Цена безупречности

***

Солнечный свет в комнате Чимина казался густым, почти осязаемым. Он ложился на беспорядочно расставленные холсты, на открытый учебник по анатомии и на балетные тапочки, брошенные у кровати. Чимин проснулся от запаха свежего кофе и выпечки — мама всегда следила, чтобы его завтрак был идеальным. Он потянулся, чувствуя приятную усталость в мышцах после вчерашней репетиции, и улыбнулся своему отражению. В девятнадцать мир казался ему огромной палитрой, где он мог быть кем угодно: сегодня — прилежным студентом-медиком, завтра — танцором, послезавтра — художником. Родители поддерживали любой его каприз, оберегая от суровости реальности. — Мини, ты проснулся? — послышался ласковый голос матери из-за двери. — Соа уже уехала в офис, а папа ждет тебя к завтраку. Чимин быстро накинул шелковый халат. Он любил свою семью, но иногда ловил на себе мимолетный, колючий взгляд сестры перед её уходом. Он не понимал, почему Соа всегда выглядит так, будто несет на плечах всё небо, пока он просто наслаждается его синевой. В это же время на другом конце города, в пентхаусе из стекла и бетона, утро выглядело иначе. Чон Чонгук стоял у панорамного окна, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Вид на город, который он собирался подмять под себя, не вызывал у него трепета — только азарт игрока. На столе лежал старый, пожелтевший снимок его матери и папка с документами на семейный бизнес Паков. — Ты уверен, что хочешь начать именно с младшего? — Тэхен сидел в кресле, лениво перелистывая финансовый отчет. — Он же совсем ребенок. Художник, медик... он даже не поймет, как ты его уничтожишь. Чонгук обернулся, и в его темных глазах не было ни капли тепла, которое так ценили в семье Паков. — Именно поэтому, Тэхен. Чтобы уничтожить дерево, не нужно рубить ствол. Нужно отравить почву вокруг его любимого ростка. Чонгук поправил пиджак. Сегодня был день, когда он официально входил в деловые круги этого города. И Соа Пак, жаждущая признания, была уже у него на крючке. Он знал, что она станет его идеальным «инструментом», чтобы подобраться к золотому мальчику этой семьи. — Месть — это искусство, — почти шепотом произнес Чонгук, глядя на свое отражение. — А я всегда любил сложные шедевры.

***

Чимин выбежал из дома, на ходу застегивая светлый плащ. Его утро всегда было гонкой между искусством и наукой. В одной руке — тубус с чертежами по анатомии, в другой — сумка с пуантами. — Хорошего дня, солнышко! — крикнул отец вслед, провожая сына любящим взглядом с крыльца их особняка. Чимин обернулся и помахал рукой, сияя той самой улыбкой, которая заставляла окружающих невольно улыбаться в ответ. Он не видел, как в паре метров от ворот, в тонированном черном седане, медленно опустилось стекло. Чонгук наблюдал за этой сценой, прищурив глаза. Для него это «солнечный мальчик» был не человеком, а живым воплощением всего, чего он сам был лишен: безусловной любви, безопасности и права на беспечность. — Смотри на него, — холодно произнес Чонгук, обращаясь к Тэхену. — Он даже не смотрит по сторонам. Он верит, что мир — это безопасный сад. — И ты хочешь стать тем, кто выжжет этот сад дотла? — Тэхен внимательно посмотрел на брата. — Он выглядит слишком хрупким для твоих игр, Чонгук. — Хрупкие вещи ломаются с самым красивым звуком, — Чонгук поднял стекло и кивнул водителю. — Едем в офис к Соа Пак. Пора познакомиться с той, кто откроет мне двери в этот рай. Офис корпорации «Пак Групп» Соа сидела за своим массивным столом, окруженная графиками и отчетами. Она пришла сюда на три часа раньше официального начала рабочего дня. Её телефон разрывался от уведомлений, но она ждала только одно — подтверждение встречи с таинственным Чоном. Когда дверь её кабинета открылась без стука, она вскинула голову, готовая отчитать секретаря, но замерла. Чонгук вошел так, будто это здание уже принадлежало ему. Дорогой парфюм с нотами кожи и холодного кедра мгновенно заполнил пространство. — Вы пунктуальны, госпожа Пак, — голос Чонгука был низким и бархатистым. — Я ценю это в людях. Особенно в тех, кто так сильно недооценен собственной семьей. Соа выпрямила спину, её взгляд стал жестким, но внутри что-то дрогнуло. Этот человек прочитал её главную боль за первые пять секунд встречи. — Что вам нужно, господин Чон? — сухо спросила она, пытаясь скрыть интерес. — Мне нужно, чтобы вы помогли мне войти в вашу семью. Стали моим проводником, — он подошел к столу и положил на него папку. — А вам нужно, чтобы родители наконец увидели, кто из их детей действительно стоит этой империи. Я дам вам власть, Соа. А вы... вы просто познакомите меня со своим младшим братом. Соа на мгновение замешкалась. Чимин. Её вечно улыбающийся, «идеальный» братик. — Зачем вам Чимин? Он не занимается бизнесом. — Я коллекционер, — Чонгук едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была холоднее льда. — И я слышал, что Пак Чимин — самый редкий экземпляр в вашей коллекции. Взгляд Соа застыл на папке, которую Чонгук положил перед ней. В тишине кабинета отчетливо слышалось тиканье дорогих настенных часов — каждая секунда отсчитывала конец её сомнений. Перед глазами Соа пронеслись вспышки из прошлого. Вот ей десять, она рыдает над учебником по макроэкономике, потому что отец сказал: «Ты — лицо нашей семьи, Соа, ты не имеешь права на ошибку». А в соседней комнате пятилетний Чимин заливисто смеется, размазывая краску по белоснежному ковру, и родители лишь умиленно целуют его в макушку. Вот ей восемнадцать, она забирает золотую медаль, но родители едва кивают ей на церемонии, потому что в этот же день у Чимина первое выступление в танцевальной студии. Все цветы, вся гордость, всё тепло — всегда доставалось ему. Она была инструментом. Он был ребенком. Она строила фундамент. Он на нем танцевал. — Знаете, господин Чон... — голос Соа стал пугающе спокойным, лишенным всяких эмоций. — Мой брат считает, что мир — это большая художественная мастерская. Он никогда не знал, что такое предательство. Никогда не чувствовал, как земля уходит из-под ног, когда тот, кому ты доверяешь, вонзает тебе нож в спину. Она подняла глаза на Чонгука. В них больше не было неуверенности — только холодная, выжженная годами обиды пустота. — Если вы хотите разрушить эту семью, — медленно произнесла она, — начните с его сердца. Я открою вам двери дома. Я сделаю так, чтобы он доверял вам больше, чем самому себе. Я хочу увидеть, как его «идеальный мир» разобьется вдребезги. Чонгук слегка наклонил голову, довольный результатом. Он видел эту тьму в её глазах и понимал — она не отступит. — Мудрое решение, Соа, — Чонгук протянул ей руку для рукопожатия. — Мы дадим ему урок, который он заслужил. Урок реальности. Соа вложила свою ладонь в его холодную руку. Сделка была скреплена. Тем временем в медицинском университете Чимин сидел в светлой аудитории, сосредоточенно зарисовывая в блокноте строение человеческого сердца. Рядом с латинскими терминами он невольно набросал несколько лепестков роз — привычка художника брала верх над будущим врачом. Его телефон завибрировал. Сообщение от сестры. Соа: «Чимин-и, сегодня вечером у нас важный ужин. Папа просил быть вовремя. Приедет очень серьезный гость из Франции, будь паинькой и надень что-нибудь приличное из Dior, хорошо?» Чимин удивленно приподнял брови. Соа редко писала ему первой, а уж тем более называла «Мимин-и». В сердце кольнула радостная надежда — неужели сестра наконец решила смягчиться? — Эй, Чимин, ты чего светишься? — толкнул его в плечо однокурсник. — Сестра пригласила на ужин, — Чимин улыбнулся своей самой солнечной улыбкой, от которой в аудитории будто стало светлее. — Кажется, у неё хорошее настроение. Наверное, это будет прекрасный вечер. Он и представить не мог, что в этот самый момент Соа, сидя в офисе, удаляла их общие детские фотографии из папки «Избранное», вычеркивая брата из своей жизни навсегда.

