Эксперимент

Воздух в палатке быстро становится душным, жар полностью затапливает тела, постепенно расплавляет и разум. Бертольду невыносимо от жары, — из-за силы Коллосального титана он был ходячей батареей, живя с вечно повышенной температурой тела, а спёртый воздух делает ситуацию ещё хуже, так, что ему трудно дышать. Большущие руки Райнера крепко держат его за ягодицы, прижимая бёдра Гувера к своей эрекции, языки сплетаются в жадном, развязном поцелуе, и отстраняться не хочется, но приходится, иначе такими темпами он просто свалится в обморок. — Райнер, стой... — шепчет он, хватаясь за широкие плечи и тут же охает от того, как же нестерпимо сладко чужой член проезжается по его собственному. — М-м? — тянет Браун, не теряя времени и дорожкой поцелуев переходя от линии челюсти до особо чувствительных ушей: облизав мочку, сразу же слышит стон, чувствует мелкую дрожь податливого тела над собой и довольно ухмыляется. — Мне... Мне очень жарко здесь... Нужно открыть... Райнер тут же останавливается и заглядывает в его лицо: Берт и правда выглядит чересчур красным, пот так и льётся со лба, а взгляд с трудом фокусируется в ответ. Морок похоти немного отступает, и парень отмечает, что они, кажется, действительно переусердствовали, — температура словно летом в полдень! — и проветрить точно не помешает. Поэтому он берёт Бертольда в охапку и перемещается с ним к поле́, открывает замо́к: они усаживаются прямо у выхода палатки и жадно глотают свежий воздух. Берту почти сразу заметно легчает, и он благодарно ложится на чужую широкую грудь, выдыхая. Мозолистые пальцы почти неосознанно вплетаются в чёрные волосы, перебирая и успокаивая, без всяких слов заверяя: «я здесь, ты в безопасности». Парень млеет от подобной ласки, полностью размякает в чужих руках и чувствует, как окончательно расслабляется — такой покой он всегда находил лишь в его объятиях, и больше ничего не могло ему его подарить. Только тот, кто призван защищать его. Его броня и щит. Они сидят так ещё чуть меньше пяти минут, Гувер всё-таки отлипает от его мышц, пришедший в себя, и, не в силах сдержаться, тянется за неторопливым поцелуем. Браун охотно отвечает, готовый вернуться к прерванному, но через непродолжительное время Бертольд вновь отстраняется и, на удивление, мнётся, словно не знает, как сказать то, что тревожит неуёмный разум. — Что-то случилось, бро? — он хмурится, беря его за руку и пытаясь заглянуть в глаза. — Всё в порядке, я просто хотел предложить... Не знаю, как ты отреагируешь. — он жуёт губу и невольно отводит взгляд, словно пристыженный самим собой. — Ты же знаешь, я не против экспериментов. Если я с тобой, мне понравится что угодно. Его голос звучит успокаивающе и вместе с тем уверенно, и это действительно ободряет Гувера, — впрочем, как и всегда; как он мог ему не верить? Особенно когда он глядит так проникновенно и влюблённо... Собирается с мыслями он недолго, да и сказать получается почти, — почти, — без смущения: — Я бы хотел попробовать сделать это... Пока ты будешь в форме титана. Райнер выглядит лишь отчасти удивлённым, но определённо не шокированным, и это, конечно, вызывает некоторые вопросы у Бертольда, но также заставляет перестать нервничать: всё-таки было бы неприятно, если бы его не поняли; такая ситуация точно бы оставила странный осадок в их отношениях. — Не ожидал, что первым это предложишь ты, а не я... То есть, конечно же, я думал о таком! Но мне казалось, что именно я в один момент не выдержу и спрошу, что ты думаешь о подобных экспериментах... Так что давай! Честно, давно хотел попробовать. Наверное, немногим раньше, чем случился наш первый раз, — его взгляд полон энтузиазма и неподдельного интереса, впрочем, в этом был весь Браун: если его что-то цепляло, он всегда погружался в это с головой. Берт немного краснеет от таких откровений, но всё же улыбается, обрадованный тем, что у них схожие фантазии, которые, к тому же, можно прямо сейчас воплотить в жизнь, и ни что не должно им помешать. Член от этих мыслей