devotion
6 апреля 2026 г., 03:35
ханбин нежными губами по молочной коже водит, оставляя след невесомых поцелуев. на шее остаются следы сладкого розового блеска, который нанесли визажистки всего пару минут назад.
у ханбина съемка для журнала — в студии пахнет сандалом и бергамотом, веет привычным холодом, и где-то на фоне слышится гул голосов и сладостный мотив песни, название которой хао забыл. не до этого сейчас.
прошло почти полгода с тех пор, как их группа перестала существовать в составе девяти человек. в общежитии стало заметно тише — не слышно пение рики из душа по утрам, не слышно крики кюбина и юджина, сражающихся за жизнь в очередной компьютерной игре. не слышно хао, обычно просыпающего под одеялом рядышком. на наволочках больше нет отголосков такого любимого приторного парфюма, простыни больше не держат в себе тепла родного человека рядом.
возможно, ханбин драматизирует. возможно, эта черта перешла ему от его прекрасного и неповторимого парня — чжан хао. хао ластится, тыкаясь холодным носом в шею, как кот, требующий внимания. ханбин даже не до конца понимает, как тот оказался в студии, ведь он о съемке не рассказывал — она должна была стать сюрпризом. чжан прикусывает мочку чужого уха, играясь языком с серебряной сережкой, а затем лениво отстраняется, бесстыдно глядя в любимые шоколадные глаза.
— скучал, как сумасшедший, — шепчет, улыбаясь довольно-предовольно, — сюрприз. я принес торт.
сон смотрит в лицо напротив — оно сияет от самодовольства; но ханбин видит в нем то, что обычно в нем самом просыпается поздно ночью, когда пустота внутри и рядом на постели распирает до костей — тоску и любовь. безграничную.
три года быть вместе, под одной крышей; ежедневно слабеть в руках друг друга, терять контроль при одном лишь томном взгляде и легком прикосновении — все это стало для них привычным. впервые оказаться далеко настолько долго ранит; и таблетками это не залечишь, не залижешь рану, как щенок. она будет калечить каждый день, напоминая об отсутствии чужих уст на своих собственных по утрам с тихим «доброе утро», оставленным шепотом где-то под простынями.
фейстайм не передает теплоты рук, мягкости пухлых губ и отчетливости ребёр под рубашкой, по которым ханбин так любил гладить хао, когда они падали в одну кровать после тяжелого дня. ханбин думал, что он не расклеится от разлуки — оказалось, что он скучал еще больше, чем драматичная королева хао.
— к черту торт, — шепчет ханбин, очередно целуя три родинки на лице возлюбленного. руками лезет под клетчатую рубашку, прижимает ближе, безмолвно говоря, что боится отпускать. чжан это чувствует и ему повинуется — вновь ластится, ожидая внимания и ласки.
— йа-а, не будь неблагодарным, — хао дует губы, но спустя пару мгновений расплывается в легкой улыбке, расцветающей на кончиках губ; на недовольства времени нет. хочется быть ближе-ближе-ближе.
он дебютировал повторно пару месяцев назад в компании парней, так же покинувших группу. рики, кюбин, юджин и добавившийся сынон стали для него настоящим пристанищем и сейф-плейсом — знакомые лица, которые понимают с полуслова, которые поддерживают, когда тоска в организме превышает свой обычный уровень; которые знают. о том, что он и ханбин вместе. о том, как они любят друг друга; о том, как тяжело быть вместе, но порознь, скучая по родному запаху и любимым чертам лица.
— я благодарен! спа, — поцелуй в щеку, — си, — поцелуй в другую, — бо.
на губах горит сладкий поцелуй. чжан чувствует, как внутри вновь распускаются бутоны давно увядших цветов. роза, иглы которой по ночам тычут в сердце тоской, теперь щекочет легкие своими лепестками — хао легко. он хочет смеяться! вот он, ханбин, так рядом, здесь, прямо в его руках и власти.
— мы в последнее время немножко отдалились, — капризно бормочет старший в ухо сона, чувствуя, как чужие пряди черных волос тычутся в лицо, будто тоже требуя, чтобы их побаловали поцелуями.
— извини. работы невпроворот. жить некогда, — отвечает ханбин, звуча искренне виновато. хао хочет его пожалеть, сказать о том, как он им гордится. но вместо этого выбирает залезть руками под майку и пиджак, чтобы ощутить близость разгоряченного тела напротив.
— не извиняйся, я сам в делах. ты молодец, баобэй, — и сплетает свои губы с чужими.
на устах остаются следы блеска, вкус ментоловой конфеты и недосказанные слова. любви, обожания, нежности. впрочем, их можно оставить при себе. они и так знают, как любят.
ханбин обнимает возлюбленного, сильными руками к себе прижимая. хао чувствует, как к лицу приливает розовый цвет — его парень сейчас выглядит превосходно. очень сексуально. теперь он понимает, почему эта съемка для него осталась нераскрытой — этот тип фотосессий, для которых ханбин оголяет мышцы, сильные руки и спину, сводит чжана с ума. бесповоротно. он привык видеть их каждый день в любом ракурсе и освещении. глядя на фотографии, сделанные при студийном свете и в отполированных позах, при десятках незнакомых глаз, старший обычно чувствует свое превосходство: он-то этаким видом наслаждается сутками напролет. но в последние месяцы он ощущает себя одним из фанатов, гонящимся за журналом с этими самыми фотографиями — сейчас он любимого на экране и страницах видит чаще, чем перед самим собой. это печалит. он винит себя, что иногда мечтает на миг оказаться в реальности, где нет всего этого — объективов камер и любопытных глаз, устремленных на них со всего света. тоска раздирает изнутри.
небольшая гримерка предоставлена только ханбину — хао хочет, чтобы сон умел читать его мысли, сосредоточенные на конкретной точке внутри этих четырех стен. вслух не хочется говорить. не хочется нарушать такую сладкую интимную тишину, повисшую между мокрыми звуками поцелуев. хао доступ к шее открывает, наклоняя голову в сторону, ханбин мгновенно оказывается здесь, носом водя по изящному ее изгибу. чжан смотрит в большое зеркало с подсветкой напротив; он, все еще одетый в камуфляж из глупой рубашки, шапки-бини и маски, ныне спущенной на подбородок, находится в объятиях сона, который смотрит на него с нежностью и чувством, противоречащими его строгому образу — темно-синему пиджаку с открытыми руками и открывающему вид на грудь и татуированные ключицы, брюками со стрелкой и невероятной укладке. хао завидует, что таким (каким? сон бы обязательно спросил игриво) ханбина видит не только он.
— как же я люблю тебя, — хао хочет набить эти слова на веках. чтобы засыпать и видеть только их. ханбин оставляет несколько поцелуев-бабочек на нежной коже, — как ты здесь оказался, хм?
— твой любимый сасэн не выдержал моих страданий вслух по тебе, — хихикнул хао, говоря о кюбине, с которым ханбин сейчас виделся намного чаще — расписание кима на музыкальном шоу часто позволяло близким друзьям побывать вместе.
ханбин хмыкает, шепча что-то о предательстве.
хао забавно.
и весь мир остается снаружи этой тесной гримерки. и весь его мир сосредотачивается в сильных руках, обвивших тонкую талию.
и разлука уже не так горчит на языке. на рану сыпет не соль, а сотня поцелуев. и хао бесстыдно хочет остаться в моменте.
