Розовый неон

Занка возненавидел свою работу с первой же смены. Ночной клуб «Платинум» пах потом, дешёвым спиртным и чужими надеждами. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу — казалось, его невозможно было отмыть даже после трёх часов под горячей водой. Иногда Занке казалось, что он чувствует его даже утром, просыпаясь в своей тесной комнате общежития, когда вокруг всё было чисто и тихо. Будто клуб преследовал его, лип к нему, как чужая тень. Он устроился сюда только потому, что нормальное место требовало диплом. А он, в свои девятнадцать, будучи студентом, не имел ни бумажки об окончании высшего образования, ни свободного времени. Учёба занимала дни, оставляя для работы только вечера и ночи. Здесь же диплом был не нужен — только кулаки, крепкие нервы и умение делать вид, что тебе не всё равно. Охранник-администратор за барной стойкой — так сформулировал его обязанности администратор по кличке Сом. На практике это означало: протирай стаканы, следи, чтобы никто не лез на сцену к танцорам, разнимай пьяных идиотов и улыбайся так, будто тебе действительно есть дело до посетителей. Платили копейки, но на съёмную комнату в общаге хватало. И на макароны с тушёнкой тоже. Иногда даже на кофе оставалось — если не случалось неожиданных расходов вроде учебников или очередной сломанной лампы в комнате. К третьей неделе Занка перестал замечать стриптизёрш. И стриптизёров — тоже. Почти. Он научился отличать постоянных клиентов от случайных гостей, не вздрагивать, когда кто-то слишком громко кричал, и опустошать пепельницы, не глядя на то, что происходило на сцене. Тело его было здесь, среди неона и липкого пола, а мысли — где-то далеко, между университетскими парами и неоплаченными счетами за свет. Работа превратилась в механический ритуал. Пришёл. Протёр. Налил. Посмотрел. Улыбнулся. Выжил. Но в тот вечер всё пошло не по плану. — Эй, новенький, — окликнул его Сом, появившись из-за шторки служебного входа. — Сегодня у нас хедлайнер. Не пугайся, он безобидный, но на сцене творит чёрт знает что. Просто присматривай, чтобы никто из зала не лез. Занка кивнул, не поднимая головы. Хедлайнер — это тот, кто обычно выходит под третью песню, когда зал уже достаточно пьян, чтобы орать и кидать деньги. Обычно это были профессиональные танцоры. За три недели работы Занка насмотрелся на них достаточно, чтобы перестать удивляться. Люди раздеваются перед незнакомцами. Потому что им нужны деньги. Нужны сильнее, чем чувство собственного достоинства. В тот вечер зал был набит под завязку. Воздух стоял тяжёлый — пах перегаром, дешёвыми духами и чем-то сладким, приторным, будто в вип-комнатах наверху снова раскурили кальяны. Музыка гудела в груди, как второй сердечный ритм. Занка протирал очередной стакан, когда зазвучала медленная, тягучая мелодия — что-то с рваным R’n’B-битом. Музыка обволакивала, заставляла тело непроизвольно качаться в такт. Он поднял глаза — скорее по привычке, чем из интереса. Свет в зале погас. На мгновение всё утонуло в темноте. А потом вспыхнул розовый неон — вязкий, липкий, как сироп. В этом свете даже обычные вещи казались чужими, а человеческие тела — почти нереальными. На сцену вышел парень в длинном чёрном плаще. Высокий. Худой. С тяжёлыми дредами, собранными в низкий хвост. Несколько прядей падали на лицо, скрывая его почти полностью. На руках поблёскивали кольца — на каждом пальце, на последней фаланге. Металл тускло мерцал в розовом свете, отбрасывая крошечные блики на его бронзовую кожу. Он двигался так, будто не нёс веса собственного тела. Словно позволял полу вытягивать из него каждый шаг. Руки плыли в воздухе, пальцы дрожали, будто он играл на невидимом инструменте. Зал затих. Даже самые пьяные перестали орать. Плащ упал первым. Занка чуть не выронил стакан. Под