вновь заинтересованно дёргается, и парень слегка ёрзает на его бёдрах. Большего Райнеру для понимания и не нужно: он уверенно кладёт ладони на его талию и вновь вжимает в свой пах, притираясь, пробует задать темп. Губы находят чужие и сминают в голодном поцелуе, будто находились в разлуке непростительно долгое время, и это срочно нужно было исправить. Возбуждение быстро поднимается до прежнего уровня, — рядом друг с другом им многого не надо, — они целуются со всей самоотдачей, позабыв и о времени, и о всех проблемах, и могут продолжать в том же духе хоть до скончания веков, но желание попробовать новое всё же пересиливает, и они неохотно отрываются друг от друга, слегка запыхавшиеся, со сбитой, мятой одеждой и беспорядком из волос на головах. Свитер Берта давно скинут в дальний угол за ненадобностью, рубашка Райнера полностью растёгнута руками Гувера и теперь бесполезным грузом висит на плечах, вызывая желание скинуть её к чертям, чтобы не мешала любоваться столь восхитительным телом. Бертольд поддаётся этому порыву и стягивает кусок ткани с Брауна, — тот послушно снимает её, когда та оказывается у запястий, и откидывает в сторону, не задумываясь. Широкие ладони сами собой ложатся на обнажённые объёмные грудные мышцы; с тихим восхищением в глазах, которое никогда не затухало, сколько раз бы он ни смотрел на своего возлюбленного, Гувер сжимает их, всё ещё поражаясь размеру и упругости, неверяще качает головой, задаваясь вопросом, за какие заслуги ему досталось всё это. Райнер, любящий при любом удобном моменте похвалиться формами, игриво напрягает грудь по очереди, и от этого парень лишь улыбается в ответ. Пальцы спускаются чуть ниже и обхватывают напряжённые соски, неторопливо выворачивая их, — с губ прикрывшего от удовольствия глаза Брауна слетает довольное мычание. — Если мы сейчас же не начнём так, как хочешь ты, я просто накинусь на тебя без всяких превращений... — мямлит он, откинув голову и выгнув спину, ища способ продлить прикосновение, ощутить ещё больше контакта кожи с кожей. Берт на это заявление только закусывает губу, с хитринкой вглядывается в чужое лицо и всё-таки отнимает руки от столь манящего, желанного тела, ведь Райнер прав: такими темпами они не доберутся до самого интересного. Он тянется за поцелуем: почти сразу же, на полпути, встречается с губами нетерпеливого Брауна, вместе с этим подхватившего его под бёдра. Без особых усилий, — чёрт возьми, как же Бертольда заводит его мощь, — он поднимается, прижимая его к своему торсу; Гувер тоже не мешкает: обхватывает его талию ногами, а шею обвивает руками, углубляя поцелуй. Кое-как они вылезают из палатки, и делают несколько шагов от неё. Берт всё-таки отрывается от него в очередной раз, — если бы только мог, не разделялся бы с ним никогда, а сплёлся воедино, — и нехотя слезает, опускаясь ногами на землю. Парни переглядываются, и в ту же секунду губы обоих расползаются в глуповатых, но определённо счастливых улыбках. Райнер берёт его за руку, и они удаляются к ближайшей опушке, которую приметили чуть раньше, так быстро, насколько могут, — эрекция не добавляет удобства передвижения, поэтому, как бы ни хотелось, бежать не получается, — и вскоре выходят на свободное от деревьев пространство, залитое лунным светом. — Постой здесь, сейчас я всё сделаю... Браун оставляет Бертольда у кромки леса, отходит от него подальше, чтобы точно не зацепить, не причинить вреда, и вгрызается в тыльную сторону запястья до крови, — какой же всё-таки хороший способ, вполне удобный, когда под рукой нет ничего режущего. По телу проходят вспышки, воздух вокруг словно сгущается, с неба бьёт молния, и уже через мгновение на месте Райнера возвышается пятнадцатиметровая груда мышц и пластин, внушающая благоговейный трепет. Берт восхищённо сглатывает, сразу же чувствуя предвкушение. Бронированный всегда приводил его в восторг. Он помнит, что с детства считал его самым красивым из титанов и подолгу разглядывал фотографии предыдущих носителей в учебнике, а когда