***

Вечер в особняке Паков дышал изысканностью. Повсюду стояли свежие пионы, а в воздухе витал аромат запеченной утки и дорогого вина. Чимин, воодушевленный редким вниманием сестры, выбрал молочно-белый костюм от Dior. Ткань мягко облегала его стройную фигуру, подчеркивая грацию танцора и юную свежесть кожи. Когда в дверях появился Чонгук в сопровождении Тэхена, время в гостиной будто замедлилось. — Позвольте представить, — голос Соа звучал ровно, как сталь, — наш новый партнер из Франции, господин Чон Чонгук. И его брат, господин Ким Тэхен. Чимин вежливо поклонился, поднял взгляд и… замер. Он никогда не видел таких глаз — темных, глубоких, в которых, казалось, застыл вековой лед. Но когда Чонгук подошел ближе, чтобы пожать руку главе семьи, он на секунду задержал взгляд на Чимине. Чонгук планировал вести себя отстраненно и холодно, прощупывая почву для удара. Но Чимин… Чимин был невыносимо живым. Он увлеченно рассказывал об утренней лекции по хирургии, плавно переходя на обсуждение выставки импрессионистов, и при этом умудрялся подкладывать лучшие кусочки еды на тарелку Соа, которая сидела с каменным лицом. — Вы сказали, что изучаете медицину, но при этом пишете картины? — вдруг спросил Чонгук. Его голос, обычно резкий, невольно смягчился на полтона. — Разве это не две противоположности? Одна дисциплинирует, другая освобождает. Чимин обернулся к нему, его глаза засияли интересом: — Напротив, господин Чон. Анатомия — это тоже искусство. Чтобы нарисовать живое тело, нужно знать, как под кожей пульсирует жизнь. Медицина спасает плоть, а искусство — душу. Разве вашей «империи» не нужно и то, и другое? Чонгук на мгновение забыл, что должен был ответить. Он смотрел на то, как Чимин жестикулирует тонкими пальцами, испачканными (он заметил это только сейчас) едва заметным пятнышком синей краски у ногтя. Эта крошечная деталь — несовершенство в идеальном мире Dior — вдруг показалась Чонгуку самой настоящей вещью в этом зале. На секунду в его голове промелькнула мысль: «Как можно хотеть сломать нечто настолько чистое?» Тэхен, сидевший напротив, лениво помешивал вино в бокале. Он не пропустил ни одного мимолетного жеста брата. Он видел, как сжались челюсти Чонгука, когда Чимин рассмеялся над шуткой отца. Он видел, как Чонгук, сам того не замечая, подался вперед, ловя каждое слово омеги. Тэхен перевел взгляд на Соа. Она сидела идеально прямо, её губы были сжаты в тонкую линию. Она ждала начала конца. Она жаждала увидеть руины жизни брата. «Какая ирония», — подумал Тэхен, делая глоток. — «Они оба думают, что ведут игру. Соа думает, что использует Чонгука для мести. Чонгук думает, что использует Чимина для уничтожения семьи». Тэхен посмотрел на брата, чей взгляд снова и снова возвращался к сияющему лицу Чимина. «Ты думаешь, что ты охотник, Чонгук. Но ты уже заворожен своей добычей. Ты хочешь отравить его почву, но сам не заметишь, как начнешь дышать его кислородом. И когда придет время наносить удар... ты сломаешься первым. Потому что разрушить Чимина — значит убить ту часть себя, которая начала оживать рядом с ним». — Господин Чон? — голос Чимина вывел Чонгука из оцепенения. — Вы так смотрите… Я сказал что-то не то? — Нет, — Чонгук быстро взял себя в руки, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — Напротив. Вы говорите очень… вдохновляюще. Я бы хотел увидеть ваши работы. Возможно, завтра? Соа едва заметно победно улыбнулась в свой бокал. Капкан захлопнулся. Чимин радостно кивнул, не подозревая, что приглашает в свою святая святых того, кто пришел его уничтожить. После того как ужин подошел к концу, и Чимин, светясь от счастья, ушел провожать Тэхена к выходу, Соа жестом пригласила Чонгука в свой кабинет. Здесь, вдали от родительских глаз и солнечной ауры брата, воздух снова стал тяжелым и деловым. Соа закрыла дверь на замок и обернулась к Чонгуку. Она заметила ту секундную заминку за столом, тот взгляд, которым он провожал Чимина. — Вы слишком долго на него смотрели, господин Чон, — начала она, проходя к бару и наливая два бокала виски. — Мой брат... он обладает странным даром. Он как сирена: притягивает к себе, сам того не осознавая. Его чистота — это самый сильный яд для таких, как мы. Она протянула бокал Чонгуку, внимательно следя за его реакцией. — Берегитесь, Чонгук. Не влюбитесь в него. Чимин чертовски соблазнителен в своей искренности. Многие альфы пытались добиться его расположения, многие теряли голову, забывая о бизнесе и чести. Не станьте еще одним в списке его «жертв», которые так и не смогли его сломать. Чонгук принял бокал, его пальцы коснулись холодного стекла. Он усмехнулся — коротко, сухо и почти зло. — Вы плохо меня знаете, Соа, — его голос резанул тишину кабинета. — Я не «многие альфы». И я не приехал сюда за романтикой. У меня есть четкий план, и чувства в него не входят. Он сделал глоток, глядя в окно на ночной город, который скоро должен был пасть к его ногам. — К тому же, — добавил он, и в его голосе проскользнула ледяная нотка, — во Франции меня ждет Винтер. Соа замерла с бокалом у губ. Она медленно опустила его, прищурившись. — Винтер? Я не знала, что вы женаты, господин Чон. В ваших документах этого не было. — Официально — еще нет, — отрезал Чонгук, поправляя манжету рубашки. — Но наши семьи давно всё решили. Мы обручены. Как только я завершу здесь всё, что наметил, как только месть будет свершена и ваша семья поймет цену своих старых грехов — я вернусь в Париж и завершу этот союз. Винтер — женщина моего круга. Она понимает силу и власть. А Чимин... Чимин лишь средство достижения цели. Красивый эскиз, который я сожгу, когда закончу картину. Соа удовлетворенно кивнула. Это было именно то, что ей нужно было услышать. Холодный расчет, никакой жалости. — Хорошо. Тогда не затягивайте, — она подошла ближе, понизив голос. — Завтра он ждет вас в своей мастерской. Это самое сокровенное место для него. Там он наиболее открыт и беззащитен. Ударьте именно туда. Заставьте его поверить, что он — ваше единственное вдохновение. А когда он полностью растворится в вас... напомните ему о своей невесте. Это разрушит его лучше любого финансового краха. Чонгук ничего не ответил. Он лишь допил виски одним глотком. Но где-то в глубине сознания, вопреки всем его словам о Винтер и мести, всё еще стоял образ Чимина, смеющегося над строением человеческого сердца. — Завтра в десять я буду у него, — сухо бросил Чонгук и вышел из кабинета, не оглядываясь.

