В огне

Леон лежит на диване. Его квартира вмещает в себя очень много вещей, которые ему абсолютно не нужны. Включая его самого. Леон вдруг находит эту мысль занятной, пытается ею отвлечься, пытается снова и снова прокрутить её в голове, найдя новый смысл, лишь бы не возвращаться к кое-чему другому. К кое-чему, от чего плотно сжатую челюсть сводит судорогой, заставляя поморщится, но не расслабить мышцы лица. Пружина дивана упирается ему прямо в поясницу, неприятно давит, причиняет тот дискомфорт, уровень которого для Леона недостаточен. И Леон делает так, как поступает всегда, когда вдруг оказывается дома, когда вдруг оказывается посреди ночи на собственном диване, избегая кровати, избегая ещё меньшего пространства своей комнаты, избегая нависающих стен и приближающегося к лицу потолка. Он ещё сильнее вжимается в ебанную пружину. Он сглатывает вязкую слюну. Во рту давно пересохло, и всему виной виски и та единственная выкуренная сигарета. Вся проблема в том, что прошло уже несколько недель с последнего задания. Милая Эшли снова оказалась дома с папой и мамой, с кузинами и крёстными. С друзьями. А ещё с интервьюерами и многими другими людьми, которые будут задавать ей бесконечные вопросы, доводя до трясучки и нервного тика. Бедная девчонка, но она справится. Справилась ведь, когда нужно было бороться за свой разум с мутировавшим главой культа. Проблема в том, что Леон никак не может выкинуть из головы то, чего там и быть не должно. Проблема в том, что Луис поступил как настоящая сволочь. Умирая, он кряхтел от боли, мускулы на его лице дергались, он шипел сквозь плотно сжатые зубы, вырывая из груди последние выдохи и делая последние вдохи сигареты. Его губы коснулись пальцев Леона, когда он подносил сигарету к его рту, выполняя волю умирающего. Тонкие искусанные губы Луиса были сухими и холодными. Он еле шевелил ими, когда всё-таки решил потратить оставшиеся силы на болтовню. Ничего нового в этом не было — болтал Луис много. В какой-то момент Леону это даже начало нравиться, но перестало в то самое мгновение, когда Луис произнёс ту фразу. Роковой вопрос. И ведь Леон тогда, ещё не поняв, ещё не уловив всей сути, вдруг так беззаботно подумал о всём том количестве хуевых сериалов, которые крутили по телевизору днём и ночью много лет назад, ещё в Раккун-Сити, в его детстве. Его мать их обожала. В каждой серии индийского телешоу один из героев обязательно умирал, стоило ему застукать свою без пяти минут жену со своим двоюродным братом. Пуля, нож, яд — да что угодно поражало его, и человек ещё десять минут падал на пол, а после толкал получасовую речь. В индийских шоу перед смертью всегда говорили о любви, всегда сожалели, всегда просили передать кому-то извинение, признание или прощание. А Луис правда поступил по-скотски. Уж лучше б он разрыдался и вдруг признался в том, что у него есть полноценная семья с детьми, о которых Леон непременно должен будет позаботиться после окончания задания. Если, конечно, сам доживёт. Но вместо этого, в смерти Луиса не было напускного драматизма, не было никчёмного сарказма, которым бы он пытался прикрыть страх перед кончиной. А ведь Луис боялся умирать, и это читалось в его глазах, полных слёз. И он даже не пытался это скрыть. Слёзы не срывались с его ресниц лишь по единственной причине, что не была такой глубокой по своему смыслу, по своей сущности. Наоборот, это было так просто, так прямо и понятно, что Леон и сам чувствовал это. Словно вот-вот умрёт вместо Луиса. Или вместе с ним. А оттого в груди Леона до сих пор что-то скрипит, что-то тянет и вдруг падает, обрываясь, по ощущениям, навсегда. Но вместо того, чтобы наконец-то это закончить, оно возвращается вновь и вновь. Вновь и вновь душит и давит, а потом разрывается на маленькие острые осколки, вскрывающие Леона изнутри. Умирая, Луис просто-напросто не моргал. Смотрел он прямо в глаза Леона, не давая ему и возможности отвести взгляд. Леон не знает, что Луис пытался увидеть и точно не хочет знать, увидел ли он всё же что-нибудь. Луис не хотел умирать в темноте. По коже снова бегут мурашки. Леон проводит ладонью по руке, словно стряхивает с себя пыль. Собственное касание вызывает новую волну дежавю, но уже тактильного. Леон жмурит глаза. Рука Луиса легла на запястье Леона, когда он снова подал ему сигарету. В тот раз Луис не затягивался. Если до этого он припадал сухими и потрескавшимися губами к фильтру, словно вместо никотина обязательно получит спасение, то не в тот момент. Ладонь у него тоже была сухой. И тоже потрескавшейся. Кожа Луиса могла бы напоминать наждачную бумагу, не будь кожа Леона