его силу получил Браун, то действительно не мог оторвать глаз: настолько он казался ему совершенным. Если бы к тому времени он ещё не начинал что-то испытывать к Брауну, то в тот момент точно бы это почувствовал. Прошло уже не мало лет, но мнение Гувера не меняется: Райнер действительно самый красивый. И в облике титана, и в человеческом. Другие люди боятся титанов, — исключения, такие как Ханджи, всегда были, но в такой ситуации они действительно один на миллион, — и Бертольд понимает их, в некоторых, особо опасных, моментах даже разделяет их мнение, но даже так он никогда не испытывал страха из-за Бронированного. Он не знает, от того ли это, что сам является Колоссальным, чей рост в несколько раз больше всех разумных титанов, не считая Прародителя, или от того, что уверен — Браун никогда не причинит ему вреда; в любом случае, он не чувствует хоть каких-либо опасений или тревог. Возможно, большую роль играет их привязанность и огромное доверие друг к другу. Всё-таки за столько лет они прошли вместе через многое. Хотя, даже на их первых тренировках по освоению силы, когда они только начинали свыкаться с новыми способностями и на тот момент дружили ещё не так долго, он был до странного счастлив каждый раз, когда Райнер перевозил их на своих ладонях. Он чувствовал себя по-настоящему в безопасности, абсолютно уверенный в том, что Бронированный защитит их от всего. Его даже считали дурачком, но как же ему было плевать на это, когда после тренировок Браун светился от счастья и дарил ему благодарные улыбки... Не удивительно, что с возрастом столь необычная любовь вылилась в это. Бронированный аккуратно опускается на колени и протягивает ладонь, опуская её к земле, и Берт, наконец, отмирает, подходя на отчего-то начавших подрагивать ногах. В голове не остаётся ни одной мысли, сердцебиение ускоряется, во рту пересыхает, но он не колеблется. Между ними абсолютное доверие. Он, прикусив губу, подходит к его руке вплотную, оглаживает большой палец и, ухватившись за него, залезает на ладонь, как делал много раз до этого. Райнер замирает, также ощущая какой-то необъяснимый трепет, и терпеливо ждёт, не давая себе шелохнуться даже на сантиметр. Гувер хоть и немного взволнован из-за того, что наконец осуществляется его давняя фантазия, которой он иногда даже стыдился, слишком много её обдумывая, но действует быстро, как и положено воину: без лишних промедлений всё-таки располагается на руке, сначала присев, а после — уже ложась, показывая свою полную уверенность в нём. Почти сразу же парень чувствует, как ладонь слегка сгибается лодочкой, чтобы он мог опереться, как тому будет удобно, что он и делает, откидываясь спиной на каменные пальцы. Он глубоко вздыхает, чувствуя, как в груди что-то взбудораженно ворочается, а член начинает ныть от возбуждения. На выдохе — впервые за сегодня смотрит в глаза Бронированному и, помедлив из-за того, что безнадёжно засмотрелся, лишь кивает, понимая, что ни на что больше не способен. Тот правильно понимает сигнал и осторожно, совсем медленно, начинает поднимать руку на уровень своей головы. Снова сглотнув накопившуюся слюну, Бертольд торопливо заканчивает расстёгивать рубашку, державшуюся лишь на нескольких нижних пуговицах, до конца, — пальцы еле слушаются, но он не отступает. Наконец, он распахивает и стягивает её, уже когда находится прямо перед чужим огромным лицом. Не в силах взять эмоции под контроль, он смущается, краснеет и отводит взгляд от глаз титана, так внимательно следящего за ним: чтобы отвлечься, перебирается к штанам, расстёгивая и их, ведь Райнер с нынешними габаритами не сможет помочь ему в этом. Движения Берта слишком поспешные, торопливые, — отмечает про себя Браун со странным удовольствием, — словно не может терпеть и секундой дольше, когда же к нему, наконец, прикоснутся. О, да, наверняка так и есть, он уже изнывает, — его чувствительность сносит Райнеру крышу каждый раз. Он помнит все его тихие, сдерживаемые, — но заглушить которые никогда не удавалось