***

Кабинет Чонгука в пентхаусе напоминал штаб-квартиру полководца перед решающим сражением. На широком дубовом столе в шахматном порядке лежали фотографии: Чимин в балетном классе, Чимин, выходящий из университета с кипами медицинских справочников, Чимин, смеющийся в окружении друзей. Чонгук рассматривал их с дотошностью ювелира, ищущего трещину в бриллианте. Дверь с тихим щелчком открылась. Тэхен вошел внутрь, даже не взглянув на роскошный вид ночного города за окном. Он подошел к столу и брезгливо отодвинул пальцем один из снимков, на котором Чимин бережно держал в руках бездомного котенка у входа в клинику. — Ты серьезно собираешься это сделать? — голос Тэхена звучал непривычно глухо. — Посмотри на него, Чонгук. Чонгук даже не поднял головы. Его взгляд был прикован к фотографии, где солнечный свет запутывался в светлых волосах омеги. — Мой план безупречен, Тэхен. Соа дала мне ключи от всех дверей. Завтра я войду в его мастерскую, а через месяц он будет смотреть мне в рот, забыв про свои краски и скальпели. А когда он будет на пике своего обожания — я обрушу на него правду о том, кто я и зачем здесь. Это добьет его отца быстрее, чем любая судебная тяжба. Тэхен горько усмехнулся и покачал головой. — Ты ищешь виноватых не там. Чимин... он же святой. Он единственный в этой семье, кто искренне любит даже ту змею, которую называет сестрой. Ты видел, как он смотрел на неё за ужином? С такой надеждой, будто ждал крупицы тепла. Он не виноват в том, что случилось с нашей матерью. Он тогда еще даже не родился. Чонгук резко вскинул взгляд. В его глазах вспыхнуло опасное пламя. — Его кровь — это их кровь. Его счастье оплачено нашими слезами. Этого достаточно. — А Соа? — Тэхен подошел вплотную к брату. — Она ведь дура, Чонгук. Несчастная, закомплексованная дура. Из-за каких-то детских обид, из-за того, что папочка лишний раз не похвалил её за отчет, она готова скормить родного брата волкам. Она думает, что уничтожает его, а на самом деле она выжигает саму себя. Ты правда хочешь строить свою империю на союзе с такой женщиной? Чонгук молчал. Он коснулся пальцем края фотографии Чимина. — Мне плевать на мотивы Соа. Она — инструмент. Она сама выбрала этот путь. — Нет, Чон, — Тэхен развернулся, направляясь к выходу. — Инструмент здесь — ты. Она использует твою жажду мести, чтобы избавиться от конкурента на родительскую любовь. Но берегись. Ты так долго смотрел на эти фото, что начал запоминать глубину его глаз. Чимин слишком чистый. А грязь, которую ты привез из Франции, прилипает только к тем, в ком она уже есть. Ты уверен, что не сломаешься сам, когда увидишь, как этот свет в его глазах гаснет из-за тебя? Дверь закрылась, оставив Чонгука в тишине. Он посмотрел на кольцо, лежащее в ящике стола — символ его обязательств перед Винтер и старым миром. Затем снова перевел взгляд на улыбающееся лицо Чимина на фото. — Я не сломаюсь, — прошептал он самому себе, но рука, державшая снимок, едва заметно дрогнула.

***

Утро в мастерской Чимина было наполнено запахом льняного масла и свежесрезанных гиацинтов. Это помещение, пристроенное к родительскому особняку, было залито светом. Чимин суетился, поправляя мольберт, накрытый плотной темной тканью. Его сердце трепетало — он впервые пускал в свое убежище кого-то, кто не был членом семьи. Когда тяжелая дубовая дверь открылась, на пороге появился Чонгук. На нем был строгий черный кашемировый джемпер, который делал его образ еще более закрытым и монументальным. — Доброе утро, господин Чон! — Чимин лучезарно улыбнулся, его щеки слегка порозовели. — Я не ожидал, что вы придете так рано. Чонгук вошел, его взгляд профессионально сканировал пространство, ища слабые места. Он помнил наставления Тэхена и яд Соа, но сейчас у него была своя тактика. Чтобы подчинить такую светлую душу, как Чимин, нельзя было просто давить силой. Нужно было заставить его сопереживать. — Я плохо спал, — негромко произнес Чонгук, останавливаясь у окна. Его голос звучал устало, с едва уловимой ноткой надлома. — В этом городе слишком шумно для тех, кто привык к тишине парижских окраин. Чимин замер, его глаза наполнились сочувствием. Он, как будущий медик, мгновенно считал эту «боль». — Вам одиноко здесь? — тихо спросил омега, подходя ближе. — Переезд — это всегда стресс, а строить империю в одиночку... это, должно быть, очень тяжело. Чонгук горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Одиночество — это цена, которую я плачу за безопасность тех, кто мне дорог. Моя мать всегда говорила, что сильные люди должны страдать молча. Но иногда... иногда даже мне хочется просто посмотреть на что-то красивое, чтобы забыть о цифрах и графиках. Это был идеальный ход. Чимин, чей мир был пропитан любовью, не мог вынести страдания другого. Он импульсивно коснулся локтя Чонгука. — Тогда мой подарок пришелся как раз вовремя. Я рисовал это всю ночь, вспоминая наш вчерашний разговор о медицине и искусстве. Чимин подошел к мольберту и одним плавным движением сорвал ткань. На холсте было изображено сердце. Но не анатомический атлас, а нечто невероятное: человеческое сердце, сплетенное из тончайших золотых нитей и лепестков белых лилий, которые прорастали сквозь сосуды. Оно выглядело живым, пульсирующим и бесконечно хрупким. — Я назвал это «Второе дыхание», — прошептал Чимин. — Я хочу, чтобы вы забрали эту картину в свой офис. Пусть она напоминает вам, что даже в самом холодном бизнесе должно биться что-то живое. Чтобы вы не чувствовали себя так одиноко. Чонгук замер. Он ожидал увидеть пейзаж или свой портрет, но увидел это. Это была не просто картина — это было зеркало его собственной души, которую Чимин пытался «вылечить» своими красками. На мгновение маска холодного мстителя треснула. В горле встал ком. Он почувствовал себя чудовищем, стоящим перед ангелом с занесенным мечом.

***

Офис «Пак Групп» Пока в мастерской Чимин дарил Чонгуку частичку своей души, Соа в главном офисе хладнокровно уничтожала их общее будущее. Она сидела в кабинете отца, пока тот был на совещании. Её руки в тонких перчатках (чтобы не оставить следов) быстро перебирали папки в сейфе. Она нашла то, что искала: конфиденциальные данные о закупках медицинского оборудования, где была допущена крошечная юридическая лазейка. — Прости, папа, — прошептала она, фотографируя документы и мгновенно отправляя их на зашифрованный номер Чонгука. — Ты сам научил меня, что в бизнесе нет места слабости. Ты поставил на меня, как на главу компании, но любишь ты только его. Пришло время уравнять счета. Она знала: как только эти документы попадут в налоговую через подставных лиц Чонгука, репутация её отца будет уничтожена. Компания перейдет в руки Чона, а она, Соа, станет его правой рукой, наконец-то получив власть, о которой мечтала. Она не понимала одного: для Чонгука она была лишь расходным материалом, такой же «ступенькой» на пути к его цели.

***

Чонгук медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев золотой нити на холсте. — Это... слишком дорогой подарок, Чимин, — его голос действительно дрожал, и на этот раз он не играл. — Для вас — нет, — Чимин сделал шаг навстречу, оказавшись в опасной близости от альфы. Его аромат — смесь ванили и антисептика — окутал Чонгука. — Я чувствую, что под вашей броней скрывается кто-то очень добрый. Я хочу помочь вам найти дорогу домой. Чонгук посмотрел в эти искренние глаза и на секунду захотел всё бросить. Рассказать про Соа, про Винтер, про фальшивые документы. Но в его кармане завибрировал телефон — пришло уведомление от Соа с фотографиями документов. Месть началась. Пути назад не было. — Спасибо, Чимин, — Чонгук заставил себя снова надеть маску, хотя она уже сидела не так плотно. — Я никогда не забуду этого жеста.

