со вкусом вишни.

Годжо цветение вишни не переносит. Не визуально, ни в целом. Пик ханами, куда не глянь — розовый, розовый, розовый. Что-нибудь запихнуть в себя в коем-то веке — со вкусом вишни. Захочешь влить пол литра сакэ, чтоб отрезать реальность и нахуй — со вкусом вишни. Грязь под ногтями со вкусом вишни, подтёки с разбитых губ со вкусом вишни. Сатору слизывает испарину с шеи Сугуру — со вкусом вишни. Он весь — сплошная вишня, до скрежета зубов приторная внутри, отшлифованная горькой дымкой снаружи. С десен сочится вишневый сок, мешается с кровью, остаётся на языке лёгким покалыванием. Захочешь добраться до сладости — сдирай дымку вместе с кожей, залижи раны позже. С Гето по-другому нельзя. По-другому не позволит. Сугуру курит сигареты со вкусом вишни.

***

Она пахнет не вишней. Гнилью, металлическим и упущенным детством. Алый, алый, алый. На дрожащих руках, на ранее белоснежных таби, катится по щеке скупой каплей. Везде. Сатору Годжо впервые убил человека. Ему 15 и он только недавно научился завязывать шнурки. Ему 15 и он вчера узнал, что облака не из ваты. Ему 15, а в глазах чистый ужас. Они ранние первокурсники. Сквозь сплошное окно сочится лунный свет. Дверь слетает с петель восвояси, а Сатору вваливается в комнату всем своим весом, хватаясь за косяк. Полы пищат, грохот раскатом бьёт в стены — Сугуру вскакивает с кровати, потирая веки. Слова заседают комом где-то между сердцем и горлом. Взгляд у него бешеный какой-то, нечеловеческий, что-ли, его трясет, будто выпил залпом канистру бензина, длиннющие ноги подкашиваются, держится за счёт слабой хватки на деревяшке. На ней — мазки крови. Сугуру хочет подколоть, хочет стрельнуть фразой, мол, неужели "сильнейший" раскололся, испугался крови на пальчике? Неужели родители не резали слуг на глазах, неужели во дворах не слышал крики молоденьких девчонок? Ну, на крайняк, никогда на драл морду какому-нибудь наглецу? Он открывает рот, давит на голосовые связки — хрипит. Желудок сам по себе сворачивается в бант, по спине бьёт хлестом ледяной озноб, когда Годжо, отлипая от угла, смотрит-смотрит-смотрит своими небесными глазами, сверлит ими в темноте дыру. —я убил его. Предложение режет воздух, зависает между. Гето понимает с полуслова. Не подрывается с места, не суетится, не кидается в расспросы — кровать скрипит, поднимается молча, сдержанно, будто на веревочках. Шаги отдаются гулко, прямо в уши, и Сатору бы хотелось, чтоб ими долбили до посинения — перебить мысли, вытряхнуть из головы предсмертные крики. Но босые стопы останавливаются ровно так, чтоб не надавить сильнее, лишь слегка отрезвить. Сухие ладони перехватывают чужие, расписанные красной акварелью, слишком бережно, чтобы не вздрогнуть. —это пройдет, —решительно, как Сугуру умеет, обещает и ведёт большим пальцем по костяшке, смывает воспоминания, впитывает в себя. Снова. Снова все на нем, снова забирает себе больное, хромое, оставляет Сатору одни сливки. И Годжо очень-очень стыдно. И очень-очень страшно. И Годжо закусывает губу, глуша всхлип.