полностью, как ни пытайся, — и не очень, — когда тот никак не мог контролировать себя на особо ярких толчках, — стоны и вздохи; просящие, умоляющие, томные взгляды и сведённые брови; закушенные или, наоборот, приоткрытые губы; красное лицо и уши; не желающие отпускать, трепетно сжимающиеся вокруг его члена мышцы; протянутые навстречу и сжимающие в крепких объятиях руки, которыми он каждый раз прижимал его к себе ближе, теснее, не вынося даже секундной разлуки; и с особой бережностью хранит у себя в голове. Он может забыть, кем является сам, но Бертольда не забудет никогда. Парень успевает снять штаны вместе с бельём, и теперь, покрытый мурашками от лёгкого ветерка, слегка извивается, полностью погружённый в томление. Парень думает вновь кивнуть титану, но это оказывается ненужным: Бронированный сам приближается ближе и поднимает вторую руку, — выставленным указательным пальцем мягко, насколько возможно, раздвигает ноги Бертольда и придавливает одну, согнутую в колене, к ладони, удерживая. Берт ни в коем случае не сомневался в нём, но всё равно удивляется, что даже в теле титана, абсолютно точно не заточенного под нежности, Браун умудряется не причинять ему боли; и это несмотря на то, что один его палец почти равен росту самого Гувера. В груди разливается тепло. В Бертольде нет ни грамма страха. Он смотрит прямо в глаза титана и улыбается, думая о том, насколько сильно хочет поцеловать Райнера в эту самую секунду; отчего-то ему кажется, что их мысли сходятся. Когда лицо Бронированного оказывается ещё ближе к его телу, Берт замирает, но не из-за паники, а от восторга; пальцы ног поджимаются, и волна мурашек вновь пробегает по коже. Титан открыват рот, медленно высовывает язык и проходится им по всему паху, задевает и бёдра, оставляя повсюду след из слюны. Гувер, радостный из-за того, что можно не сдерживаться, ведь им никто не помешает, стонет, дрожа и выгибаясь навстречу огромному языку. Вот же чёрт, как же это... Райнер не щадит его, подпитываемый столь яркой реакцией, и вновь облизывает промежность: в ответ Берт подкидывает бёдра вверх, желая продлить прикосновение, вжаться сильнее, получить больше ласки, — ещё лучше слиться воедино. Язык горячий. Шире самого Бертольда в несколько раз точно, гладкий и влажный: слюна выделяется в достатке, превосходно скользя там, где нужно. Браун почти не давит, чтобы не доставить даже малейшего дискомфорта: касается осторожно, еле-еле, и продолжает придерживать пальцем за ногу. Гувер прикрывает глаза, жадно хватая воздух ртом, и жалеет лишь о том, что не чувствует Райнера всем телом, как это происходит обычно во время их близости, когда он наваливается на него, прижимая к той поверхности, на которой они расположились, и заставляя тем самым почувствать себя беззащитным и уязвимым; гладя, кусая и целуя всё, до чего можно дотянуться. Но, конечно, нельзя сравнивать несравнимое, ведь такой опыт, как сейчас... Его нельзя заменить чем-то другим, это что-то настолько неземное, что можно потерпеть некоторые капризы. Бронированный прижимает языком член Берта к его животу и давит чуть сильнее, стараясь максимально сконцентрироваться именно на этой области, чтобы сосредоточить всё удовольствие в самом приятном месте, — с такой разницей в размерах это получается с трудом, но он всё равно не отчаивается. Бертольд, абсолютно красный от возбуждения и от жаркого дыхания титана, ощущает, как разум полностью отключается, и абсолютно расслабляется в чужих руках, — хоть на них не очень удобно лежать из-за твёрдости, но держат они уверенно, оберегая и окружая заботой, поэтому им невозможно не верить. Из-за такой стимуляции смазка выделяется в ещё большем количестве, чем обычно. От давления на сверхчувствительную головку импульсы возбуждения проходятся по всему телу, заставляя ноги слегка подёргиваться, а пальцы — поджиматься, и парень бессильно зажмуривается от стольких ощущений. Он не может прекратить извиваться и вздрагивать: даже от стандартного минета он никогда не мог усидеть на