Чёрные цветы.

Такемичи всю свою жизнь жил ради других. Всегда. Без исключений. И ни разу об этом не пожалел. Видеть улыбку друзей он считал настоящим подарком богов. Каждый раз, заглядывая в глаза того же Манджиро и не находя в них привычной боли, а лишь тонны счастья, Такемичи чувствовал, как внутри разливается тепло, почти болезненное. А его друзья, он любил их всех до дрожи в мышцах, до солёных капель на ресницах. Ради них он был готов стереть себя в порошок. Да и не только себя, весь мир. Именно поэтому он ушёл. Решил оставить всё позади — свою жизнь, свою личность, свои мечты — лишь бы они оставались счастливыми. Потому что знал: его природа притягивает беду. К нему, как магнитом, тянуло всех потерянных и опасных, да и теперь он сам ходячая катастрофа, а это могло разрушить тех, кого он любил. Такемичи не из сильных. Наоборот — он слаб физически, хрупок, уязвим. Но дух его оказался крепче, чем у кого-либо из известных ему людей. Это проклятие тянулось за ним с самого первого прыжка во времени, когда он отчаянно, до хрипоты, пытался спасти Баджи, Эмму, Дракена. А потом и самого Майки — вытащить его из непроглядной тьмы, дать наконец надежду на жизнь в кругу семьи. Такемичи делал всё возможное. Он избивал майки, а потом сам бросался под кулак, позволяя бить себя. Умирал на его руках, возрождался в слезах и крови — и снова бросался в омут. Лишь бы видеть искреннюю улыбку такого полюбившегося ему человека. Это продолжалось бесконечно. По крайней мере, так думал Ханагаки. Но однажды, после очередной смерти и очередного возвращения, Такемичи обнаружил страшное: на его теле остались все шрамы. Из всех временных линий. Из каждой прожитой жизни. Физически он не изменился — всё тот же хлюпик, которого можно сломать одним ударом. Но именно тогда к нему пришло озарение: теперь в темноту тянуло не Майки. А его самого. Но это не пугало, это значит что теперь все будут счастливы. И такемичи сделает все ради этого. Однако чёрный импульс, как ржавчина, въелся в самую глубину его существа. Такемичи никак не мог ожидать такого исхода. Тогда он впервые понял как тяжело было майки. Долгие годы он боролся с собой. Молча, без надежды на помощь. А потом сорвался на Чифую. Это был обычный день. Они гуляли всей компанией — смеялись, толкали друг друга, и мир казался почти идеальным. Но с самого утра Такемичи мучила головная боль. Она разъедала его изнутри, заставляла корчиться, пускала по венам желчь. Он пытался улыбаться, но улыбка выходила деревянной. Ребята не понимали, что происходит. Майки хоть и волновался, светился детским счастьем — таким, каким не был уже много лет. И такемичи подвал на всю боль из-за этого. Ведь именно в этой линии Такемичи наконец спас всех. Давая возможность на счастливую жизнь, на будущее, на объятия семьи. Однако забыл про себя. Чёрный импульс уже давно перешёл на него, просто никто не замечал. Вернёмся к той прогулке. Такемичи схватился за голову, пошатнулся и почти рухнул на колени. Чифую, который оказался ближе всех, бросился к нему, не скрывая тревоги. — Такемичи?! Что такое? Тебе плохо? — голос Мацуно звенел от испуга, но в голове Такемичи он прозвучал как раскат грома. Боль ударила с новой силой. Такемичи зажмурился, заткнул уши, но ничего не помогало. Он сдерживал себя изо всех сил. Иногда так было, импульсы проходили по всему телу, его почти выворачивало. Однако такое происходило только дома, когда он был один, так что у него не было представления, что будет если это увидит кто-то другой. Он не знал что может сделать. — ЗАТКНИСЬ! — закричал он, и его кулак сам врезался в лицо Чифую. А потом он потерял контроль окончательно. Он избивал его. Безжалостно, методично, как когда-то Майки избивал его самого. Сломал ему руку — в точности так же, как ломали когда-то ему. Было смешно от того, что черный импульс даже сейчас был предан стилю его бывшего хозяина. Свастоны застыли в шоке, никто не мог пошевелиться. Дракен и Майки пришли в себя первыми. Майки оттащил Такемичи, схватив за плечи, заставляя смотреть в глаза. Дракен с остальными бросился к Чифую. — Такемичи! Такемичи! Приди в себя, прошу..