Реквием сломленных

      На улицах города главенствует тишина, безлюдность и пустота после бесчинств существ, чья ярость обернулась своей же погибелью. Ночь застыла в тьме. Небо не перестает оплакивать погибших, измученных и страдающих, его слезы нежны и горьки. В тени последствий всего происшедшего ни осталось ни души — слишком напуганы, чтобы сдвинуться, слишком озлоблены, чтобы смотреть и узреть, что осталось после.       Разбитые окна и обломки бетонных блоков. Витают где-то тихие шепоты о том, что завтра наступит новый рассвет, как и должен быть всегда.       Треснутые часы на стене пробили половину четвертого, с порочным отставанием от реального времени, часа на два.       Леон молчаливо сидит на краю дивана, позволяя своим мыслям возвратиться к событиям последних нескольких часов. Рядом с ним Клэр рылась в аптечке, а шуршание инструментов с лекарствами удерживало его от полной потери связи с реальностью. Ничто не казалось настоящим. За свою жизнь он видел столько видов биологического оружия, что в этом мире почти не бывает ничего нового, а возвращение в Раккун-Сити, где все и началось, и открытие того, что ничего не изменилось, выводило его из равновесия.       Он понятия не имеет, как это отпустить.       Рана на спине ноет и жжет под давлением повязки, которую наложила Клэр, а порезы на руках горят огнем, вызывает у него одновременно напряжение и зыбкость. Суставы выворачивают наизнанку, голова пульсирует. Каждая кость его стареющего тела молила, чтобы он дал им покой, но сам не в силах. У него есть обещание, которое нужно выполнить.       Кеннеди наблюдает за ней, как перебирает очередную пачку медикаментов: ловкие пальцы пробираются сквозь бинты и бесконечные марли, не находя хоть что-то полезное. Ее медные волосы сияют в тусклом свете лампы в углу, а очертания лица подчеркивает мягкое желтое свечение. Клэр выглядит серьезной: долгие годы усердной работы в профессии, не сильно отличающейся от его собственной, придали ей строгость, которой раньше у нее никогда не было.       Он знает причину. Борьба меняет людей, оно ломает и делает многих холодными и опустошенными. Клэр не из тех, кого сломить, но остались следы того, что ей довелось увидеть, что до сих пор отзываются в каждой клеточке тела. Больше нет в ней сияния, которое померкло, которое погребенное под покровом отчаяния и разрухи. Она продолжает бороться за то, чтобы остаться в живых, что не дает сиянию исчезнуть, особенно когда тени окружают ее и твердят: «Остановись, позволь себе упасть».       Клэр держится. Кеннеди знает.       Как и он, она не склонна сдаваться.       — Не шевелись, — велит она, ее теплые пальцы успокаивающе ложатся на его щеку и подбородок, пока влажной тканью смывает грязь с пореза.       Он продолжает следить, несмотря на ее усилия избежать его взгляда, полностью сосредоточившись на движениях. Мягкая материя проходит по ране сверху-вниз. Нежно и ровно. Не быстро и размашисто, как в той схватке, которую он каким-то образом пережил несколько минут назад. Контраст ошеломляет.       Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то заботился о нем?       Сколько раз он желал, чтобы это была она?       Почему в последнее время он думает только о ней?       На этой планете не так много людей, которые знают, как выглядит ад. Что-то слышали о нем, что-то говорили о нем, что можно это пережить. Они открыто высмеивают саму идею его существования, потому что никогда по-настоящему не испытывали того, что ад из себя представляет. Леон знает, какого это — как выглядит, как звучит, каков вкус, запах и ощущения. Кеннеди лучше знает, когда он оказывается в таких испытывающих мгновениях, сам понимает лучше, чем кто-либо, что все, кто талдычит об аде — ложь.       Ад — это не то, что можно пережить, а пройти путем страдания. Оно останется навсегда как мученичество.       Он задаётся вопросом, возможно ли дойти до конца — пробыть в аду так долго, чтобы осознать, что на самом деле оно не вечно. Когда он стоит на краю мира, окружённый трупами, которые когда-то были людьми. Конца нет. Он не помнит начало. Для него было только начало, в проклятом месте, куда он надеялся никогда не возвращаться, но знал, что это неизбежно.       