***

Прошло три месяца — время, за которое империя семьи Пак превратилась в карточный домик, готовый рухнуть от одного щелчка пальцев Чонгука. Двойная жизнь Чонгука Каждый вечер Чонгук возвращался в свой холодный кабинет, где на стене теперь висела та самая картина «Второе дыхание». Он смотрел на золото нитей, а затем открывал ноутбук. Его пальцы, которые днем нежно переплетались с пальцами Чимина в «случайных» касаниях, теперь быстро набирали сообщения для Франции. Чонгук — Винтер: «Моя дорогая, потерпи еще совсем немного. Финальный аккорд близок. Этот город почти мой, и скоро я вернусь, чтобы надеть кольцо на твой палец. Скучаю по нашей жизни в Париже». Отправив сообщение, он доставал из ящика стола фотографию Чимина — ту самую, где он смеется, испачканный в краске. Чонгук убеждал себя, что это трофей. Что он хранит фото врага, чтобы помнить о вкусе победы. Но почему-то каждый раз, когда Чимин присылал ему робкое «Люблю тебя, Чонгук-и, береги себя на работе», сердце альфы пропускало удар, который он яростно списывал на азарт охотника. В доме Паков больше не пахло пионами. Воздух пропитался запахом корвалола и тяжелой тишиной. Отец Чимина постарел на десять лет: скандал с оборудованием и утечка документов уничтожили его репутацию. Акции компании стремительно падали, и только «щедрые инвестиции» господина Чона удерживали их на плаву — иронично, ведь именно Чонгук медленно затягивал петлю. Чимин, видя, как отец целыми днями сидит в кабинете, уставившись в одну точку, сам начал терять свой свет. Его танцевальные репетиции стали реже, а кисти в мастерской засыхали. Единственным спасением для него был Чонгук. — Чонгук-и, папе совсем плохо, — шептал Чимин, прижимаясь к альфе в редкие минуты встреч. — Врачи говорят, это сильный стресс. Если бы не ты и твоя поддержка... я не знаю, как бы мы справились. Ты мой единственный якорь. Чонгук в ответ лишь крепче обнимал его, пряча взгляд. Он чувствовал, как Чимин дрожит в его руках, полностью доверяя свою жизнь человеку, который эту жизнь планомерно разрушал. В офисе компании Соа правила бал. Она была на пике своего торжества. Отец всё чаще передавал ей полномочия, считая её единственной «сильной» опорой. Она наслаждалась каждым моментом краха, не замечая, как превращается в копию тех, кого ненавидела. Тэхен постоянно был рядом с ней. Он помогал ей в делах, координировал слив информации, но его взгляд становился всё более мрачным. Он видел, как Чимин увядает, как его глаза-звезды гаснут, превращаясь в пустые глазницы. — Ты довольна? — спросил Тэхен, когда они остались одни в кабинете Соа. — Твой отец на грани инфаркта, твой брат влюблен в монстра и скоро потеряет всё. Это та «справедливость», о которой ты мечтала в детстве? Соа изящно поправила прическу, глядя в зеркало. — Это реальность, Тэхен. Чимин всегда был слишком слаб для этого мира. Я просто ускоряю неизбежное. Родители поймут, что только я достойна их наследия. — Ты ошибаешься, — холодно ответил Тэхен. — Когда правда выйдет наружу, наследия не останется. Останется только пепел. И ты будешь сидеть на этом пепле в полном одиночестве.

***

Ночной клуб «L’Empire» встретил их гулом басов и неоновым маревом, которое резало глаза после стерильной тишины больничных коридоров. Для Соа это был способ сбросить напряжение последних месяцев, для Чонгука — часть игры, а для Чимина — шаг в неизвестность. — Не бойся, Мини, — прошептала Соа, поправляя свое экстремально короткое платье из черного латекса. Оно сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб и её решимость брать от этой жизни всё. — Тебе нужно хоть раз перестать быть «правильным». Отец в надежных руках, врачи Чонгука — лучшие. Просто живи. Чимин нерешительно кивнул. На нем были узкие кожаные брюки и полупрозрачная шелковая рубашка нежно-кремового цвета, расстегнутая на две верхние пуговицы. Он выглядел невинно, но в этом и заключался его главный соблазн — в контрасте между чистотой взгляда и тем, как мягкая ткань подчеркивала изящество его движений. В вип-ложе Чонгук и Тэхен уже ждали их. Когда Чимин вошел в полумрак ложи, Чонгук на мгновение замер с бокалом в руке. В свете стробоскопов кожа омеги казалась жемчужной, а растерянность в глазах делала его самой желанной добычей в этом зале. — Ты выглядишь... иначе, — голос Чонгука прозвучал хрипло, перекрывая музыку. Он притянул Чимина к себе за талию, собственническим жестом обозначая территорию перед другими альфами, которые уже начали оборачиваться на юношу. — Мне немного непривычно, — признался Чимин, доверчиво прижимаясь к плечу Чонгука. — Но раз ты здесь, мне не страшно. Тэхен, сидевший в тени с бокалом виски, наблюдал за этой сценой с тяжелым сердцем. Он видел, как Соа уже направилась к барной стойке, ловя на себе восхищенные взгляды, и как Чонгук, вопреки своему плану оставаться холодным «игроком», не может отвести глаз от ключиц Чимина. — Чонгук, — негромко позвал Тэхен, когда Чимин отошел к столику, чтобы рассмотреть меню коктейлей. — Ты помнишь, что Винтер прилетает завтра утром? Её рейс уже в воздухе. Чонгук резко обернулся к брату, и в его глазах на мгновение отразилась ярость. — Я помню всё, Тэхен. Не порть вечер. — Я не порчу, — Тэхен кивнул в сторону Чимина, который в этот момент пробовал свой первый в жизни яркий коктейль и забавно морщил носик. — Просто завтра этот «вайб соблазна», как ты его называешь, превратится в вайб катастрофы. Ты готов увидеть, как он сломается прямо здесь, под этими огнями? Алкоголь и ритмичная музыка сделали свое дело. Соа, подгоняемая жаждой забыться, танцевала в самом центре, окруженная вниманием, которое она так долго пыталась заслужить у родителей, а теперь получала от незнакомцев. Чимин, ведомый Чонгуком, тоже оказался на танцполе. Он был профессиональным танцором, но балет — это дисциплина, а здесь была свобода. Поддавшись ритму, он начал двигаться так, как подсказывало тело. Его пластика была плавной, почти кошачьей. Он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, и не видел, как Чонгук сжимает кулаки, борясь с желанием закрыть его от всех, увести и спрятать. В этот момент Чонгук осознал страшную вещь: он так увлекся ролью влюбленного альфы, что перестал отличать игру от реальности. Ему было плевать на Винтер, плевать на месть. Но телефон в кармане завибрировал — сообщение от секретаря: «Машина для встречи госпожи Винтер в аэропорту подана». Музыка в «L’Empire» сменилась на вязкий, тяжелый бит. Чимин, закрыв глаза, полностью растворился в ритме. Его движения были настолько отточенными и в то же время естественными, что люди вокруг невольно расступились, образуя круг. В центре этого неонового безумия он выглядел как прекрасное божество, сошедшее с полотна. Тэмин, альфа из элитной танцевальной тусовки города, давно наблюдал за этим «ангелом». Он не привык отступать. Двигаясь в такт, он плавно вошел в круг и, улучив момент, собственнически притянул Чимина к себе за талию со спины. — Какой сладкий улов сегодня... — прошептал Тэмин прямо в ухо вздрогнувшему омеге. — Ты танцуешь так, будто просишь, чтобы тебя приручили. Пойдем со мной, малыш? Чимин замер, его тело сковал страх. Он не привык к такой грубости, его мир всегда был наполнен нежностью. В это время Чонгук стоял чуть поодаль, в тени ложи. Он хмурился, быстро набирая сообщение водителю: «Отвези Винтер в президентский люкс. Цветы, шампанское — всё по списку. Я буду позже». Он нажал «отправить» и поднял взгляд на танцпол. Кровь мгновенно ударила в голову. Вид чужих рук на талии Чимина, того самого Чимина, которого он три месяца методично приручал к себе, подействовал как детонатор. В этот момент Чонгук забыл про контракт, про месть, про Винтер и даже про Соа. В нем проснулся зверь, чей трофей посмели тронуть. Чонгук преодолел расстояние до круга в три широких шага. Он не стал разговаривать. Схватив Тэмина за плечо, он с силой развернул его и нанес сокрушительный удар в челюсть. — Убери. Свои. Поганые. Руки. — каждое слово Чонгук выплевывал с такой ненавистью, что окружающие в ужасе отпрянули. Тэмин отлетел на столик, разбивая стаканы, но Чонгук уже заносил вторую руку. Он выглядел безумным. — Чонгук, хватит! Ты его убьешь! — Тэхен вовремя оказался рядом, повиснув на руке брата и пытаясь оттащить его от окровавленного Тэмина. — Очнись! На нас все смотрят! Чимин стоял посреди танцпола, прижав руки к груди. Его зрачки были расширены от ужаса. Он никогда не видел Чонгука таким — жестоким, пугающим, с перекошенным от ярости лицом. Это был не его «добрый Чонгук-и», это был незнакомец. — Ч-чонгук... — прошептал он, пятясь назад. Чонгук резко обернулся. Тяжело дыша, он схватил Чимина за запястье так сильно, что на нежной коже мгновенно начал проступать след. — Мы уходим. Сейчас же, — прорычал он. — Мне больно! Отпусти! — вскрикнул Чимин, но альфа даже не обернулся. Он буквально потащил омегу через весь клуб, расталкивая толпу. Соа, видевшая всё это от барной стойки, лишь ухмыльнулась и допила свой коктейль. Она видела, как план Чонгука дает трещину: его гнев был слишком настоящим для простого «игрока». Чонгук швырнул Чимина на заднее сиденье своего автомобиля и захлопнул дверь. Заблокировав замки, он сел на водительское место и с силой ударил по рулю. — Ты... ты ударил его, — всхлипнул Чимин, вжимаясь в дверцу. — Зачем? Он просто... — Он трогал то, что принадлежит мне! — Чонгук резко повернулся к нему, его глаза в темноте салона горели красным отблеском фар. — Ты мой, Чимин. Запомни это. Ни один альфа в этом городе не имеет права даже смотреть в твою сторону. — Я не вещь, Чонгук! Что с тобой сегодня? — Чимин плакал, не узнавая своего возлюбленного. Чонгук молчал, его руки до белизны сжимали руль. Он понимал, что сорвался. Что завтра Винтер спросит, почему он не встретил её в аэропорту. Но сейчас, глядя на заплаканного, напуганного Чимина, он чувствовал только одно: он готов сжечь этот город дотла, лишь бы этот омега смотрел только на него. Даже если этот взгляд скоро будет полон ненависти.