— кричал Майки, и сквозь пелену безумия до такемичи наконец дошел его голос. Пелена спала. Майки смотрел на него ошарашенно, будто увидел призрака. свастоны — с непониманием и страхом, а Дракен с Баджи — с холодной, тяжёлой злостью, которую Такемичи никогда в них не видел. — Простите... о боже, Чифую... — прошептал Такемичи, хотя сделать шаг вперёд. Но вместо прощения, понимая, возможности подойти к своему дорогому другу, ему в лицо прилетел кулак Баджи. Удар был точным и горьким. Баджи молча, с каменным лицом принялся его избивать. Майки полез их разнимать, но в этот момент Такемичи понял всё. До последней клетки. Пути назад нет. И никогда не было. Конец был предрешён. После того дня Такемичи исчез. Просто перестал появляться в их жизни, словно его никогда и не существовало. Каждый вечер Майки приходил к его дому, подолгу стоял под дверью, говорил, что можно поговорить, что Чифую не злится, что всё можно исправить. Но Такемичи не верил. Он больше никому не мог верить — даже самому себе. А потом блондин и вовсе переехал. След простыл. Майки искал его везде. По всей территории Тосвы, за её пределами, просил помощи у братьев — Изану и Шиничиро. Последний собирал людей что ещё готовы были идти за ним. А изана приказал своим людям следить за каждым человеком, чья внешность хоть немного напоминала Такемичи. Но будто кто-то специально стирал за Такемичи все улики. Тогда Майки приказал Харучиё найти его. Ему казалось, что между ними есть какая-то странная связь. И действительно, Харучиё всегда тянуло к блондину. Может быть, из-за той самой частицы чёрного импульса, что теперь жила в Такемичи. А может, по другой причине. Как мы все знаем, Харучиё был без ума от него, даже в этой линии, без шрамов, без боли — просто потому что его душа в глубине души помнила те ощущения. Но после этого пропал и Харучиё. Прошло два года. Всем стало по шестнадцать, некоторым 17. Тосва разрослась, стала тенью самой себя. Майки внешне не изменился, но внутри него что-то надломилось. Он не перестал искать. Ни на один день. Однажды Хайтани проговорились, что нашли нового короля. Заявили, что бросают Изану. Майки узнал об этом от самого Изаны — и в груди кольнуло предчувствие. Потом исчез Какучо. Коконой. А следом и Инуи, что ни на шаг не отходил от Коко. Так что это было ожидаемо. Хината, которая в этой линии дружила с Такемичи, не встречалась по желанию самого парня, не находила себе места. Её новый парень, Кисаки, видя, как она сохнет от тревоги, решил помочь с поисками. Шиничиро жаловался, что Такеоми всё чаще пропадает, а когда его спрашивают о Харучиё — лишь отмахивается: «С ним всё нормально, он просто живёт новой жизнью». Всё это было слишком странно, чтобы быть совпадением. А потом в новостях мелькнуло название. «Бонтен». И мир Майки рухнул окончательно. Оказывается, в порыве отчаяния, в попытке хоть как-то совладать с собой, с огромной силой что теперь жила с ним, Такемичи сделал то, что когда-то сделал Майки. Он создал не просто банду — он создал себе тюрьму. Или алтарь, на котором приносил в жертву остатки своей души. Идти было некуда, а с властью он мог хотя бы попытаться защитить своих друзей, если им вдруг что-то угрожает. Иронично, да? Он сбежал от них, чтобы их же и спасать. Харучиё стал вторым номером, что ни странно. Почему-то именно ему Такемичи доверился больше всего. Может быть, потому что Санзу первым нашёл его. В тёмном переулке, худого, с разбитыми в кровь костяшками, с пустыми глазами. Такемичи тогда поддался импульсу и избивал каких-то людей — не помнил их лиц, не помнил имён. Санзу просто подошёл, помог ему подняться, накормил, напоил. А потом остался. Просто остался рядом — без вопросов, без жалости. И это такемичи ценил, очень. Именно Санзу привёл Хайтани, Какучо. Последний противился, огрызался, но в итоге тоже сдался. Их было семеро. Потом больше. Они начали строить организацию. Хайтани, разбирающиеся в наркоторговле, предложили для начала это направление. Такемичи, сломавшийся после очередного срыва, просто кивнул. Его взгляд давно ничего не выражал. Тело потеряло волю к жизни. Он давно отдался этой боли, не имея сил бороться. Бонтен рос. Стал известен не только в Токио своим могуществом, Полиция разводила руками — найти главу было невозможно. О нём не знали ничего. Ни имени, ни лица, ни прошлого. Но и тут не обошлось без связей, из-за чего