Играя в Лего / Playing with Lego's

— Действительно удобное кресло, — комментирует Штурм, уже, наверное, в двадцатый раз с тех пор, как сел в него. Остальные три представителя Протектората выражают свою признательность менее эмоционально; я думаю, Бесстрашный говорил это не больше двух раз. — Я понимаю опасения Протектората и правительства, — начинаю я, — но, если честно, я дала им больше оснований доверять мне, чем они мне. — Если вы хотели нас успокоить, — медленно отвечает Батарея, — то, думаю, вы не достигли цели. Я вздыхаю и качаю головой. — Я не пытаюсь вас успокоить. Ну, может быть, немножко. С вашей точки зрения, мне, наверное, и пытаться не стоит, поскольку то, что я вчера запустила против Симург, вероятно, может стереть с лица земли малые и средние страны. Честность заставляет меня сообщить вам всем, что с тех пор я создала двадцать две вспомогательные базы в разных точках Тихого, Индийского и Атлантического океанов. С каждой из них возможен запуск, соответствующий текущей производственной мощности этой базы. Оружейник — единственный, кто не замирает. — Мисс Эберт, вы говорите правду, но мне непонятно, почему. Вы должны понимать, какой страх это вызовет, если станет достоянием общественности. С какой целью вы нам это рассказываете? Я собираюсь с духом. Единственный выход — двигаться вперед. Я должна предельно ясно изложить свою позицию. — Потому что сейчас я — большая обезьяна. Я — слон в комнате. Вчерашняя атака на Симург была разведкой, перед тем, как мне придется сражаться с ней по-настоящему. Но пока я готовлюсь убить ее, Бегемота и Левиафана, когда они снова высунут головы, я не хочу, чтобы меня неправильно понял кто-либо, считающий, что меня можно снова похитить или взять под контроль. Я усвоила уроки, и оборона на каждой из моих баз БУДЕТ переключена на летальный режим. При тех возможностях, которые я продемонстрировала, я не могу позволить себе этого не делать. — Какая у вас специализация, Серафим? — спрашивает Бесстрашный. — Она есть у каждого технаря. Не могу представить, что вы не знаете свою. Я киваю. — Насколько я могу судить, моя специализация — средства вторжения планетарного масштаба. После моего заявления воцаряется густая тишина. Это бьет всех по больному месту. Оружейник говорит: — А вчерашние высокоманевренные ракеты предназначены для поражения защищенных целей с минимальной вероятностью уклонения. — Он с умным видом кивает. — Не совсем. Ну, да, я переделала их для этой цели. Но на самом деле они созданы на основе высокоэффективного истребителя, предназначенного для завоевания превосходства в воздухе в гравитационном колодце. Я сделала их хрупкими, оснастила каждый одноразовым оружием, и запасом энергии, которого хватит только для достижения цели. Они были сделаны из материалов, которые быстро разрушаются после достижения цели, так что к тому моменту, когда они могли бы достигнуть населенных районов, они уже превратились бы в металлолом. Оружейник одобрительно кивает. — Вы хорошо подготовились. Все это было предназначено для того, чтобы она не смогла использовать ваши конструкции против вас или кого-либо еще. — Я не идиотка, — соглашаюсь я. — Она ушла под воду и не всплыла, но мне так и не удалось поймать ее в сеть пересекающихся ударов, как я планировала. Она заметила приближение, получила несколько попаданий, но ее внезапное снижение нарушило порядок захода моих ударных истребителей. Она увернулась. — Вы уверены, что она выжила? — явно упав духом, спрашивает Батарея. — Уверена. Самое крупное повреждение — это когда у нее отсекло крыло, прямо перед тем, как она ушла под воду. Истребители не предназначены для действия под водой, особенно когда они такие хрупкие, какими я их сделала. Я не смогла последовать за ней. — Я хмурюсь. — Она точно знала, как уйти. — Вы ведь не думали, что сможете убить ее с первой попытки, так? — с усмешкой замечает Штурм. — Это довольно амбициозно. Я пожимаю плечами, не глядя на него. — Умом — да, я это понимала. Но на интуитивном уровне меня это беспокоило. И беспокоит до сих пор. Было искушение ударить по ней настоящим оружием, но… — Но это потенциально позволило бы ей завладеть вашими технологиями, — заканчивает за меня Оружейник. — К сожалению, одними технологиями все проблемы не решить. Поверьте, я пробовал. Остальные члены Протектората смотрят на него скептически, а Штурм откровенно смеется. — Осторожней, а то кто-нибудь обвинит тебя в наличии чувства юмора. Оружейник отвечает: — У меня есть чувство юмора. Я сам его сделал. Хотя остальные смеются, у меня почему-то возникает ощущение, что Оружейник не шутил. Оружейнику, похоже, еще более неловко от этого бессмысленного разговора, чем мне. Никто из них мне не друг и даже не моего возраста. Я знаю, что у них, вероятно, есть приказ завоевать мое расположение, но это на самом деле не лучший способ. Затем мое внимание привлекает то, что говорит Оружейник. — Извините, вы не могли бы повторить? — Что именно, о предстоящих переводах? — спрашивает он. — Нет. Насчет директора Пиггот и Призрачного Сталкера. — …они обе сейчас под домашним арестом, ожидают суда, и из-за этого нам нужно, чтобы к нам перевели дополнительных людей на постоянной основе, — отвечает он. Я киваю. — Ага, именно это. Почему они арестованы? — В случае с Призрачным Сталкером — за длительную кампанию издевательств в ее гражданской жизни, что является нарушением условий испытательного срока. Директор Пиггот обвиняется в преступной халатности. Я издаю неопределенный звук. Новость меня не особенно впечатляет, не так сильно, как это было бы в январе. Конечно, я тогда и не знала, кто такая директор Пиггот. Тем не менее, это знание кажется бесполезным. Я не сразу понимаю, что это потому, что и СКП, и София Хесс уже потеряли значение для меня. Конечно, я все еще испытываю смутное удовлетворение от осознания того, что их действия имеют последствия. Но это лишь смутное чувство. К моему огромному удивлению, я уже смирилась с этим, смирилась с ними. По сравнению с Левиафаном, Симург, опасениями правительства и тем фактом, что я теперь считаюсь одним из главных игроков, София — сущая мелочь. Да, даже если принять во внимание отца. Я скучаю по нему. Я время от времени думаю о нем, жалею, что его больше нет, но правда в том, что после смерти мамы он совсем сломался. Почти два года он меня совсем не поддерживал. В конце концов, он сам решил это сделать — попытаться застрелить Софию на публике. Полицейское самоубийство? Последняя попытка мести? В любом случае, это был его выбор. И хотя я люблю его и скучаю по нему, теперь мне нужно двигаться дальше. Я не могу зацикливаться на прошлом, как он. …прощай, папа.