***

Машина на бешеной скорости неслась прочь от города. Чимин, сжавшись в комок на заднем сиденье, дрожащими руками пытался вытереть слезы. Он не узнавал дорогу — это не был путь к их особняку. Вокруг сгущался густой лес, и вскоре в свете фар показался массивный загородный дом из темного дерева и камня. Об этом месте не знала даже Соа. Чонгук заглушил мотор и, не говоря ни слова, вытащил Чимина из машины. — Чонгук, отпусти! Мне страшно! — кричал Чимин, спотыкаясь о порог. Как только дверь дома захлопнулась, Чонгука окончательно накрыло. Он смахнул со стола в прихожей дорогую вазу — та вдребезги разлетелась о каменный пол. Следом полетела антикварная лампа. Грохот бьющегося стекла заполнял пустое пространство дома, отражая хаос в душе альфы. — Ты... ты стоял там и позволял ему! — прорычал Чонгук, надвигаясь на Чимина. — Ты улыбался, ты танцевал для всех них! Ты хоть понимаешь, что этот ублюдок посмел коснуться моей собственности?! — Я не твоя собственность! — выкрикнул Чимин, забиваясь в угол. — Ты ведешь себя как безумец! Что с тобой случилось? Где тот Чонгук, которого я полюбил? Чонгук резко сократил расстояние между ними и ударил ладонью в стену прямо над головой омеги. Его дыхание было тяжелым, опаляющим. — Тот Чонгук был слишком мягким, — прошептал он, и в следующее мгновение его губы грубо, почти болезненно накрыли губы Чимина. Это не был поцелуй любви. Это было клеймо. Страстный, отчаянный и пугающе властный поцелуй, в котором смешались вкус соли от слез Чимина и ярость альфы. Чонгук целовал его так, будто хотел выпить весь кислород, подчинить себе каждую клетку этого хрупкого тела, чтобы стереть даже память о прикосновении того другого альфы в клубе. Чимин, задыхаясь от напора, из последних сил уперся ладонями в широкую грудь Чонгука и с силой оттолкнул его. — Остановись! — вскрикнул он, вытирая губы тыльной стороной руки. Его голос дрожал от обиды. — Ты не в себе, Чонгук! Ты пугаешь меня... Я не узнаю тебя. Посмотри, что ты делаешь! Ты просто разрушаешь всё! Чонгук замер, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты до белизны суставов. В тусклом свете прихожей он смотрел на испуганного, дрожащего Чимина, и на мгновение в его глазах промелькнуло осознание того, какую бездну он только что разверз между ними. Но в кармане пиджака снова завибрировал телефон. Пять пропущенных от Винтер.

***

Ночной город пролетал мимо смазанными огнями. Чонгук выжимал из двигателя максимум, пытаясь заглушить в ушах звук голоса Чимина. Его губы все еще горели от того грубого поцелуя, а перед глазами стоял испуганный взгляд омеги, запертого в загородном доме. «Это просто игра. Это просто часть плана», — твердил он себе, паркуя машину у отеля. В президентском люксе его ждала Винтер. Она была воплощением парижского шика и порочной элегантности: шелковое белье, чулки и аромат духов, который Чонгук знал годами. Она сразу прильнула к нему, обвивая шею тонкими руками. — Я так скучала, Чонгук-и... — прошептала она, впиваясь в его губы влажным, уверенным поцелуем. На мгновение Чонгук замер. Его тело предательски не отозвалось. В голове вспыхнул образ Чимина — того, как он робко отвечал на ласки, как пах ванилью и чистотой. Эти губы были другими — искусными, холодными, чужими. Чонгук хотел отстраниться, но вовремя вспомнил, ради чего он здесь. Месть. Семья Пак должна быть уничтожена. А Винтер — его законный трофей в той, старой жизни. Он резко перехватил её за талию, сминая шелк белья. С глухим рыком он повалил её на кровать, срывая с себя одежду с корнем. Ему нужно было забыться. Нужно было вытравить из памяти мягкость Чимина чем-то жестким и прямолинейным. В комнате воцарился хаос движений. Чонгук брал её грубо, почти механически, вкладывая в каждое движение всю ту ярость, что кипела в нем после клуба. — Ах... Чонгук... почему ты такой ненасытный сегодня? — стонала Винтер, выгибаясь под ним. Её крики заполняли комнату, она царапала его спину, не понимая, что альфа сейчас не с ней. Чонгук молчал. Он не произнес ни слова любви, ни стона удовольствия. Он просто вколачивал себя в неё, закрыв глаза. Перед внутренним взором стояли лица: плачущий отец Чимина, торжествующая Соа и... золотое сердце на холсте. «Я завершу это», — думал он, ускоряя темп. — «Я разрушу их всех. Я не позволю какому-то девятнадцатилетнему мальчишке сломать мой план». Каждый толчок был как удар молота по фундаменту семьи Пак. Он использовал Винтер как щит, пытаясь закрыться от того чувства, которое пустило корни в его сердце в той пыльной мастерской. Он докажет себе, что он всё еще тот самый расчетливый Чон Чонгук, приехавший из Франции за кровью. Когда всё закончилось, он откинулся на подушки, тяжело дыша и глядя в потолок. Винтер, тяжело дыша, прижалась к его груди, а Чонгук чувствовал лишь пустоту. Громкие стоны Винтер еще стояли в ушах, но в душе была мертвая тишина.