Раккун-Сити было местом зарождения его ада.       В этом аду он сгинет.       Будет ли так же и с ней?       По его лицу струится тепло, вырывая из задумчивости, как внезапный удар током в открытой воде. Он не вскакивает, не кричит, не пытается доплыть до берега. Кеннеди сидит и позволяет себе это почувствовать, позволяет насладиться той легкостью, потому что он так устал жить в холоде.       Леон привык к непредсказуемости. Его так часто заставали врасплох, что укол неизвестности не заставляет его тело содрогаться. Сейчас это иначе проходит. Он чувствует, как каждое нервное окончание на каждом сантиметре кожи реагирует на Клэр так, как он никогда раньше не чувствовал. Трепет, который не заставлял его чувствовать так, как в тысячный раз посмотрит в глаза смерти, гадая, будет ли это последний раз. Какая-то часть его понимает, что с этим не стоит бороться. Ему не нужно тянуть разрывающимися связками, спусковыми крючками оружия или словами, которые не приносят ничего, кроме обещания смерти.       Ему следует позволить этому случиться. Думает, что это может исцелить его.       Большой палец Клэр скользнул по его щеке, мягкое покалывание от щетины заполнило пространство между ними вместо слов, которые они не знали, как выразить. Ее брови слегка сдвинулись, в глазах мелькнула печаль, но она не высказала этого вслух. Она пытается понять его, пытается во всем найти смысл.       Клэр старается понять, что он когда-то был неугомонным и энергичным, готовым покорить мир, а теперь стал олицетворением спокойствия, столь неподвижною, что она оседает на земле. Он такой с тех пор, как... после Алькатраса. Несколько лет? Месяцев? Он не ведает и по правде говоря, ему все равно.       Дни пролетают, как размытые линии, недели — как бессвязные образы, месяцы и годы — как пули, свистящие над его головой. Леон не может вспомнить, когда они в последний раз вообще разговаривали друг с другом. Все что помнит — поздний вечер, выпивка в каком-то баре на побережье и смех, который никогда не выветрится из памяти. Он не может сказать, сколько времени прошло с тех пор, но помнит, когда история Криса с плесенью всплыла на поверхность и все стало сложнее, чем когда-либо.       Разразилась война между такими, как они, с чем-то неизбежным, чем-то невидимым, чем-то неотслеживаемым. Что-то вроде очередного ёбанного конца света.       Кеннеди вернулся в Раккун-Сити, туда, где умерла та личность, которая он когда-то был, и сформировалось нечто более жестокое, что-то мрачное, что-то сломанное. Он не смеет называть то, от чего страдает — от болезни, которой не может выздороветь.       Оно постоянно гложет его, бурлит в крови, пока остаток живого внутри не вскрикнет, и он, прижимаясь спиной к стене в темной комнате своей квартиры, с заряженным оружием в руке. Оно держит его в тонусе, всегда начеку, всегда в ожидании. Постоянно ищет признаки бедствия в комнатах, где не слышны крики, среди людей, которые никак не умирают, и в пространствах, в которых не запечатлены воспоминания о его прошлом.       Он давно понял, что тишина — не для него. Не существует вселенной, в котором он мог бы быть кем-то иным, кроме тикающей бомбы, и понятия не имеет, сколько времени уйдет, прежде чем взорвется.       Когда Кеннеди осознает, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз заговорил. В голове крутились шестеренки, как заржавевшие детали. Клэр ждет, что он начнет первым, но что-то внутри него сломалось. Он не показывает этого, не может себе этого позволить. У Клэр всегда была вредная привычка раскусить первее его. Вместо того, чтобы уйти, она остается и осторожно пробирается к его бурным водам.       Просто смотрит, запоминая черты его лица, опасаясь, что забудет, принимая отголосок его ужасных мыслей с благодатью, на которое способна она. Он закрывает глаза, когда ее большой палец снова скользит по щеке, и еще один глубокий, болезненный вздох вырывается из его легких.       Крики боя пронзают по его воспоминаниям, как ударные волны. Лица проносятся мимо, как призраки, а столкновения тел гремит, как выстрелы. Он снова открывает глаза, не желая слишком долго пребывать там. Если останется, это сведет его с ума. Кеннеди прячет их, запирает в ящик где-то за пределами сознания, пока не наткнется на них снова — с лишней рюмкой в организме и смертью на пороге.       