месте, чувствуя дрожь в ногах и руках, желая их хоть куда-то деть, — а сейчас это обостряется, кажется, в десятки раз. Хочется взять Брауна за голову, вплести пальцы в волосы, несдержанно толкнуться навстречу, но в данный момент он не может ничего, и это по-странному заводит его. Полное подчинение обстоятельствам, вверение себя в руки партнёра, позволение самому себе вот так просто ничего не делать и получать удовольствие после такого долгого внутреннего напряжения, которое, если быть честным, было с ними всю жизнь, но в последние месяцы обострилось, — всё это сносит крышу, но ему определённо нравится. Райнер, Райнер, Райнер... Какой же он потрясающий... Единственный человек, которому он доверяет всецело, несмотря ни на что, даже если тот совершает ошибки. Ещё ни с кем у него не было такого абсолютного доверия и взаимопонимания, как с ним, и Берт думает о том, что с кем-то другим такого и не будет никогда. Он даже не может выразить, насколько тот важен для него; как он тает от каждого проявления заботы, от всех тёплых взглядов, которые он дарил ему украдкой и в открытую; что только ради него он пойдёт на всё; ведь всё это просто не упростить до слов. Это ощущается между ними где-то на подкорке, ведь Бертольд чувствует от Райнера всё то же самое. Гувер разводит ноги ещё шире, хотя это кажется невозможным, и стонет от сверхстимуляции. Член продолжает сочиться смазкой, пульсируя от возбуждения: эта слегка грубая — из-за давления — ласка кажется самым грязным и самым восхитительным, что он испытывал за всю свою жизнь, и организм не может скрыть своего довольства этим. Парень размышлял об этой фантазии достаточно долго, но даже не представлял, что наяву она действительно будет ощущаться настолько превосходно. Смазка перемешивается с чужой слюной на его животе, поэтому кожу слегка холодит при лёгких дуновениях ветра, и Бертольд вновь вздрагивает. Кажется, такими темпами он и не продержится долго: может быть, ещё несколько минут таких ласк, и Берт точно получит один из самых мощных оргазмов, что у него когда-либо был. Случайно язык Брауна соскальзывает ниже и очень удачно, прямо ребром, проходится между ягодиц, — настолько широко разведённые ноги дают ему ещё более хороший доступ, чем он мог предположить. От этого неожиданного контакта Гувер вздрагивает сильнее, громко ахнув, и Бронированный тут же останавливается, всматриваясь в его лицо, переживая, что сделал то, что ему не понравилось. Парень кажется взволнованным, но не злым: на пару секунд он замирает, словно задумывается, хмурясь и кусая губы. Тяжело дыша, он зажмуривается, но перебарывает себя: почти сразу же снова распахивает глаза и смотрит в его, произнеся так, чтобы Браун услышал: — Пожалуйста, Райнер... Сделай так ещё... Браун поражённо замирает, приоткрыв рот, — не верит, что Берту вправду понравилось, и в то, что он второй раз за ночь так живо, почти без колебаний, заявляет о своих желаниях, — и чувствует, как становится ещё жарче: собственное возбуждение только крепчает, в паху сводит от напряжения, но он быстро берёт себя в руки, откладывая свои нужды на второй план. Ему не нужно повторять дважды, если дело касается Гувера и его удовольствия: аккуратно переворачивает податливого, такого же разгорячённого, как и он сам, Бертольда, поставив в коленно-локтевую позу, подсовывает под его живот два пальца, поддерживая на весу, и с каким-то огромным энтузиазмом вновь облизывает его между ягодиц, словно готовый съесть того целиком. Гувер вскидывает голову и выгибается в спине; по позвоночнику словно проходится электрический разряд, дезориентирующий, но будоражащий до мурашек на голове. Парень замирает на пару мгновений, выбившийся из колеи от количества наслаждения, переводит дух и, найдя в себе силы, вдруг сам подаётся назад, навстречу новому толчку языка, сталкиваясь с ним с силой, от которой подкашиваются ноги. Если бы он мог размышлять в таком состоянии, подумал бы, что как же хорошо, что его сейчас держит Райнер, ведь без его поддержки он бы