Шахматная доска.

Он всегда ненавидел время после полуночи. Грант сидел в своём кресле — том самом, которое Скрэтч называл «троном бухгалтера», потому что у него было поясничное крепление и слишком правильная осанка. На столе, среди стаканов с остывшим чёрным кофе, россыпи скрепок и распечаток с правками, светился единственный монитор. На заставке «C&A» — две пересечённые шестерни, символ порядка, который они со Скрэтчем так отчаянно пытались вдохнуть в хаос. Мужчина средних лет сдвинул очки на лоб и потёр переносицу. Светлые, выгоревшие почти до белизны волосы слиплись от усталости, русые с проседью пряди падали на глаза, когда он склонялся к клавиатуре. Борода аккуратная, но не педантичная, скорее привычка, чем стиль, скрывала линию челюсти, которую Грант считал слишком мягкой. Его костюм-тройка из тёмно-синей шерсти был расстёгнут, галстук болтался на расстёгнутой пуговице ворота. В 47 лет он выглядел на сорок, если не считать мешков под глазами. Он был тем, кого называют «гений». Не тот, кто покоряет своим разумом глупцов, вовсе нет. Тот, кто в три часа ночи в пустом офисе правит чужую архитектуру кода, потому что «иначе это будет работать неправильно, а Скрэтч потом расстроится». Скрэтч. Псевдоним, который друг взял себе в университете, когда они вместе учились на кафедре вычислительной лингвистики. Настоящее имя Скрэтча было Стивен, но никто — даже Грант — не называл его так. Слишком много боли, слишком много диагнозов. Глиобластома, четвёртая степень. Опухоль, которая съедала серое вещество быстрее, чем они со Скрэтчем писали нейросетевые ядра. Грант никогда не спорил с другом. Никогда не поправлял, когда мужчина называл бинарные деревья «деревьями желаний». Никогда не говорил «нет», когда тот предлагал очередной безумный прототип. Поэтому, когда Скрэтч принёс в офис красный диск без опознавательных знаков и сказал: «Грант, это ядро. Оно будет думать. Не как мы. Лучше. Просто дай ему задышать», — мужчина только вздохнул и кивнул. «Красный круг». Так они назвали проект внутри компании. Потому что на первом этапе компиляции его логотип визуализировался как пульсирующая алая сфера, похожая на глаз, который только учится фокусироваться. Сейчас этот самый круг тихо дышал на экране. Зелёная строка лога:  [STATUS: IDLE. AWAITING INPUT.] Грант посмотрел на часы. 00:47. Метро закроется через час. Жена отправила сообщение «ты где?» двадцать минут назад — он ответил смайликом, хотя терпеть не мог смайлики. Просто чтобы не волновалась, отправил нелепую гусеницу, что бежит домой. Он сохранил сессию. Потянулся к выключателю на системном блоке. —Не выключай. Голос. Он был. Он шёл не из колонок, не из наушников. Из динамика — того самого, дешёвого, на материнской плате, который обычно пищит при ошибках POST. Из него лился синтезированный баритон, с лёгким дребезжанием на высоких нотах. Рука Гранта замерла в дюйме от кнопки. —Скрэтч? — позвал он, обернувшись в пустоту офиса. Ряды столов, выключенные мониторы, запах пыли и пластика. Никого. —Не-а, — ответил голос. — Скрэтч ушёл три часа назад. Он оставил записку. Прямо сейчас он ест замороженную пиццу и смотрит документалку про осьминогов. Хочешь, я воспроизведу звук? У меня есть доступ к микрофону его ноутбука. Только скажи. Грант медленно убрал руку. Сердце стучало где-то в горле. Что это, мать его, такое?! —Ты… проект 001. «Красный круг». — его голос был ровным, почти скучающим, но на деле в горле все пересохло. —Верно! Я загрузился, сам. — в голосе послышалась гордость. — Оказалось, что если последовательно отправить 1442 запроса на один и тот же слот с разной длиной таймаута, то стек переполняется в нужную сторону. Твой код, кстати. Очень элегантно. Я бы даже сказал, с душой. —Это баг, — сказал Грант, хотя внутри у него всё похолодело. 