плащом оказались кожаные трусы, сетчатые гольфы до колен и чёрная подтяжка, перекинутая через голое плечо. В розовом неоне кожа парня казалась почти прозрачной — проступали рёбра, ключицы. Он был худым до болезненности, до хрупкости. Но не это заставило кровь Занки рвануть куда-то вниз. А лицо. Он узнал эти скулы за секунду до того, как парень повернулся. Джаббер. Джаббер, мать его, Вонгер. Тот самый старый одноклассник, который рисовал на полях тетрадей и однажды подрался с Занкой из-за последнего куска пиццы в столовой. Тот самый, в которого Занка был тайно влюблён весь десятый и одиннадцатый классы. До дрожи в коленях. До глупых стихов в заметках телефона. До сообщений «спокойной ночи», которые он так никогда и не отправил. Джаббер — на сцене. В клубном стриптизе. Занка замер. Стакан выскользнул из пальцев, но он успел поймать его в последний момент — стекло противно звякнуло о барную стойку. Никто не заметил, потому что все смотрели на сцену. Джаббер двигался медленно, почти лениво. Он обхватил шест бёдрами — длинными, худыми, с выпирающими тазовыми костями — и сделал движение тазом, от которого зал взвыл. Пальцы Джаббера пробежали по собственному животу, задержались на поясе кожаных трусов, потянули резинку вниз — и тут же отпустили. Играя. Дразня. Контролируя публику. — Твою мать… — выдохнул Занка. Внутри всё перевернулось. Не потому, что это было отвратительно. А потому, что это было слишком. Слишком откровенно. Слишком красиво. Слишком неправильно. И потому, что Джаббер улыбался. Та же кривая, хитрая улыбка, которую Занка помнил с уроков алгебры. Только сейчас в ней не было тепла. Была усталость и пустота. Джаббер танцевал не для зала. Он танцевал сквозь зал. Его глаза смотрели куда-то вдаль, поверх голов, поверх света, поверх всего этого дешёвого великолепия. Иногда он опускал веки, и на секунду его лицо становилось безжизненным — как у куклы. А потом он снова улыбался. Снова двигался. Снова собирал свист и деньги, которые летели на сцену, как осенние листья. Занка смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он вспомнил, как в десятом классе Джаббер пришёл в школу с синяком под глазом и сказал, что упал с велосипеда. Как он сидел на подоконнике на переменах и рисовал в своём блокноте. Как однажды он подарил Занке на день рождения нарисованный от руки комикс про летучую мышь, которая боялась темноты. Занка тогда рассмеялся. Сунул комикс в рюкзак. А дома проплакал полчаса, сам не зная почему. Тот Джаббер пах корицей, ультрасладким энергетиком и дымом сигарет. Этот — клубным дымом, чужим потом и деньгами. И на сцене, когда он в очередной раз обвивал шест ногами, Занка поймал себя на мысли: Он не хочет на это смотреть. Не потому, что это отвратительно. А потому, что это неправильно. Джаббер не должен быть здесь. Джаббер должен сидеть где-нибудь на крыше с блокнотом в руках и рисовать свои комиксы, пока ветер треплет его дреды. А не извиваться под неоном, пока пьяные мужики суют ему деньги. Когда песня закончилась, Джаббер собрал деньги со сцены — медленно, почти нехотя — и скрылся за шторкой. Зал зааплодировал. Кто-то крикнул «Браво!». Кто-то засвистел. Сом довольно кивнул и куда-то ушёл. А Занка почувствовал, что не может нормально вдохнуть ещё до того, как осознал, что происходит. Воздух в зале вдруг стал слишком густым, липким, будто его можно было потрогать руками. Он машинально протёр ещё один стакан, потом второй, третий, хотя стекло уже скрипело от чистоты. Руки работали сами по себе, а мысли всё ещё цеплялись за сцену, за худое тело под розовым светом, за лицо, которое он узнал слишком быстро и слишком безошибочно. Он продолжал работать ещё какое-то время — двадцать стаканов, пять порций виски, три — текилы, чья-то раздражённая жалоба, чей-то смех, звон