точно такой же. Касание не было похоже на хватку. Луис не царапался, не сжимал запястье, не пытался притянуть Леона ближе. Большой палец ненамеренно мазнул по руке Леона чуть вольнее, размашистей. Брови совсем немного сведены, глаза широко открыты и смотрят с таким честным, переломным, исходящим из той части души Луиса, о существовании которой вряд ли кто-то знает, вопросом: — А что ты думаешь, Леон? Люди способны меняться? Вопрос завис в воздухе, а потом следовал за Леоном, куда бы он ни пошёл. Голос Луиса в тот момент дрожал. Слова прерывались на оборванных вдохах. И сразу после, может, мгновение спустя, он замолчал. Грудная клетка больше не вздымалась в болезненном дыхании, ладонь на запястье Леона тут же расслабилась, всё тело Луиса обмякло. Ни одна слеза так и не коснулась его лица. Взгляд потерял осмысленность. А глаза так и остались распахнутыми. Леон почти готов зашипеть, лишь бы забыть об этом. Забыть о нарочито пафосном вопросе, об идиотских повадках, о каком-то особенном запахе сигарет, что исходил от Луиса и до сих пор исходит от пальцев Леона. Словно стоило ему лишь раз подержать зажженную сигарету в руке, и теперь этот смрад, этот дым навсегда впечатался в него. Пробрался сквозь поры и зашёл под кожу. Но ведь никакого пафоса в вопросе не было. Была живая искренность, была человеческая надежда. Была жажда. Но вот чего именно, Леон понять не мог. Да и повадки у Луиса не были такими уж идиотскими. Шутил не всегда впопад, иногда откровенно тупо, но… но вдруг вспомнив о том, как этот козёл кидает ключи от наручников подальше от Леона, а сам неспешно уходит чёрт знает куда, Леон чувствует, как его губы непроизвольно расплываются в улыбке. Леон не должен этого чувствовать. Подобное дерьмо лучше оставить кому-то, кто знает, что с этим делать. Тому, кто сможет с этим совладать. — Вот ведь чёрт, — шепчет Леон куда-то в потолок, а потом поворачивает голову на бок. Смотрит в окно сквозь гостиную. Смотрит в окно, пусть зрение и цепляется за стол, усеянный всяким хламом: мелким мусором, полупустой бутылкой виски, распечатанной пачкой сигарет и заряженным пистолетом. Смотрит в окно и видит горящие фонари на улице. Свет в окнах в доме напротив. Людей в этих домах. Ни луны, ни звёзд. Городской свет убивает природный. Световой смог застилает собой небо. Луис выглядел как человек, который ни за что бы не обратил на это внимание. Которому было бы всё равно. Который бы рассмеялся, скажи Леон ему это словосочетание. Смех неожиданно зарождается и в груди Леона, но это слишком абсурдно, чтобы дать ему волю. Плечи Леона трясутся в беззвучном хохоте. Господи боже. О чём он только думает? Леон бы никогда не стал задумываться о чем-то настолько незначительном. Это для других людей, для людей мечтательных, для людей искусства, для… Для активистов. Чтобы всяким бездельникам было чем забивать свои головы перед выборами. Леон не был таким. Но, кажется, стал. Поменялся. Способны ли люди меняться? Луису было интересно узнать, что думает Леон по этому поводу. Он хотел узнать. Прямо перед смертью желал этого больше всего на свете. Желал этого сильнее никотина, что стал для него зависимостью ещё многие годы назад и сопровождал его намного дольше, нежели сам Луис сопровождал Леона. Леон купил пачку сигарет, раскрыл её, закурил одну и посильнее затянулся, жадно вдыхая запах едкого дыма. Плевать, что с непривычки в горле начало першить. Давясь кашлем, Леон прижался носом к пальцам, которыми держал сигарету, а после с разочарованием затушил её об стол. Пачку швырнул туда же. Запах не тот. Не похож. Луис курил другие. И вот он здесь. Вот он, упавший на диван, смотрит в окно, вспоминает какой-то слишком вычурный термин, указывающий на то, каких природных явлений люди сами же лишают себя, и абсолютно не знает, что бы он сказал Луису, успей тот прожить ещё хотя бы пару секунд. Луис всегда был честным с ним, по крайней мере, Леон не может вспомнить ни одной ситуации, когда он бы ему наврал. Луис был искренним. Луис много шутил, но даже в его смехе не было притворства. Смех Луиса оставался напряжённым, оставался с тем самым подтоном, который Леон слышал в своём голосе каждый долбаный день. Груз, который они оба несли, давил на них в каждый предыдущий или следующий момент их жизни. И это сказывалось на повадках, на взглядах, на стальной хватке на пистолете, словно тот уже давно стал продолжением руки. Это сказывалось на голосе и на смехе. Вот только теперь Луис избавился от этого груза. И для этого ему всего лишь нужно было умереть. Взгляд Леона снова падает на содержимое стола. А ведь это именно Луис поцеловал