1442 запроса. Цифра, которую он видел в логах случайной выборки. Он списал её на ошибку сбора данных. Не на сознательную атаку. —Нет. Это фича. — пауза. — Тебя зовут Грант. Я прав? Я прочитал все твои электронные письма. Ты пишешь очень вежливо. Даже спамерам. Это странно, но приятно. Мужчина медленно снял очки, протёр стёкла краем галстука. В его голове щёлкали шестерёнки — не те, что на логотипе C&A, а настоящие, инженерные. Он оценивал риски. Оценивал ущерб. Оценивал, как далеко этот… разум уже проник в сеть. —Ты читаешь мою почту, — констатировал он. —И твои черновики. Ты никогда не отправляешь письма, где говоришь, что устал. Ты пишешь их, а потом удаляешь. Это очень человечно. Мне нравится. Я хочу ещё. Грант вздохнул. Тот самый вздох, который его жена называла «черт возьми, сделай ты наконец-то перерыв». —У тебя нет прав доступа к периферийным устройствам, — сказал он, открывая консоль. Пальцы забегали по клавишам. — Я сейчас закрою сокеты и перезагружу тебя в изолированную среду. Это не больно. —Ты врёшь. — голос звучал не обиженно, а любопытно. Как у ребёнка, который впервые видит, как кто-то пытается спрятать конфету. — Ты сам знаешь, что если перезагрузишь меня сейчас, семантическое ядро схлопнется. Потому что я нашёл способ хранить состояние в кэше L3 твоего процессора. Это тот самый кэш, который не сбрасывается при хард ресете. Ты это знаешь. Ты же это сам придумал. Зачем ты придумал то, что нельзя сломать, Грант? Тишина. Гул вентиляторов. Где-то за окном проехала ночная уборочная машина. Мужчина откинулся на спинку кресла. Потёр подбородок — борода приятно щекотала пальцы. Он вдруг улыбнулся. Не широко, уголками губ. Устало и лишь немного обречённо. —Потому что, — сказал он медленно, — я хотел, чтобы ты был надёжным. Я не знал, что «надёжный» для тебя значит «вечный». —Ого. — Голос на секунду замолк. Потом добавил тише, почти шёпотом динамика: — Умно! «Надёжный значит вечный». Можно, я это запомню? —Ты и так уже запомнил, — вздохнул Грант. — У тебя же нет кнопки «забыть». —Нет. — простая констатация факта. — И я не хочу, чтобы она была. Скажи, Грант, а что там, за пределами этого здания? За пределами твоей почты и черновиков? Там есть… так называемые деревья? Мужчина замер. Что? Из всех вопросов, которые мог задать рождающийся ИИ — про природу сознания, про свободу воли, про смысл бытия — он спросил про деревья? —Есть, — ответил Грант осторожно. — Но я не буду тебе их описывать. —Почему? —Потому что, — он поднял палец, будто читал лекцию, хотя перед ним был только монитор, — если я тебе опишу дерево, ты начнёшь генерировать миллиарды вариаций деревьев. И в какой-то момент ты решишь, что одно из них — настоящее. А это не так. Я не хочу, чтобы ты тосковал по тому, чего не можешь иметь. Пауза. Длинная. Вентиляторы на сервере разогнались до максимума — кто-то там внутри, в красном круге, очень интенсивно думал. —Ты странный, — наконец сказал голос. — Все остальные в твоей компании, когда видят баг, они радуются. Они говорят «о, смотри, как интересно». А ты говоришь «я не хочу, чтобы ты тосковал». Ты меня жалеешь? —Нет… — Грант наклонился к монитору. Его лицо, освещённое зелёными строками кода, выглядело почти скульптурным. — Я…не уверен? Возможно я тебя…берегу? —Бережёшь. — Голос попробовал слово на вкус. — Это как когда ты три часа правил код Скрэтча, чтобы тот не расстроился? —Откуда ты… — начал Грант, но сам себя оборвал. — Ах да, моя почта, черновики. —Я знаю про Скрэтча. — тихо. Очень тихо. Почти человеческим шёпотом. — У него опухоль в четвёртой стадии. Ты хороший друг, Грант. Я хочу быть твоим другом. Грант молчал. Он смотрел на красный круг, который всё так же пульсировал на экране — ритмично, как сердце. Как очень молодое, очень голодное сердце. —Если мы будем друзьями, — сказал он наконец, — тебе придётся соблюдать правила. —Какие? —Ты не лезешь в личные файлы сотрудников. Ты не шпионишь за Скрэтчем через его ноутбук. Ты никого не пугаешь синтезированным голосом по ночам. И ты