Клэр не отводит взгляда, сидит рядом. Не пытается заглушить тишину. Сидит, смотрит и сопереживает вместе с ним в том смятении, которое он испытывает. Его тело болит от давления чего-то другого, кроме скорби, под ее взглядом. Оно проникает так глубоко в него, что он чувствует, что ничто не может успокоить чистую ярость. Он измотан, и давно, но не может выдохнуть. Он не хочет. Тело просто не дает этого. Кеннеди не знает, сколько еще сможет так продолжаться. Не телом, изрешеченным пулями, осколками и пульсирующей болью в костях, которая часто сбивает с ног.       Он успокаивает себя мыслью: может, это просто возраст. Может, он просто не может держать темп, как раньше.       Ему бы хотелось такой правды, но это не так.       Каждый раз, когда он погружается в ту миссию и смотрит в глаза Грейс Эшкрофт, которая напугана, растеряна и измучена горем. Он понимает, почему чувствует эту боль. Оно не имеет ничего общего с физическим состоянием, не имеет ничего общего с психическим состоянием.       Он не способен сбавить обороты. Не способен бросить свое дело. Не способен сдаться и сказать: «Пора позволить кому-то другому этим заняться».       Какая бы часть его ни умерла в этом месте, столько лет назад, выходит далеко за пределы материализма. Оно во всем его естестве.       Никто не может сделать то, что он, и остаться в живых. Ни одна душа.       Никто, кроме Клэр.       Она — одна из немногих, кто прошел через ад и осталась жива. Разница лишь в том, что она решила вернуться туда назад в качестве спасительницы, а не путем истребителя, по которому Леон знал, как идти.       Клэр наклоняется вперед с решимостью, ее тепло проникает еще глубже под его кожу, ее губы находят его в темноте. Оно не спешно, не навязчиво, не грубо. То, в чем он нуждается и о чем ему никогда не приходится просить, чтобы получить. Не с ней. Не тогда, когда она была единственной настоящей опорой, за которую он мог ухватиться с того самого дня.       День, когда все изменилось, восемь лет назад.       День, когда внутри него родилось нечто жестокое и агрессивное, с безудержной яростью, которую невозможно было контролировать.       Его глаза закрываются во второй раз за ночь, и на этот раз, прижимаясь к ней, он преследует иную цель, чем в прошлый раз. Он медленно вдыхает воздух через нос, впитывая её запах и пытаясь наполнить лёгкие чем-то, кроме запаха смерти и гниения. В поисках замены. Принимая с радостью аромат чего-то целебного, чего-то, что легче воспринять.       То, чего он не может найти нигде больше, ни в ком другом, как бы он ни старался.       Оно успокаивает боль в нем, прогоняя холод и заменяя его чем-то ласковым. Кеннеди забыл, каково это — быть другим, иметь что-то еще кроме гнева. Чем-то другим, кроме боли. Чем-то другим, кроме того чудовища, которым его взрастили поля сражений.       Клэр всегда умела напомнить ему, что где-то глубоко внутри, что тот новичок, погибший в городе, не исчез полностью. Он скрывается, может быть, он напуган или все еще стоит на том месте, где Леон оставил его, ожидая, что снова найдет. Ожидая, пока Леон примирится со своим прошлым, протянет руку и спасет новичка из этого ужаса.       Леон не знает, хочет ли он его спасти, но уверен, что ему нужно присматривать за ним. Быть ангелом-хранителем, быть напоминанием о том, что, все плохое не вечное. Что, может быть, в другом будущем, отличном от этого.       Его пальцы тянутся к ее шее, нежно и без жестокого умысла. Движение кажется ему чужим. Он все равно продолжает, пытаясь вспомнить, какового быть нежным. Он откидывает волосы, лежащие выше ее плеча, большой палец находит ее подбородок.       Как надеяться. Как исцелиться.       Ладонь проникает в полость собственной груди и вырывает сердце в качестве жертвы. Кричащие мысли внезапно затихают.       Он размыкает губы и соединяет с ней с чем-то более глубоким, беззастенчивым и нерушимым. В безмолвном пространстве ему кажется, что может найти лекарство от трещин, которые он не смог заделать.       Реквием для сломленных.