***

Кадр: у Сёко скаталась помада в уголке губ, Хайбара со всей жалостью выпрашивает у автомата со снеками зажеванную пачку чипсов, Нанами плечом чешет косяк. Фильтр сигареты чуть жжет слизистую, но это не больнее шрама на груди. Вдох — трескается набивка, выдох — Сатору драматично кашляет и возмущается, как можно набивать лёгкие такой дрянью. Иери тихонько хихикает, берет огонек от Гето. В то лето было не продохнуть, но портативный вентилятор, назойливо жужжащий, давал надежды. Кадр: Сатору слепым котёнком тычется куда-то в раненое плечо, мятый, избитый, слюни и теплая плоть. Бормочет что-то нечленораздельное, в кончиках пальцев все ещё мельтешат фиолетовые мошки — Гето тащит жилистую тушу под каменный завал, из-под ладони взрывается проклятие, взлетая в пустырь. Кадр: рука поочередно впутывается в шелковистые волосы — слишком редкие, гладкие, чтобы принадлежать Сатору. Следом — два звонких хохота, детские, ребяческие, беззаботные и слишком правильные, невольно вспоминаются качели и разбитые коленки. Девочки смахивают на перекачанных дофамином попугайчиков, хотя Сугуру не герой и спасение малюток он себе в подвиги записать не может. Но он рад, что попугайчикам всего пятый год, что будь эта макушка Годжо — не отлип бы от нее никогда, перебил всех не выходя из кулис. Годжо Сатору пошел 17 год, а Сугуру пошел по кривой тропинке.

***

Оно шлейфом плетется за хромыми шагами — вязкое, темное, бьёт поддых. Сипит на ухо, копошится в перепонках, и Сугуру смахивает желание приложить кулаком отсеченной руки об стену. Оно пахнет вишней и оно внутри, снаружи, вокруг Гето. То, что старейшины готовы жрать ложками, то, почему двадцатый год выворачивает как по расписанию: культ, проклятие, драить желудок; культ, проклятие, он вламывает лучевой костью кому-то в челюсть, заезжает в глаз. То, что нитями вплетается в свежую рану, словно в тряпичную куклу, но оно точно не живое — просто мерзкое, склизкое и от него снова тянет блевать. Свежая плоть. Сатору чувствует ещё в Сибуе. С шестью глазами в подарок положили неплохое обоняние — зачем, правда, никто так и не понял. Улавливать пот в метро, перегар Дзего или трупные пятна на сожранных людях презентом не назовешь, а с заклепкой на носу он мириться не готов. —ты что-то припозднился, Сатору. В носу колит ядерная вишня, жгучая, будто приправленная перцем. За ней: пепел, гарь, жжёный хлопок юкаты. Прядь щекочет морозный нос. Когда Годжо напоследок сжимает в кулаке остатки кесы, а в руке забиваются фиолетовые осколки — Сугуру расплывается в улыбке. Широкой, зубастой, совсем-совсем не злой, наоборот — в глазах у него черные угольки пляшут, смех стеклом разбивается об переулок. И глушится простым прикосновением к щеке. Потому что терпеть это — самому себе подписывать приговор.  

***

Он пахнет сакэ, землей и протухшей вишней. У него ледяные пальцы, мертвые глаза и плешивые волосы, рассыпанные по заляпанному белью. Он трогает-тискает-лапает. Он позволяет кусать у серьги дольше, чем позволял Сугуру, дергает снежные пряди слабее, чем смогло бы ещё теплое тело. Кендзяку пахнет не вишней. Он шепчет на ухо нечто обязательно мерзкое и склизкое, проникает в мозг змеями, вытесняет прежнего Гето. Гето, который безоговорочно брал десятую порцию мороженого; Гето, который целовал в макушку, когда падал на колени у его татами с простым "я устал"; Гето, который смеялся полной грудью, пусть шутка идиотская, пусть расскажешь её двадцатый раз — не перестанет; Гето, у которого сердце билось по-человечески. Кендзяку же вырвал его с корнем. Сожрал, небось, иль скормил кому другому. Годжо Сатору 29, он походит на весеннюю реку — трескается мелко, периодами, лопнет окончательно и собирай монатки на другой континент. Во взгляде — холод, внутри — тупая резь, как пластмассовым ножиком по суставам. У него все тело в чернильных пятнах, грязи, отпечатках того, что осталось от его "друга"; и он пытается сдержать рвотный позыв, пока чужие бледные губы смыкаются где-то у сонной артерии, хрипят мертвечиной: —я не уйду, —отпечатывается на подкорке слишком наигранно, шею обжигает смешок, —он подобную чушь нес, да? Гнилой ноготь чертит кожу. Вверх-вниз. Отсекает годы жизни, словно маятник. Вверх — царапает шею, вниз — рассекает ходящие под кожей мышцы; вверх — заводит за спину, вспарывает хребет, вниз — поддевает кромку брюк. Забирается в самое существо, точно паразит. Нет, Сугуру, это не прошло. И не пройдет, кажется, никогда