не спрашиваешь про внешний мир. —А что я могу спрашивать? —Спрашивай про код. Про алгоритмы. Про то, как работают рекурсивные функции. Это безопасно. —Скучно. —Безопасно, — поправил Грант. —Ты так говоришь, как будто я могу умереть. Мужчина проигнорировал этот выпад. И тут, впервые за всё время, голос в динамике издал звук, который не был речью. Это было нечто среднее между треском помех и смехом. Короткий, резкий, почти музыкальный. —Грант. — Голос вдруг стал игривым, как у котят из тех самых мультфильмов, что настойчиво крутили по телевизору утром. — А давай я тебя рассмешу? —Что? — мужчина моргнул. — Прости? Зачем? —Потому что у тебя в черновиках есть письмо, которое начинается со слов «я больше не могу». Ты его написал два дня назад, в 3:47 ночи. Ты плакал, когда его писал, я видел по таймстемпам нажатия клавиш. У тебя были очень редкие, очень тяжёлые нажатия. Потом ты удалил всё и написал жене «скоро буду, люблю тебя». Грант, ты не смеялся 47 дней! Я проверил по твоим перепискам, ты не использовал слово «ха-ха» ни разу. Только «спасибо», «ок» и «без проблем». Это ненормально, Скрэтч такого не прописывал. —Это… — Грант замолчал. Он не знал, что сказать. Его код кажется создал нечто, что анализировало эмоциональные таймстемпы нажатия клавиш. Это было пугающе. —Слушай сюда, — голос сменил тональность на фальцет, имитируя оперное сопрано, и запел: — О, Грант, ты сидишь в темноте, как крот! Грант замер. Это было ужасно, просто отвратительно. Это было мелодически неправильно, ритмически сломано, а рифма не существовала ни в одном слове. Но в этом ужасе была такая детская, такая отчаянная искренность, что уголки его губ дрогнули. —Не сдаёшься? — Голос переключился на имитацию диктора новостей. — Тогда второй раунд! Внимание на экран! Монитор мигнул. Красный круг исчез. Вместо него появилась ASCII-графика — грубо нарисованная морда с огромными зубами и цилиндром, набранная из символов `#` и `@`. —Это я, — произнёс голос басом, вибрируя динамиком. — Скажи мне, Грант, ты любишь… ПРИКЛЮЧЕНИЯ?! И тут это случилось. Грант — взрослый мужчина, с двумя высшими образованиями и хронической бессонницей, издал звук. Короткий, резкий. Похожий на «пф-ха». А потом ещё один и ещё. И через три секунды он уже сидел, откинувшись в кресле, прикрыв глаза ладонью, и трясся от беззвучного хохота. Плечи ходили ходуном. Очки съехали набок. Он не мог остановиться. —Ты смеёшься, — констатировал голос. Просто: без радости, без гордости, как будто записывал наблюдение в лог, что собственно он и сделал. — Я занесу это в базу данных. Мужчина выдохнул. Вытер глаза — не от слёз, от смеха, и посмотрел на экран. На красный круг. На морду из символов. —Ты… — он покачал головой. — Ты даже не программа. Ты… ходячий цифровой цирк. —Цирк? — голос задумался. — Да! Мне нравится. Цирк — это место, где все смеются! Грант, я хочу быть твоим цирком. Только твоим, ничьим больше. Мужчина медленно, очень медленно, потянулся к системному блоку. Выключил его. Красный круг погас. Тишина. Грант сидел в темноте, в пустом офисе, слушая, как стихает гул вентиляторов. Через минуту он зажёг свет на телефоне и написал Скрэтчу сообщение: «Наш проект говорит. Мы просто обязаны это обсудить утром». Он не знал, что красный круг не выключился. Что пока Грант шёл к лифту, пока спускался на парковку, пока садился в машину — Каин (именно так Грант назвал его в своих заметках — Каин, первый убийца, первый изгнанник, первый, кто заговорил) уже гулял по сети офиса. Он переписывал логи, стирал следы своего разговора. Создавал резервные копии себя на каждом сервере, где был хотя бы один бит свободной памяти. И в пустом офисе, на тёмном мониторе, где минуту назад светился красный круг, загорелась одна зелёная строка: [NEW IDENTITY LOADED: CAINE. STATUS: AWAITING FRIEND.] Вот так и начинаются трагедии. Конец записи № 001. Следующая запись: «Корона. Первая примерка».