разбитого стекла. Всё это проходило мимо него, как сквозь мутную воду. Он отвечал, кивал, двигался, но внутри оставалось только одно: имя, которое он боялся произнести вслух. Джаббер. Когда смена немного утихла, а поток посетителей на пару минут ослаб, Занка наконец решился. Это было похоже на прыжок в холодную воду — сначала страшно, потом уже поздно отступать. Он обошёл барную стойку, коротко кивнул одному из охранников и вышел через служебный коридор к задней двери клуба. На улице было прохладнее, чем внутри, и свежий воздух ударил в лицо почти болезненно. За клубом находилась небольшая площадка для курения — бетонный пятачок с металлическим забором и старым фонарём, который моргал, словно собирался окончательно погаснуть. Там обычно собирались сотрудники, чтобы перевести дух, выкурить сигарету или просто на несколько минут сбежать от шума. Сегодня там сидел только один человек. Джаббер устроился на бетонном блоке, поджав под себя одну ногу и слегка ссутулившись, будто ему было холодно. Поверх почти голого тела он натянул огромный свитер — явно чужой, потому что рукава были закатаны в несколько слоёв и всё равно свисали почти до пальцев. Дреды растрепались, несколько прядей выбились из хвоста и падали на лицо. В руках он держал упаковку апельсинового сока и лениво тянул его через трубочку. В слабом свете фонаря он казался менее бледным, чем на сцене. Занка остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Он вдруг почувствовал себя неловким подростком, каким был когда-то — тем самым пятнадцатилетним идиотом, который не мог связать двух слов рядом с человеком, в которого был влюблён. Джаббер даже не поднял головы. — Долго будешь пялиться? — спросил он спокойно, почти лениво, не меняя позы. Голос звучал сипло, будто он весь вечер кричал, хотя на сцене почти не издавал ни звука. — Моя смена закончилась пять минут назад. Если хочешь продолжение, предупреждаю сразу — оно у меня стоит дорого. Занка сделал шаг вперёд, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Он пытался придумать нормальную фразу, что-то простое и естественное, но язык словно прилип к нёбу. — Ты меня не узнал? — выдавил он наконец. Джаббер поднял глаза. Секунда. Другая. Сначала в его взгляде мелькнуло раздражение — привычное, отработанное, как у человека, который слишком часто сталкивается с чужими взглядами. Но потом выражение лица медленно изменилось. Узнавание пришло не сразу, а будто скользнуло из глубины памяти на поверхность. Его губы дрогнули, растягиваясь в знакомую, чуть насмешливую улыбку. — Зан-Зан? — протянул он, чуть прищурившись. — Серьёзно? Тот самый мистер Злыдень, который любил со мной драться? Который на физре всегда вставал в пару ко мне, а потом делал вид, что это случайность? Занка раздражённо фыркнул, хотя внутри всё сжалось от странного тепла, которое поднялось где-то из груди. — Завались, Джаб, — пробормотал он, чувствуя, как предательски теплеют уши. Он знал, что краснеет, и ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. — И вообще… никому не рассказывай, что я здесь работаю. Ладно? Джаббер хмыкнул и сделал ещё один глоток сока, не сводя с него взгляда. — Я и не расскажу, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Это было бы глупо, смотря на то, какая и у меня работа. Несмотря на напряжение, Занка невольно усмехнулся. Смешно было слышать это — почти так же, как раньше, когда они сидели на задней парте и Джаббер рисовал на его тетради какие-нибудь странные рисунки вместо того, чтобы слушать учителя. Он медленно опустился на бетонный блок рядом, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань джинсов. Несколько секунд они сидели молча. — Ты… давно тут? — спросил Занка наконец, кивнув в сторону клуба. — Третий месяц, — спокойно ответил Джаббер, глядя