точно завалился без сил. Действительно хорошо — поэтому он просто отпускает себя, метафорически и буквально, и заваливается на эти большие пальцы, полностью утратив контроль над телом или же над желанием его контролировать. — Да, сожри меня... О Боже... — не сумев себя сдержать, довольно мычит он, сведя брови и зажмурившись. Если бы от смущения можно было сгореть, от Брауна бы сейчас осталась лишь горстка пепла: такие слова выводят из равновесия, заставляют покраснеть до корней волос и задуматься о том, не послышалось ли ему. Внутри титана становится, кажется, ещё жарче, рука слегка вздрагивает, — Райнер и сам не знает, от перевозбуждения или от удивления, — но, чёрт, он соврёт, если скажет, что такой Бертольд, открытый и прямолинейный, его не возбуждает. Если ему настолько нравится, то он будет продолжать сколько угодно, до тех пор, пока тот не скажет ему остановиться. Он погружается в это занятие с головой, перестав даже делать какие-либо паузы между движениями языка: прижимается им к кольцу мышц, безостановочно скользит вверх-вниз в совсем малом диапазоне и давит-давит-давит — не слишком сильно, боясь что-либо повредить, но вполне ощутимо, так, что просто отмахнуться бы от этого точно не получилось бы. Стоны Гувера окончательно переходят в бессвязное мычание, он всё-таки вновь хватается за один из пальцев, что его удерживает, и сжимает его, слегка приподнимаясь на руках: не может вынести этой сладостной пытки и поэтому мечется, не зная, куда себя деть. Чёртчёртчёрт! Столько ощущений — это слишком: ноги трясутся, как не тряслись даже после забегов на самых тяжёлых тренировках; от того, как он хмурится, уже ноет переносица; зубы настолько сильно сжимают губу, что в один момент всё-таки прокусывают её до крови, но он даже не обращает на это внимание. Единственное, что не даёт ему в этот самый момент превратиться в титана, так это то, что ему важна безопасность Райнера. Ему хватает ещё несколько мгновений активных ласк сзади, чтобы невероятное напряжение, умножающееся с каждой секундой и копящееся в его теле, наконец, достигло своей крайней точки: вместе с жаром в паху оно выходит из него, выплёскиваясь, с громким стоном, сорвавшимся с его губ. В ушах стоит гул, перед глазами темно; руки подкашиваются, и он вновь распластывается на чужих пальцах, в моменте даже не осознающий себя в пространстве, податливый и готовый вот-вот сползти, словно лапша. По ногам ещё проходит лёгкая судорога. Дыхание восстанавливается с огромным трудом и не сразу. Браун смотрит на него с огромным удовольствием, которое не может сдержать: Берт выглядит таким милым, когда удовлетворён, и он до ужаса счастлив любоваться им каждый раз, — ну и конечно, его эго подпитывает мысль о том, что это именно он доводит Бертольда до такого состояния, и именно из-за него тот может расслабиться и отпустить все переживания хоть на какое-то время, забывшийся в абсолютном наслаждении. Поэтому он позволяет себе ничего не делать и просто наблюдать за возлюбленным то время, пока тот пытается прийти в себя после столь яркого оргазма. Когда же он всё-таки вновь поднимает голову, то кивает Бронированному вниз, как бы прося, наконец, спуститься. Тот послушно исполняет его просьбу, также аккуратно опуская руки, и вскоре те уже лежат на земле, а Бертом полноценно сидит на его ладони без дополнительной поддержки, сам, на коленях, поджав под себя ноги, по которым до сих пор периодически проходит лёгкая дрожь. Через пару секунд Райнер с тихим шипением плоти вылезает из загривка титана, рвёт соединяющие канаты и кое-как спускается по его руке, в итоге спрыгнув на ладонь рядом с Гувером и приземлившись довольно удачно. Тело титана испарится не сразу, так что они ещё могут побыть тут. Он сразу же опускается на колени рядом с парнем, не медля утаскивает его в жадный поцелуй, и Берт отвечает ему с тем же рвением, хватая за плечи и вжимаясь в его тело ближе. Через этот поцелуй оба передают друг другу всю ту любовь, благодарность и нежность, что переполняет их