в последствии полиция закрыла на них глаза. В особенно сложные дни, такемичи собственно ручно и безжалостно расправлялся с должниками и предателями. Для него не существовало морали. Только логика, которую однажды сам и озвучил: «мы давно живём этим днем, так что не стоит зацикливаться на будущем или прошлом. У вас нет необходимости бороться с темнотой внутри, когда вы уже стали одним целым». Это почти безразличие притягивало. Особенно Харучиё. Он запомнил каждое слово. Позже к ним присоединился Такеоми. Харучиё был не рад, но промолчал. Спустя некоторое время после этого, Такемичи сказал: — С этого дня вы все будете принадлежать только бонтен. Кто не согласен — уходите. Я даю вам последний шанс уйти. — В каком смысле, босс? — Ран улыбнулся, чувствуя, как жизнь становится острее с каждой секундой. — Сегодня вечером вам набьют татуировку банды, — пояснил Харучиё, и Такемичи молча похлопал его по плечу — жест, почти нежный, от которого у Санзу перехватило дыхание. Такемичи за эти годы исхудал до прозрачности, но время не терял. Иногда он тренировался до изнеможения, лишь бы заглушить чёрный импульс. У него появился пресс, обозначились мышцы — но всё равно он оставался слишком хрупким для того веса, который нёс на плечах. Вечером, как и обещалось, все собрались. Такемичи первым набил татуировку — там же, где когда-то Майки, только чуть ниже. Санзу, братья Хайтани, Коконой, Инуи (долго сомневался, но остался), а потом и Такеоми. Они стали ближе. И это пугало больше всего. --- В один из дней телефон Майки зазвонил. На экране высветилось имя Кисаки. — Нашёл, кажется, — голос Кисаки звучал напряжённо. — Ты слышал о Бонтен и их загадочном главе? — Слышал. Говори. — Глава — это Такемичи. Тишина стала такой плотной, что Майки перестал слышать собственное дыхание. — Я смог кое-что нарыть. Такеоми слишком уверен в своём боссе — или просто не умеет заметать следы. — Не может быть, — прошептал Майки, и в голосе его плеснулась мольба. — Такемичи ни за что... он не вступил бы в преступный мир. Кисаки, я убью тебя за такие шутки. — Я не шучу. Моё дело — сказать. Ищи сам. Конец связи. Майки сжимал телефон так, что пластик трещал. Он не хотел верить. Отчаянно, до боли в груди, до слёз, которые душили его, — не хотел. Но доказательства, которые прислал Кисаки, разбили эту надежду вдребезги. Внутри него боролись ярость и тоска. Первым это заметил Дракен. Кенчик долго пытался разговорить друга, и в конце концов Майки сдался. Кенчик тогда сказал: «— Он выбрал свой путь, — тихо сказал Дракен. — Нет смысла искать его дальше.» Хоть и он сам едва сдерживал боль. Этот парнишка — хрупкий, смешной, упрямый — был дорог каждому из них, каждому из свастонов. — Нет, — вдруг сказал Майки, и в голосе его зазвенел старый, забытый огонь. — Я найду его. И сам выбью всю эту дрянь из его головы. Остановить его было невозможно. Месяц поисков, слежки, риска. И вот он нашёл штаб. Оставалось только поймать момент, когда Такемичи останется один. Майки знал об одной странной привычке бывшего друга. В день, который когда-то был днём их знакомства, Такемичи всегда отгонял всех и бродил по городу один. А после забирался на самую высокую крышу и сидел там часами, глядя в пустоту. До этого дня оставалось три месяца. Майки ждал. Следил. Дышал его тенью. А когда день Х настал — пошёл. --- Когда майки увидел такемичи, его мир пошатнулся. Такемичи был ужасно худым. Его запястья тонули в ладонях, словно их и не было вовсе. Они бы спокойно поместились в одной руке сано. На нём был простой чёрный свитшот из тонкой ткани и широкие штаны — такие же тонкие, почти невесомые. Холодный ветер играл с его волосами, отросшими за два года. Он перекрасился в чёрный — в свой родной цвет, как будто хотел стереть с себя всё, что связывало его с прошлым. Татуировка Бонтен змеилась по тонкой шее, и это было так больно видеть, что майки отводил взгляд. Он не мог подойти. Не мог сделать и шага — потому что тот, кто ходил сейчас по Токио, по центру выученным наизусть, был и не был его Мичи. Его окружала такая глухая, безысходная боль, что у Майки перехватило горло. Что же ты сделал с собой, Мичи? Он ждал до последнего. А когда Такемичи забрался на крышу, понял: время вышло. Дверь с грохотом