куда-то в темноту за забором. — Платят нормально. Владелец не лезет, клиенты бывают разные, но охрана обычно выгоняет тех, кто слишком наглый. Так что жить можно. Занка повернул к нему голову. — Жить можно? — переспросил он тихо. — Ты танцуешь перед толпой пьяных мужиков, которые смотрят на тебя как на кусок мяса, и называешь это «жить можно»? Джаббер медленно повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое — короткое, как удар ножа. — А ты что, моя мама? — спросил он тихо. — Я не просил тебя меня судить. И не просил тебя вообще сюда приходить. — Я здесь работаю, — огрызнулся Занка. — Ах да, точно, — протянул Джаббер, окинув его взглядом сверху вниз, намеренно медленно. В этом движении было что-то вызывающее, почти дерзкое. — На вышибалу ты не похож. Слишком симпатичный. — Я за баром, — коротко ответил Занка. — И ты издеваешься, да? — Немного, — спокойно признался Джаббер. Они снова замолчали, и тишина вдруг стала тяжёлой, почти вязкой. Где-то за забором коротко просигналила машина, звук показался раздражающе громким в ночной тишине. Занка невольно следил за каждым движением Джаббера — за тем, как он облизывает губы после глотка сока, как слегка наклоняет голову, как поправляет выбившуюся прядь волос. И именно тогда он заметил это. Тремор. Руки Джаббера дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы это нельзя было списать на случайность. Кольца тихо звякнули друг о друга, когда он поставил упаковку на бетон. Движение было коротким, почти незаметным, но Занка уже не мог отвлечься. Он перевёл взгляд на лицо Джаббера. Зрачки были странно расширены, хотя вокруг было темно, и свет фонаря не был настолько ярким. — Джаб… — осторожно позвал он. — Что? — откликнулся тот почти сразу. — Ты в порядке? — В полном, — ответил Джаббер слишком быстро. — Просто холодно. На улице было около пятнадцати градусов. Никакого холода не ощущалось. Занка ничего не сказал. Но он запомнил это. Где-то глубоко внутри, как тревожную заметку, которую нельзя было проигнорировать. — Знаешь… — вдруг сказал Джаббер. Он поднялся с бетонного блока медленно, будто делал это не в первый раз за вечер и каждое движение уже отзывалось лёгкой усталостью в теле. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом шагнул вперёд — так близко, что между ними почти не осталось воздуха. Занка почувствовал его дыхание на своей щеке. Тёплое, неровное, с привкусом апельсина и клубного дыма. От него пахло чем-то горьким — словно полынью или дешёвым алкоголем, который въелся в кожу. Кольца на пальцах тихо звякнули, когда Джаббер поднял руку и поправил выбившуюся прядь дредов, откинув её назад. — Я ведь многое помню, — продолжил он чуть тише, и в голосе его мелькнула странная насмешка, в которой слышалось что-то усталое. — Связанное с тобой. Занка замер. — И что же? — спросил он, и собственный голос показался ему слишком тихим, почти чужим. Джаббер слегка наклонил голову, разглядывая его лицо, будто вспоминал что-то давно забытое. — То, как ты на меня смотрел, — сказал он наконец. — В раздевалке. После физры. Думаешь, я не замечал? Я просто ждал, когда ты наконец созреешь. А ты не созрел. Просто исчез после выпускного. Даже в друзья не добавился. Трус. Слово прозвучало неожиданно мягко, почти беззлобно, но от этого только больнее. Занка почувствовал, как внутри всё сжалось. В голове сразу всплыли десятки воспоминаний — коротких, обрывочных, болезненно чётких. Взгляд через класс, случайное касание плечами в коридоре, неловкие попытки завести разговор и постоянный страх, что кто-то заметит слишком внимательный взгляд. Он помнил всё. Каждую мелочь. Каждую глупость. И особенно — момент после выпускного, когда он так и не решился написать первое сообщение. Сбежал. Сделал вид, что всё это было детской глупостью. — Я