***

Чимин сидел на полу в темной гостиной, обняв колени. Он слышал, как за окном шумит лес. Ему было холодно и невыносимо больно — не физически, а где-то глубоко внутри. Он посмотрел на свои руки, которые всё еще дрожали. Он не знал, что в этот момент человек, которому он отдал свое сердце, находится в объятиях другой. Но он чувствовал — что-то безвозвратно сломалось. В ту ночь «солнечный мальчик» начал понимать, что мир — это не мастерская художника, а холодная камера, ключи от которой он сам отдал врагу.

***

Тишину загородного дома разорвал резкий звонок. Чонгук, еще хранящий на коже холодный аромат духов Винтер, ответил, едва взглянув на экран. — Всё кончено, Чонгук, — голос Соа в трубке дрожал от плохо скрываемого торжества и лихорадочного возбуждения. — Отец узнал. Он увидел документы о банкротстве и передаче активов твоей компании. У него случился обширный инфаркт прямо в кабинете. Его везут в реанимацию, врачи не дают гарантий. Мы победили. Чонгук замер на секунду, а затем его лицо исказилось в хищном, пугающем оскале. Он улыбнулся «на все зубы» — это была улыбка зверя, который наконец настиг добычу, ускользавшую годами. — Месть свершилась, — прошептал он сам себе. — Мама, ты видишь? Они потеряли всё.

***

В это время в загородном доме Чимин, метавшийся по запертой комнате, услышал звук работающего телевизора в холле. Диктор холодным голосом вещал: «Срочные новости: глава корпорации "Пак Групп" экстренно госпитализирован после официального заявления о банкротстве компании...» Мир Чимина рухнул. Перед глазами поплыли картинки из детства: вот он, маленький, упал и сильно расцарапал коленку, а отец, бросив все дела, подхватил его на руки. «Мой маленький принц не должен страдать», — шептал папа, бережно целуя царапину и неся его в дом, будто величайшую ценность. — Папа... нет... — Чимин закричал от невыносимой боли в груди. Адреналин и отчаяние придали ему сил. Он схватил тяжелую бронзовую статуэтку и с безумной силой начал бить в замок дубовой двери. Раз за разом, игнорируя боль в содранных руках. С хрустом дерево поддалось. Чимин выскочил на улицу, в холодный утренний туман, и побежал к трассе, захлебываясь слезами и зовя отца. Он бежал по обочине, пока ноги не начали подкашиваться. Вдруг рядом резко затормозил роскошный автомобиль. Стекло опустилось, и Чимин увидел господина Ли — давнего партнера и друга отца, который всегда был в тени. — Чимин? Мальчик мой, что ты тут делаешь в таком виде? — мужчина выскочил из машины, подхватывая дрожащего омегу. — В больницу... умоляю... мой папа... — рыдал Чимин. Господин Ли усадил его в салон, приказав водителю гнать в реанимацию. Посмотрев на измученного юношу, он тяжело вздохнул: — Чимин, послушай меня внимательно. Твой отец уничтожен. И сделал это Чон Чонгук — человек, которого ты впустил в свою жизнь. Он не собирался спасать вас, он пришел за кровью. Репутацию твоего отца еще можно восстановить, я могу перекрыть все его долги и очистить имя семьи... но только при одном условии. Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Условие? Какое? — Ты выйдешь замуж за моего сына Хисына. Он любит тебя с самого детства, Чимин. Он будет носить тебя на руках так же, как твой отец. — Но... у меня есть альфа... Чонгук... он любит меня... — прошептал Чимин, всё еще цепляясь за осколки своей иллюзии. Господин Ли горько усмехнулся: — Твой альфа сейчас празднует победу в объятиях своей французской невесты Винтер. Ты был для него лишь инструментом мести, Чимин. Он никогда не женится на тебе. А Хисын спасет и тебя, и твоего отца. Выбирай: честь семьи и жизнь папы или верность тому, кто тебя предал. Чимин закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. В этот момент машина затормозила у входа в больницу, где его отец боролся за жизнь. Чимин сидел на заднем сиденье машины господина Ли, вцепившись пальцами в обивку. Его колотило. Слова о предательстве Чонгука казались каким-то сюрреалистичным кошмаром, шумом помех в радиоэфире. — Нет... это ложь, — шептал Чимин, качая говорой. — Чонгук любит меня. Он не мог... За что ему мстить? Я ничего ему не сделал. Мы ничего ему не сделали! Он дрожащими руками выхватил телефон и начал набирать номер Чонгука. Раз, другой, десятый. «Абонент временно недоступен». Чимин срывался на крик, оставляя голосовые сообщения, умоляя приехать, объяснить, спасти. Но экран оставался черным и холодным. — Видишь, Чимин? — тихо произнес господин Ли, глядя в зеркало заднего вида. — Тишина — это тоже ответ. В больнице пахло озоном и смертью. Чимин бежал по кафелю, пока не увидел маму. Она сидела на банкетке, постаревшая на десятилетие за одну ночь. Чимин рухнул в её объятия, пряча лицо на её плече. — Мама... папа... он же поправится? — всхлипывал он. — Всё будет хорошо, Мини. Врачи делают всё возможное, — шептала она, хотя её собственные руки дрожали. Чимин просидел в этом коридоре сутки. Он не ел, не пил и почти не дышал, вздрагивая от каждого звука открывающейся двери реанимации. Каждые пять минут он проверял телефон. И вот, наконец, пришло уведомление. Сердце Чимина подпрыгнуло к горлу, но это было не личное сообщение. Это был краткий пресс-релиз компании Чонгука: «Господин Чон Чонгук срочно вылетел во Францию для завершения сделки и подготовки к семейному торжеству». Чимин прочитал это дважды. Затем трижды. Горький, надрывный смех вырвался из его груди, пугая прохожих медсестер. — «Для дел»... — прошептал он, глядя в пустоту. — В самую тяжелую минуту моей жизни ты просто улетел в свою Францию. Сказка о «добром Чонгуке» рассыпалась в прах, оставляя после себя только едкую гарь разочарования. Ноги Чимина окончательно ослабли, и он сполз по стене прямо на холодный пол коридора. В этот момент перед ним остановились начищенные туфли. — Чимин-а... — негромкий, бархатный голос заставил его поднять голову. Это был Хисын. Он не выглядел как хищник или делец. В его глазах была только бесконечная, тихая печаль и забота. Он медленно опустился на корточки перед Чимином и протянул ему руку — не требуя, а предлагая опору. — Вставай. Ты не должен сидеть на холодном, — Хисын осторожно взял его за ладонь. — Твой отец борется там, за дверью. Если ты сейчас сломаешься, кто встретит его, когда он очнется? Чимин посмотрел на него сквозь пелену слез. Хисын был тем самым другом детства, который всегда приносил ему пластыри, когда тот сбивал коленки. — Хисын... он бросил меня, — одними губами произнес Чимин. — Я знаю, — Хисын бережно помог ему подняться, придерживая за талию, чтобы омега не упал. — Но я здесь. И я никуда не улечу. Мой отец прав — я люблю тебя с тех пор, как мы научились ходить. Я не прошу тебя любить меня в ответ прямо сейчас. Просто позволь мне спасти твою семью. Позволь мне стать твоим щитом, пока ты снова не научишься улыбаться. Чимин оглянулся на дверь реанимации, затем на пустой экран телефона, где всё еще висел профиль Чонгука, и, закрыв глаза, бессильно прислонился к плечу Хисына.