распахнулась. Такемичи обернулся — и замер. Перед ним стоял Майки. Тот самый, из самой первой линии, где они ещё не были знакомы. Только татуировки Дракена не было. Сначала Такемичи подумал — галлюцинация. Он даже улыбнулся — той старой, тёплой улыбкой, которую давно похоронил. Но глаза остались пустыми. Тёмными. С такими глубокими тенями под ними, что казалось, душа давно вытекла через эти круги, не давая и шанса на спасение. — Мичи... — выдохнул Майки, делая шаг. — Впервые вижу, чтобы галлюцинация разговаривала, — голос Такемичи звучал тихо, почти ласково, но в этой ласке сквозила смертельная усталость. Он отвернулся. Майки закусил губу, шагнул ближе. — Не подходи. — Почему ты ушёл? — голос Майки дрогнул. — Ты мог извиниться. Чифую простил бы. Я простил бы. Мы все... Такемичи, я никогда не считал тебя виноватым. Я скучаю. Каждый день мои мысли заняты тобой. Такемичи замер. На секунду даже ветер перестал дуть, словно сама природа затаила дыхание. — Перестань, — сказал он, опуская голову. — Ты ничего не знаешь. — Так расскажи! — Майки сделал ещё шаг. — Всё это время я искал тебя. Я так хотел увидеть тебя вновь...— Он не стал говорить, как ужасно выглядит Такемичи. Потому что в его сердце тот навсегда останется другим — светлым, живым, смеющимся.— Я приму тебя любым. Позволь мне просто быть рядом. Я вижу, как ты скучаешь. Твои глаза никогда мне не лгали. — Перестань, — голос Такемичи стал жёстче. — Сколько можно? Я не нуждаюсь в тебе. Жаль, что ты застрял в прошлом.—Слова лились ядовитые, чужие. Такемичи не хотел их говорить, но они вырывались сами, подчиняясь чёрному импульсу, который пульсировал в висках, в сердце. — Ты-то знаешь, лгут тебе мои глаза или нет? Ты ничего обо мне не знаешь. Прекрати этот цирк. Он повернулся к Майки, и тот увидел — совсем чужие глаза. Холодные. Тёмные. Смотрящие с таким отвращением, что Майки почувствовал себя грязью под ногами. — Уйди. Я не хочу тебя видеть. Майки не ушёл. Он рванул вперёд, схватил Такемичи за плечи, резко поднял на ноги, сжимая так, что побелели костяшки. — Хватит быть вечно один! Я вижу, как тебе плохо! Посмотри на себя — глаза провалились, создаётся ощущение будто ты не ел несколько дней! ты..ты исчезаешь на глазах! — Отпусти. — Нет, Мичи. Ни за что, я пришел вернуть тебя, и я сделаю это. В следующую секунду холодное дуло пистолета упёрлось в висок Майки. Манджиро замер. Откуда? Когда? Он не видел, как Такемичи достал оружие. И в этот момент в душе Майки что-то оборвалось. Его Мичи — его любимый, его надежда и первая любовь — никогда бы не направил на него пистолет. Значит, его больше и правда нет. — Уйди по-хорошему, — тихо повторил Такемичи. Майки посмотрел ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые когда-то были для него всем светом. — Нет, — прошептал он. — Любимый мой... Стреляй. Давай. Посмотрим, как ты испугаешься вместе. Ты никогда не сможешь меня убить. «Бам». Выстрел разорвал тишину. Но Майки остался жив. Потому что Такемичи — в последнее, самое быстрое движение в своей жизни — перевёл пистолет на себя. Нажал на курок, глядя прямо в глаза Манджиро. Висок брызнул кровью и чем-то ещё. Майки стоял, не в силах пошевелиться. Тёплая, солёная жидкость заливала его лицо, руки, грудь. В его руках обмякало тело. Хрупкое, слишком лёгкое, почти невесомое. А потом он отпустил его, тело соскользнуло, упало с крыши, и Майки рухнул на колени. Он не слышал, как кричит. Не чувствовал, как разбивает кулаки о бетон. Он просто сидел в луже крови, которая уже начала остывать, и смотрел на пустое место, где только что был тот, ради кого он жил. Что случилось? --- «Пик... пик... пик...» Будильник разрывал тишину. Майки подскочил на кровати, дико озираясь. Схватил себя за лицо — сухое, целое. Нет крови. Нет боли. Сон. Это был просто сон. Но холод в груди не проходил. И где-то глубоко, на самом дне сознания, тонкий голос шептал: «Пока нет. Но скоро. Ты не успеешь. Ты никогда не успеешь это предотвратить, ведь процесс начался ещё давно.». Майки уткнулся лицом в ладони и не понял — плачет он или смеётся. За окном медленно поднимался рассвет, такой обычный, такой равнодушный. А в душе умирающего мальчика, который слишком сильно любил, уже начинали прорастать новые, чёрные цветы отчаяния.