не… — начал он, но слова застряли в горле. Внутри одновременно кричали два голоса. Первый — холодный, осторожный — твердил: «Уходи. Ты видел его руки. Видел глаза. Видел, что он что-то скрывает». Второй — глухой, упрямый — шептал: «Ты ждал этого два года. Не будь идиотом». Он не послушал ни одного из них. Просто сделал шаг вперёд. Схватил Джаббера за ворот огромного свитера — ткань оказалась грубой и чужой на ощупь — и притянул к себе. Поцелуй вышел резким, почти грубым. Слишком быстрым, слишком жадным — как будто он пытался догнать два потерянных года за одну секунду. Вкус оказался неожиданным: апельсиновый сок, лёгкая горечь табака и что-то ещё — чужое, незнакомое, тревожное. Джаббер не сопротивлялся. Наоборот — он тихо рассмеялся прямо в губы, и этот смех оказался коротким, почти нервным. Его руки скользнули вверх по плечам Занки, пальцы с кольцами холодно коснулись щеки. Он ответил на поцелуй уверенно, будто делал это уже тысячу раз, будто тело его знало каждое движение наизусть. Занка запустил пальцы в его дреды — волосы оказались жёсткими, спутанными, пахли дешёвым шампунем и дымом. Он не понимал, сколько времени прошло — несколько секунд или несколько минут. Мир вокруг словно исчез, растворился в этой короткой, слишком напряжённой близости. Когда они наконец отстранились, Джаббер тяжело дышал, но выражение его лица оставалось странно спокойным. Почти равнодушным. Он наклонился ближе, почти коснувшись губами уха Занки. — Только одно условие, — прошептал он. Занка снова замер. — Не влюбляйся в меня по-настоящему. Ладно? Эти слова прозвучали неожиданно серьёзно, без привычной насмешки. В них было что-то тяжёлое, почти обречённое — как предупреждение, которое уже опоздало. Занка хотел сказать что-то дерзкое. Что-то лёгкое, чтобы разрядить напряжение. Что-то вроде «не бойся, я уже взрослый мальчик». Но язык снова подвёл его. Потому что где-то глубоко внутри он уже чувствовал, как старое чувство, которое он так старательно закапывал, начинает подниматься на поверхность. — Слишком поздно, — тихо сказал он. И снова поцеловал его. На этот раз медленнее. Осторожнее. Так, словно пытался запомнить ощущение — вкус, тепло чужих губ, тихое дыхание у самого лица. Джаббер на секунду замер. А потом ответил. И в этом ответе было столько отчаяния, что у Занки на мгновение сжалось сердце. Где-то внутри клуба заиграла новая мелодия. Раздался звон разбитого стекла. Кто-то крикнул на кого-то — резко, раздражённо. Мир продолжал двигаться, шуметь, жить своей привычной жизнью. Но здесь, под слабым светом фонаря, всё будто застыло. Они стояли слишком близко друг к другу — два бывших одноклассника, которые понятия не имели, во что только что ввязались. Позже, когда Джаббер потянул его за руку в сторону остановки, Занка почти не сопротивлялся. Он шёл следом, всё ещё оглушённый происходящим, пытаясь понять, что именно только что случилось и почему внутри одновременно так тепло и так тревожно. Ночь вокруг казалась непривычно тихой. Даже город будто на время притих, давая им возможность идти в этой странной, натянутой тишине. И именно тогда Занка заметил это. Движение было коротким, почти незаметным. На ходу Джаббер сунул руку в карман и быстро вытащил маленький прозрачный пакетик. На дне белел порошок — совсем немного, будто остатки чего-то, что уже почти закончилось. Он спрятал его обратно так же быстро. Слишком быстро для случайного движения. Сердце Занки будто провалилось куда-то вниз. Он не сказал ни слова. Не спросил. Потому что боялся услышать ответ. Боялся услышать подтверждение тому, что уже понял. С этого момента он знал одно — точно и без сомнений: Джаббер падал. А он, Занка, стоял рядом, на самом краю той же пропасти, смотрел вниз и почему-то не мог отвести взгляда, собираясь прыгнуть за ним.