезонным увлечением, а образом жизни? Уилл почти не застал кровавую вакханалию и травлю Эдди Мансона. Он был в другом штате, прятался в тени калифорнийских пальм, пока Хоукинс сходил с ума от страха и ярости. Но отголоски того безумия долетали до него в письмах и ночных звонках. Ненависть спортсменов к их компании была почти осязаемой, она висела в воздухе коридоров школы, как радиация – невидимая, но смертоносная. Особенно сильно Уилл начал питать неприязнь к шайке Харпера после того, что эти "герои" сделали с Дастином прямо на могиле основателя клуба «Адское пламя». Разбитый нос Хендерсена всё ещё был свежей картинкой в памяти. Заявление товарища о том, что кровавое месиво на его лице было всего лишь результатом падения с велосипеда никого не убедило. Все, кто был хоть немного ознакомлен с ситуацией, прекрасно понимали в чём тут дело.    Обернуться стоило огромных, почти титанических усилий. Мышцы шеи словно одеревенели, сопротивляясь необходимости смотреть в лицо опасности. Но когда Байерс наконец перешагнул через себя и повернулся, перед глазами раскинулась «картина маслом», как сказал бы Джонатан. В дверном проеме, небрежно прислонившись к косяку и заполняя собой почти всё пространство, стоял Ченс Вернандос. Тень покойного Джейсона Карвера, его правая рука и один из тех, кто раздувал костер фанатизма два года назад. После смерти лидера Вернандос будто бы ушел в тень, добровольно уступая сомнительный титул вожака свиты Энди Харперу. Он затих, словно хищный зверь, готовящийся к атаке, но его присутствие в трио главных задир школы по-прежнему заставляло учеников вжиматься в стены. В нем был холодный расчет, тишина, которая заставляла кровь стыть в жилах, и наблюдательность. То, чего тупоголовому Харперу крайне не хватало.   Ченс небрежно подпирал дверной косяк, и в этой его позе было столько естественной, почти звериной грации, что Уилл на мгновение забыл, как дышать. Спортивное джерси с номером «24» было закатано так, что превратилось в некое подобие безрукавки, беззастенчиво обнажая рельефные плечи и четкие линии трицепсов. На смуглой коже поблескивали бисеринки пота, свидетельствуя о недавней изматывающей тренировке. Темные локоны, влажные и тяжелые, были небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкие, словно высеченные скальпелем, скулы. Сказать по правде, в глазах Байерса он выглядел..довольно неплохо. Даже слишком. Это осознание ударило Уилла под дых сильнее, чем мог бы ударить любой из «Тигров». Если на мгновение,  всего на одну короткую, постыдную секунду, забыть, что это был Вернандос, его можно было бы принять за идеальную натуру для эскиза. Человек, которого так яростно ненавидели друзья Уилла, которого Майк называл «цепным псом Карвера», просто не имел права на такую безупречную привлекательность.  Буйное воображение художника, воспитанное на комиксах и мрачных фэнтези, было практически обязано дорисовать к образу вымотанного спортсмена дьявольские рога, горящие серой глаза и злобный оскал. Уилл попытался это сделать, попытался превратить его в монстра в своем сознании: чтобы стало легче, чтобы гнев вытеснил это странное, неуместное оцепенение. Но как бы отчаянно творческая натура Уильяма ни старалась, она пасовала перед реальностью. В Ченсе, стоявшем сейчас перед ним, не было ни одного привычного атрибута "сущего зла". Ни капли той фанатичной ярости, что сжигала Джейсона. Ни одного жалкого чертёнка на плече. Только стоическое, почти сонное спокойствие, которое окутывало его, как невидимый кокон.   — Я хотел окно открыть, – Байерс всё же выдавил из себя ответ, хотя голос прозвучал так слабо, что едва не сорвался на шепот.  Он судорожно оперся на подоконник, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Затуманенный духотой и внезапным скачком адреналина рассудок подводил его. Констатировать очевидное было глупо, почти жалко, но в этот момент мозг Уилла напоминал пустую комнату, где эхом отдавался только стук его собственного сердца. Он открыл было рот, чтобы добавить что-то еще — возможно, извиниться или спросить, что Ченсу нужно, но второй человек в комнате перебил его, едва заметно шевельнувшись.   — Оно сломано. – Ченс коротко, почти беззвучно фыркнул, но не двинулся с места, продолжая удерживать проем. Его взгляд, тяжелый и медленный, начал свое путешествие по маленькой комнате. Он задержался на ватмане, где застыл недорисованный тигр, скользнул по разбросанным карандашам, а затем снова вернулся к лицу Уилла. Байерс приготовился к словесному удару. Он ждал ярости, насмешки над его "фриковатостью" или упоминания того, что он "должен знать свое место". Он ждал хоть чего-то, чем его, по возвращении в старую школу, так пугали друзья, рассказывая об ужасных и свирепых парнях, только и жаждущих надломить бедных, несчастных, чистых душой и телом, неназваных спасителей мира от тёмных сил.  Но в глазах Вернандоса не было ничего из этого. Там плескалось что-то другое – ленивое, почти сонное безразличие, смешанное с какой-то странной, едва уловимой усталостью. Ченс смотрел на него не как на врага, а как на случайную деталь интерьера, которая вдруг привлекла его внимание своей неуместностью. И это безразличие пугало Уилла даже больше, чем открытая агрессия. Оно делало Ченса непредсказуемым.   Пальцы Уилла отчаянно вжимались в подоконник, кончики побелели от чрезмерного усилия, а под ногти забилась старая, шелушащаяся краска. Дискомфорт был почти осязаемым, он ощущался как зуд под кожей. Всё, что Уилл смог выдавить из себя в ответ на присутствие Вернандоса, – это краткий, дерганый кивок. В его голове, словно в заевшем кинопроекторе, крутилась тысяча и одна язвительная фраза, миллион колких оскорблений, которые он мог бы бросить в лицо этому "королю школы". Но весь этот хаотичный беспорядок мыслей в итоге разбивался о холодную скалу логики: нападать первым было чертовски глупой затеей. Уилл кожей чувствовал разницу в их весовых категориях. Одно неверное движение, один лишний звук – и этот "тигр" перекусит ему хребет, даже не сбив ровного дыхания, просто по привычке. Просто потому что может.    — Я в курсе, мистер Дэвис сказал мне, – голос Байерса прозвучал непривычно резко, почти надтреснуто. В нем не было привычной мягкости, скорее глухая оборона. Компания Вернандоса не приносила Уиллу ни малейшего удовольствия; напротив, он чувствовал себя как зверёк, загнанный в угол. Поэтому пускать пыль в глаза или, упаси боже, льстить этому человеку Уилл не собирался. Никаких слащавых улыбок, никакой вежливости "жертвы". Но и перегибать палку было нельзя. Граница между гордостью и суицидальной глупостью в Хоукинсе была слишком тонкой.   — Здесь нечем дышать, так что я.. – и вновь мысль осталась висеть в раскаленном воздухе, неоконченная и беспомощная.   Расслабленный, низкий голос Ченса разрезал её на полуслове, как острый нож.   — Так ты, выходит, вандал? – Тихая, лишенная явной злобы усмешка скользнула по пухлым губам латиноамериканца. Уилл заметил, как в уголке его рта на секунду появилась крошечная ямочка, прежде чем Ченс наконец сдвинулся с места.   — Сил-то хватит? – Шаги Вернандоса были легкими, почти неощутимыми, несмотря на его массу. Это была походка хищника. Бесшумная, пружинистая, крадущаяся за жертвой в густой траве. В мгновение ока пространство между ними сократилось до минимума. Ченс оказался в нескольких сантиметрах, и Уилл невольно затаил дыхание. В нос ударил резкий, сложный коктейль ароматов: дорогой дезодорант с нотками сандала, едкий запах свежего пота после тренировки и сладковатое средство для укладки волос. От Стива Харрингтона обычно пахло почти так же – смесью мужской уверенности и чрезмерного ухода за собой. Уилл нашел это мимолетное сравнение странно забавным, почти абсурдным в данной ситуации. Стив был опорой их компании, их защитником. Ченс же был тем, от кого обычно приходилось защищаться.   Когда спортсмен внезапно поднял руку, Уилл не выдержал. Он рефлекторно вжал голову в плечи, зажмурившись и ожидая удара, толчка или того, что его сейчас просто отшвырнут в сторону, как мешающий предмет. Но удара не последовало. Вместо этого раздался резкий, сухой треск.  