***

Париж встретил Чонгука серым небом и холодным дождем, который, казалось, пропитал его до самых костей. Он сидел в роскошном кабинете своего отца, окруженный антиквариатом и запахом дорогого табака, но перед глазами всё еще стояло перепуганное лицо Чимина в том загородном доме. Победа, к которой он шел долгие годы, на вкус оказалась как пепел. Он открыл ноутбук и замер. Заголовки корейских и мировых СМИ пестрели фотографиями: «Слияние империй: Сын господина Ли, Хисын, объявил о помолвке с Пак Чимином. Спасение Пак Групп?» На фото Хисын бережно обнимал Чимина за плечи у входа в больницу. Чимин выглядел бледным, исхудавшим, но он позволял этому альфе быть рядом. Дверь кабинета открылась, и вошел старший Чон. Его лицо светилось гордостью. Он подошел к сыну и тяжело опустил руку ему на плечо. — Ты превзошел все мои ожидания, Чонгук. Пак раздавлен, его имя смешано с грязью. Ты выполнил свой долг перед памятью матери на все сто процентов. Теперь ты свободен. Винтер и её семья уже готовят торжество в Версале. Ты заслужил этот отдых и эту женщину. Чонгук молчал, не отрывая взгляда от фотографии, где пальцы Хисына касались руки Чимина. Внутри него закипала не просто ярость — это была первобытная ревность, смешанная с осознанием того, что его «инструмент» ускользает к другому. — Еще рано праздновать, отец, — голос Чонгука был тихим, но в нем звенела сталь. — О чем ты? Они банкроты! — удивился старший Чон. — Пак еще жив. А пока он дышит, и пока его сын стоит рядом с этим Ли — победа не окончательна. Они пытаются вылезти из петли, которую я затянул. Я не позволю им спастись через этот брак. — Чонгук, ты бредишь, — нахмурился отец. — Оставь их. Пусть доживают свои дни в нищете. У тебя здесь Винтер, у тебя здесь будущее! Чонгук резко встал, захлопывая ноутбук. — Мое будущее там, где я решу. Я возвращаюсь. Сейчас же.

***

Винтер застала его, когда он в спешке бросал вещи в чемодан. — Куда ты, Чонгук-и? Мы же собирались завтра выбирать кольца! — её голос дрожал от возмущения. Чонгук даже не обернулся. Он пах алкоголем и сигаретами, а в глазах была та самая тьма, которая пугала даже его брата Тэхена. — Кольца подождут, Винтер. У меня остались незаконченные дела. Одно маленькое золото, которое решило, что может принадлежать кому-то другому. Он вылетел первым же рейсом. Всю дорогу он не спал, сжимая в руке телефон. Он видел сотни сообщений от Чимина, отправленных неделю назад. «Пожалуйста, приедь», «Мне страшно», «Я люблю тебя». Он удалял их одно за другим, пока не дошел до последнего, отправленного сегодня утром: Чимин: «Ты был прав, Чонгук. Месть — это искусство. Спасибо за урок. Я выхожу замуж за Хисына в это воскресенье. Прощай». Чонгук сжал телефон так, что экран треснул. — Ты не выйдешь за него, Чимин, — прорычал он в пустоту салона первого класса. — Я еще не разрешил тебе меня ненавидеть. Чимин сидел в палате отца. Тот наконец открыл глаза и слабо сжал руку сына. — Мини... — прошептал он. — Прости... я не смог тебя защитить... — Тсс, папа, — Чимин поцеловал его сухую ладонь. — Всё хорошо. Хисын нам поможет. Репутация будет восстановлена. Завтра я подпишу брачный контракт. В этот момент за дверью палаты послышался шум. Тэхен, который всё это время тайно следил за состоянием Чимина, вошел внутрь. — Он вернулся, Чимин. Чонгук в городе. И он едет сюда. Чимин даже не вздрогнул. Его сердце, казалось, превратилось в тот самый холодный камень, из которого Чонгук строил свою империю. — Пусть едет, — безэмоционально ответил омега. — Хисын уже здесь. И на этот раз я не позволю Чонгуку разрушить то, что мне дорого.

***

Двери ВИП-отделения с грохотом распахнулись. Чонгук ворвался в палату именно в тот момент, когда Чимин занес ручку над последней страницей брачного контракта. В воздухе повисла звенящая тишина. — Не смей, Чимин! — голос Чонгука сорвался на хрип. Он выглядел измотанным, с покрасневшими глазами, но в них горел огонь, который заставил Хисына инстинктивно напрячься. Чонгук швырнул на стол перед Чимином тяжелую кожаную папку. — Это всё ложь! — выкрикнул он, переводя взгляд с Чимина на господина Ли. — Чимин, посмотри на меня! Ты думаешь, они спасают тебя? Они тебя покупают! Весь этот спектакль с банкротством — это шантаж семьи Ли. Они специально подделали отчеты, чтобы загнать твоего отца в угол и заставить тебя пойти на эту сделку. Им нужна не компания, им нужен ты, как трофей! Чимин замер, его рука дрожала. — Но... Соа сказала... СМИ писали... — прошептал он, глядя на Чонгука с недоверием и болью. — Соа обманули так же, как и тебя! — Чонгук подошел ближе, его голос стал непривычно мягким, полным отчаяния. — Я улетел во Францию не праздновать. Я неделю не спал, поднимая все свои связи, чтобы выкупить долги твоего отца у подставных фирм Ли. Вот документы, Чимин. Ваша семья не банкроты. Вы свободны. Тебе не нужно приносить себя в жертву. Чонгук сделал шаг и взял лицо Чимина в свои ладони. Его большие пальцы бережно стерли слезы с щек омеги. — Я люблю тебя. Я страдал каждую секунду в этом Париже, зная, что ты здесь один с этими стервятниками. Я не мстил тебе, Чимин. Ты — единственное, что в моей жизни по-настоящему ценно. — Хватит этой дешевой драмы! — Хисын вскочил, его лицо исказилось от ярости. Он грубо схватил Чимина за локоть, пытаясь оттащить его от Чонгука. — Чимин, не слушай этого лжеца! Он просто хочет закончить то, что начал! Ты мой по контракту! Хисын с силой потянул Чимина к себе, заставляя того вскрикнуть от боли в запястье. В ту же секунду кулак Чонгука врезался Хисыну прямо в переносицу. Раздался отчетливый хруст. Хисын отлетел к стене, зажимая лицо руками, из-под которых мгновенно хлынула кровь. — Чимин — не товар. Он не продается, — прорычал Чонгук, закрывая омегу своей спиной. Его взгляд был направлен на господина Ли, который застыл в кресле. — Если вы еще раз коснетесь его или его семьи, я сотру вашу фамилию с лица земли. Чонгук обернулся к Чимину и, не дожидаясь ответа, подхватил его на руки, как когда-то отец носил его в детстве. — Пойдем домой, Мини. Теперь всё действительно будет хорошо. Чимин, окончательно запутавшись в том, где правда, а где ложь, просто уткнулся носом в шею Чонгука. Он почувствовал знакомый запах — но на этот раз к нему примешивался запах холодного парижского дождя и бесконечной усталости человека, который, кажется, действительно прошел через ад, чтобы вернуться за ним.