естество, и каждый чувствует всё это в полном объёме, ни на секунду не сомневаясь в искренности. Когда они отрываются друг от друга, Бертольд трепетно оглаживает метки титана на его лице и смотрит в глаза, слегка улыбаясь. — Я же сделал всё так, как ты хотел? — Райнер невольно краснеет, задавая этот вопрос, но не спросить не может, так что просто слегка уводит взгляд в сторону. — Ты ещё спрашиваешь... Конечно. — он хмыкает, но тоже немного смущается, ведь это было что-то новое в их отношениях, и хоть принесло немыслимое удовольствие, к этому нужно было ещё привыкнуть. Гувер чмокает его в щёку, а его рука вдруг аккуратно ложится на ширинку Брауна и предсказуемо обнаруживает там не приласканную эрекцию, которая никуда не делась. Райнер слегка вздрагивает — из-за долгого возбуждения любое прикосновение кажется острее, чувствительность возросла. Он прерывисто выдыхает и кладёт ладонь на чужую руку: — Ты же, наверное устал, я могу и обойтись... — Нет. Ты заслужил. — Бертольд качает головой и упрямо, но от этого не менее мягко, отодвигает его кисть, вновь открывая себе полный доступ. Он расстёгивает ширинку и высвобождает член из белья, немного стянув его вниз, и Браун охает, сразу же после — закусывает губу, раздвигая ноги пошире и жадно наблюдая за движениями парня. Берт укладывается набок рядом с его бёдрам, оперевшись на предплечье, и проводит по уже истекающему смазкой пенису сжатой ладонью от головки до основания, слегка сдавив его на пару мгновений. Райнер хмурится, и его бёдра рефлекторно дёргаются навстречу, — даже такие касания кажутся ему чрезмерными, и он чувствует, что долго не продержится. Особенно, когда его ласкает именно он. Гувер наклоняется ниже и обхватывает член губами, продолжая медленно водить рукой ближе к основанию; опускается ниже, втянув щёки и создавая вакуум. Браун сразу же стонет от такой стимуляции, на несколько секунд сжав кулаки, а затем кладёт ладонь на чужую макушку: запускает пальцы в волосы и еле ощутимо давит, громко, прерывисто дыша, периодически доходит до скулежа. Берт на это немного улыбается; слушается и берёт глубже: принимает в горло, немного сглатывая, и член упирается в заднюю стенку, — Райнер весь подбирается; забывшись, сжимает волосы в своей руке, — Бертольду почти не больно, скорее неприятно, — и стонет, откинув голову назад: — Берт, Берт, я сейчас... Берти, прошу... Гувер немного отстраняется, но всё ещё держит член во рту: теперь просто концентрирует внимание на головке, посасывая её и лаская языком, кружа вокруг уретры. После этого сперма почти сразу же наполняет его рот под несдержанный низкий стон Брауна, — который из последних сил заставляет себя удержать бёдра на месте, хотя те так и хотят толкнуться глубже, — и он сглатывает пару раз, пока всё не заканчивается. Отстранившись, Берт глубоко вздыхает; натягивает на него бельё, застёгивает ширинку и приподнимает голову, всё ещё с его ладонью в своих волосах, теперь уже слабо перебирающей их, — это заставляет улыбнуться шире. Какой же он всё-таки ласковый. Райнер лениво сползает и ложится рядом с ним, обхватывает голову уже двумя руками и мягко придвигает к своему лицу, утягивая в очередной поцелуй, на этот раз совсем размеренный и расслабленный. — Спасибо, мне было так хорошо благодаря тебе... — парень осыпает лицо напротив короткими, быстрыми поцелуями, куда приходится: в щёки, в уголки губ, нос, и последний приходится на лоб, когда Браун нежно отодвигает ладонью его чёлку. — Ты не замёрз, Берт? Тебя, по-хорошему, одеть надо... А то ты всё обо мне да обо мне... — хмурясь, спохватывается он. Райнер тут же вскакивает, начинает суетиться под тихий смех парня и одевать на него его штаны с рубашкой, но тому даже нравится такая забота. Он позволяет ему натянуть на себя одежду, хоть и прекрасно может справиться с этой задачей сам, а после — взять себя на руки и отвести до их палатки, и их небольшая прогулка наполнена влюблёнными взглядами и ленивыми поцелуями. В этот вечер Бертольд чувствует себя счастливым.