Вернандос, не обращая внимания на реакцию Уилла, методично и уверенно сорвал первую полоску черной изоленты. Затем вторую. Его пальцы двигались быстро, почти изящно. Когда рама была наконец освобождена от этого черного, липкого плена, Ченс одним коротким, мощным и идеально выверенным движением кисти рванул её на себя. Дерево жалобно, протяжно скрипнуло, словно протестуя против такого грубого обращения, и тяжелая створка покорно рухнула на подоконник. Она застыла в паре сантиметров от замершего, полусогнутого Уилла.   Байерс уже набрал в грудь остатки тяжелого воздуха, чтобы огрызнуться, бросить что-то вроде «справился бы и сам», защищая остатки своего достоинства. Но первый же порыв живительного, прохладного сентябрьского ветра выдул всё возмущение из его головы вместе с остатками углекислого газа.    Русые волосы Уилла мгновенно взметнулись, щекоча лоб, а легкие, изголодавшиеся по кислороду, жадно, до боли в ребрах, впитали эту свежесть. Это был не просто воздух. Это был чистый рай, ворвавшийся в его личный ад. На мгновение всё остальное – и душная тренерская, и недорисованный тигр, и даже пугающе близкий Вернандос – перестало существовать. Был только этот ветер.   — Если что, вся вина на тебе. – Взгляд Ченса лишь на секунду, почти мимолетно, задержался на расслабленном, подставленном ветру профиле художника. В этом взгляде не было издевки, скорее странное, мимолетное любопытство, как будто он впервые увидел в Уилле не просто «странного мальчика, вернувшегося с того света», а кого-то реального. После этого Ченс такими же тихими, пугающе легкими шагами направился к массивному деревянному столу, стоявшему посреди каморки.  Ловкие, длинные пальцы баскетболиста привычным жестом подцепили лежащую на краю связку ключей: судя по всему, единственную и вполне прозаичную цель его визита. Но, даже заполучив желаемое, он не смог просто уйти. Пройти мимо ватмана, который так долго был центром маленькой вселенной Уилла, оказалось выше его сил. Карие глаза Ченса, глубокие, как застоявшаяся вода в карьере, медленно и оценивающе скользнули по карандашным линиям, впитывая каждый изгиб нарисованного хищника.   — А я думал Синклер преувеличивал, называя тебя хорошим художником, – бросил он через плечо.    Фраза повисла в воздухе, лишенная сарказма, сухая и честная. И прежде чем Уилл успел хотя бы моргнуть, не то что ответить, Ченс скрылся за дверью. Гулкий, тяжелый хлопок заставил Уилла вздрогнуть всем телом, оставляя его в компании ворвавшегося сквозняка и странного, колючего послевкусия. Вернандос исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь выломанную оконную раму, запах дорогого дезодоранта и бесчисленное количество вопросов, на которые у Уилла не было ответов.   Свежий воздух наконец сделал свое дело. Серая, удушливая пелена перед глазами окончательно рассеялась, а тупая, пульсирующая боль в висках отступила, оставив после себя удивительную ясность. Уилл медленно вернулся к столу. Теперь ватман не казался ему бесконечным белым полем для пыток.   Кисть, напитавшаяся яркой, сочной краской, наконец прикоснулась к бумаге. Движения Уилла стали увереннее, резче. Он наполнял черно-белый набросок яростным, почти обжигающим рыжим пламенем, оттеняя его глубокими, угольно-черными тенями. Тигр на глазах оживал, приобретая ту самую опасную, хищную грацию, которую Уилл только что видел вживую. Теперь это был не просто символ школы. Этот зверь должен был внушать трепет, заставляя сердца учеников старшей школы Хоукинса биться в унисон с его рыком.   Однако мысли Байерса, словно сорвавшись в неуправляемый, безумный дрифт, постоянно уходили от теории цвета и тонкостей анатомии. Они неизменно, по какому-то замкнутому кругу, возвращались к образу того, кто по всем законам школьной иерархии и здравого смысла должен был быть его заклятым врагом, но по иронии судьбы, стал его спасителем в этой душной, забытой богом каморке.   Предстоящий нагоняй от мистера Дэвиса, который наверняка не оценит радикальный метод проветривания, и неизбежный визит к директору за окончательно добитое окно сейчас волновали Уилла меньше всего на свете. Эти проблемы казались мелкими, почти игрушечными. Куда сильнее его беспокоило другое: в его идеально выверенном мире, где люди четко делились на "своих" и "однозначное зло", внезапно появился человек, не вписывающийся ни в одну формулу. И только что он просто, без всякого зазрения совести, признал его талант.