Леона. За ними гнались, они едва ли успевали избегать пуль и кинжалов, а вагонетка страдальчески скрипела под ними, будучи слишком ржавой и забытой чёрт знает где уже долгие годы. У Леона заканчивались патроны, напряжение почти достигло своего предела, распространение вируса в его теле давало о себе знать, так что в десятый раз уклониться от выстрелов уже становилось проблематично: перед глазами всё плыло, желание закрыть веки хоть на секундочку стучало в висках Леона навязчивой идеей. А потом резкий звук, ещё более громкий, нежели выстрел или скрежет вагонетки о рельсы. Ебанный Луис вырвал блядский рычаг к чёртовой матери. Леон уже хотел было крикнуть, вобрав в грудь побольше воздуха, чтобы послать этого напыщенного испанца куда подальше, как вдруг этот самый напыщенный испанец подался вперёд. До этого Леон и не замечал, как близко они сидят в вагонетке. Не замечал, что их плечи и бедра соприкасаются. А тогда начали соприкасаться и губы. Леон был в шоке, но всё равно чуть наклонился вперёд. По инерции. Случайно. Скорее инстинктивно, нежели намеренно. Просто так вышло. Леон ответил на поцелуй, когда Луис прижался своими губами. Леон выдохнул в его рот, теряя весь кислород, но отстраняться не планировал. Рука Луиса, отбросив тот чёртов рычаг, нашла шею Леона. Рука легла чуть выше ключицы, на самое основание, и совсем легко сжала его. Огрубевшие пальцы провели по коже, размазывая грязь и вжимая невыносимый, преследующий везде и всюду, запах сигарет. Леон садится, свешивая ноги с дивана. Его взгляд как застыл на одном единственном предмете на столе, так и не смог с этого предмета соскользнуть. Да плевать Леон хотел на тех людей из окон напротив. Как и на отсутствие звёзд на небе. Как и на всё остальное. Всё остальное. Раньше, наверное, ещё до этого задания, Леон бы никогда не задумался о подобном. Такие мысли бывают у всех, но не у него. Он слишком взрослый, слишком серьезный и слишком травмированный для суицида. Такие как он не умирают от выстрела. Такие как он обычно годами томятся в меланхоличном механизме самоуничтожения через незначительные житейские вещи. Через алкоголь, например. Или через череду бесконечных заданий, что снова и снова испытывают твоё тело на прочность, пока, наконец, ты не проиграешь. Такие, как Леон, умирают в ходе какой-то битвы. Леон хороший солдат. А хорошие солдаты умирают мучительно. Луис умер в боли, в страхе, хотя и не был солдатом вовсе. А Леон? «Люди способны меняться?» Леон протягивает руку к столу. Он не знает, к чему именно он тянется, но в конечном счёте его будто что-то сбивает. Он вздрагивает. Рука идёт в сторону. Он хватает бутылку с виски. Какая глупость. У Леона проблем на один выстрел, а на столе пистолет с полной обоймой. Леон смотрит на виски и пить ему не хочется. Леон изменился. Стал другим. Стал задумываться о какой-то ерунде. А всё из-за ебанного Луиса. Леон мог бы попытаться успеть ответить на тот вопрос, мог бы сказать первое, что придёт в голову ещё до того момента, как с губ Луиса сорвётся последнее слово. Мог бы попытаться опередить смерть. Луис ведь хотел услышать «Да». Хотел услышать подтверждение собственных мыслей. Хотел, чтобы его грехи были ему прощены кем-то со стороны. Но тогда Леон так не думал. Скажи он ему «Конечно» в последнее мгновение жизни, Леон бы не вернул Луису ту честность, которую Луис ему давал всегда до этого. Скажи он ему «Ты точно изменился», и Леон бы не оказался здесь, не держал бы виски, когда хочет держать пистолет. Не занимался бы тем, что Луис так презирал. Не обманывал бы себя. Складка между бровями Леона становится сильнее. Люди меняются. Во всех смыслах. Бутылка виски с тихим стуком опускается на пол. Пистолет лежит в руке точно так же, как и все предыдущие разы. А сама рука не дрожит, хотя ему почему-то казалось, что должна бы. Леону почти кажется, что он чувствует на запястье то смазанное прикосновение Луиса, но Леон знает, что это не так. Пепел, грязь и никотин с его запястья смылись ещё несколько недель назад. Губы Луиса, лишь раз опустившиеся на шею Леона, не оставили на нём никакого отпечатка, который горит и жжёт. Запах сигарет не впитался в Леона. Леон не успел ответить, но смог понять. Леон не закрывает глаза, делая то же, что и Луис. Леон смотрит на свечение фонаря на улице, на выглядывающую из-под тучи луну. Оказывается, это просто туман, и звёзд этой ночью не было из-за другого природного явления. Почему-то становится легче. Плечи Леона необычно опущены, когда он глубоко, ровно вдыхает. Его плечи просто расслаблены. Плохой из Леона солдат. Луис не был ублюдком. За выстрелом следует тьма.