***

Тишина загородного дома теперь не пугала — она обволакивала их, отсекая весь мир с его интригами, больницами и предательствами. Чонгук бережно донес Чимина до спальни и опустил на край широкой кровати. Как только стопы омеги коснулись ворсистого ковра, Чонгук, не раздумывая, опустился перед ним на колени. Он уткнулся лицом в ладони Чимина, и его плечи мелко задрожали. Тот самый властный и холодный альфа сейчас выглядел как человек, который только что чудом выбрался из эпицентра катастрофы. — Я сходил с ума, Чимин-а... — голос Чонгука звучал глухо, надломленно. — Каждая минута в Париже без тебя была адом. Я видел твое лицо в каждом отражении, я слышал твой голос... Я боялся, что опоздаю. Что этот подонок коснется тебя. Он начал целовать каждый пальчик на руках Чимина, прижимая их к своим губам с таким благоговением, будто это были величайшие святыни. — Ты — мой смысл. Единственное, ради чего я вообще хочу дышать. Чимин смотрел на него сверху вниз, и его сердце, еще недавно скованное льдом обиды, окончательно оттаяло. Он потянулся вперед, обхватывая лицо Чонгука ладонями, и вовлек его в поцелуй. Это было горько от слез, которые теперь катились из глаз обоих, но в этом жесте было прощение, которое не требовало слов. — Прости меня... — всхлипнул Чимин, отрываясь от его губ. — Прости, что я усомнился, что поверил им... Я думал, ты действительно использовал меня для мести. Чонгук мягко стер слезы с его щек, целуя в кончик носа. — Ты не виноват, маленький мой. Это я позволил им подобраться к тебе. Я никогда больше не оставлю тебя одного, клянусь. Его руки, теперь уверенные и горячие, начали медленно расстегивать пуговицы на рубашке Чимина. Одежда падала на пол, оставляя их вдвоем в полумраке комнаты. Когда они оба остались обнаженными, кожа к коже, Чимин вдруг замер, густо покраснев до самых кончиков ушей. — Чонгук... — прошептал он, опуская взгляд. — Я... я никогда раньше этого не делал. Я девственник. Чонгук замер на мгновение, и на его губах появилась нежная, почти торжествующая улыбка. Он притянул Чимина к себе, вдыхая его родной аромат ванили. — Слава богу, я успел, — выдохнул он в самые губы омеги. — Иначе бы Хисын попытался забрать это у меня. Но ты мой, Чимин. От кончиков пальцев до самой души. Я буду очень нежным, обещаю. Ты — мое сокровище, и сегодня я покажу тебе, как сильно я тебя ценю. Ночь в загородном доме наполнилась звуками, которые окончательно стерли холод прошлых недель. Чонгук был предельно осторожен, его движения дышали непривычным для него трепетом. Когда он впервые вошел в Чимина, омега всхлипнул, вцепившись пальцами в его плечи. — Чонгук... больно... он слишком большой... — шептал Чимин, и слезы градом катились по его щекам. Чонгук замер, покрывая его лицо, шею и ключицы короткими, успокаивающими поцелуями. Он шептал слова любви, дожидаясь, пока тело Чимина примет его, пока мышцы расслабятся под напором страсти. Он не торопился, наслаждаясь каждым мгновением этой близости, о которой мечтал все месяцы их «игры». Спустя час мучительное напряжение сменилось иным чувством. Чимин начал двигаться навстречу, его плач перешел в прерывистые, высокие стоны. На белоснежных простынях расплылись несколько алых капель — неоспоримое доказательство того, что Чонгук стал его первым и единственным мужчиной. Этот вид вызвал в альфе первобытный восторг и еще большую нежность. — Мой... только мой, Чимин-а, — рычал Чонгук, входя глубже и увереннее. Чимин выгибался в его руках, запрокидывая голову. Его стоны становились всё громче, заполняя спальню. В порыве наслаждения он глубоко вонзил ногти в широкие плечи Чонгука, оставляя на них красные отметины, но альфа лишь крепче прижимал его к себе, стремясь стать с ним единым целым. В этот момент для них не существовало ни мести, ни Парижа, ни врагов — только два тела, сплетенных в акте абсолютного доверия и любви. Когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, Чонгук проснулся первым. Он долго смотрел на спящего Чимина, чье лицо казалось безмятежным впервые за долгое время. На плечах альфы алели царапины — напоминание о страстной ночи. Его телефон, оставленный на тумбочке, вибрировал от десятков сообщений. Соа: «Где Чимин?! Хисын в ярости, он собирается подать в суд за нападение!» Тэхен: «Надеюсь, ты понимаешь, что теперь пути назад нет. Ты выбрал сторону». Винтер: «Я в аэропорту. Где ты, черт возьми?» Чонгук усмехнулся, глядя на экран. Он медленно провел рукой по волосам Чимина, и тот, не просыпаясь, потянулся к теплу его ладони. — Пусть весь мир подождет, — прошептал Чонгук, выключая телефон. — Теперь я буду защищать твой сон, мой принц. Солнечный свет пробивался сквозь тяжелые шторы, рисуя золотистые полосы на обнаженной спине Чимина. Чонгук лежал рядом, подперев голову рукой, и просто смотрел. Он чувствовал первобытное, почти пугающее удовлетворение: красные пятна на простынях и глубокие царапины на его собственных плечах были неоспоримым доказательством того, что отныне Чимин принадлежит ему — телом, душой и каждой каплей крови. Телефон на тумбочке в очередной раз вспыхнул от гневного сообщения Винтер, но Чонгук, не глядя, нажал кнопку выключения. Мир, полный мести и обязательств, перестал существовать. Остался только этот запах ванили и смятые простыни. Глядя на припухшие губы спящего омеги и плавный изгиб его бедер, Чонгук почувствовал, как внизу живота снова начинает разгораться жар. Желание обладать им снова, без свидетелей и рамок, было сильнее здравого смысла. Он медленно придвинулся ближе, накрывая тело Чимина своим. Его горячее дыхание опалило чувствительное ухо омеги. Чонгук не стал будить его поцелуями — он осторожно развел его колени и, подавшись вперед, снова вошел в него одним глубоким, заполняющим движением. — Ах... — Чимин резко выдохнул, его глаза распахнулись, затуманенные остатками сна и мгновенной вспышкой удовольствия. — Чонгук-и... что ты... — Тсс, маленький мой, — прошептал Чонгук, зарываясь пальцами в его спутанные волосы и начиная медленно, тягуче двигаться внутри. — Ты слишком прекрасен, чтобы я мог просто смотреть. — Я... я так устал... — простонал Чимин, пытаясь оттолкнуть его слабеющими руками. — Ты всю ночь меня не отпускал... у меня всё болит... Его голос дрожал, а тело предательски выгибалось навстречу каждому толчку. Несмотря на усталость, Чимин чувствовал, как внутри него снова расцветает та самая сладкая агония, которую мог подарить только этот альфа. — Потерпи, Мини, — Чонгук перехватил его запястья, прижимая их к подушке над головой. Его взгляд был темным, почти одержимым. — Ты не представляешь, как долго я этого ждал. Я хочу чувствовать тебя каждой клеткой, пока ты не забудешь даже собственное имя. Ты — мой первый и последний смысл. Чимин зажмурился, его стоны стали громче, заполняя утреннюю тишину дома. Он понимал, что Чонгук ненасытен, что его любовь граничит с безумием, но в этом плену он чувствовал себя в большей безопасности, чем на свободе.

***

Пока в загородном доме время остановилось, в Сеуле назревал грандиозный скандал. Винтер стояла посреди холла отеля, швыряя телефон в стену. Она уже поняла, что Чонгук не просто «задержался», а сбежал к тому самому омеге, которого обещал уничтожить.

***

После бурной ночи Чонгук проявил почти пугающую нежность. Он бережно отнес Чимина в ванную, сам помыл его расслабленное, ноющее тело, стараясь не причинять лишней боли. Каждое прикосновение сопровождалось тихим шепотом: «Мой ангел... Моя жизнь...» Вернувшись в постель, Чонгук принес Чимину стакан воды и обезболивающее. — Спи, маленький мой. Теперь ты в безопасности, — прошептал альфа, переплетая свои пальцы с его. Чимин, измотанный физически и эмоционально, доверчиво прижался к его груди. На его губах застыла счастливая, сонная улыбка — он верил, что кошмар закончился. Как только дыхание омеги стало ровным и глубоким, взгляд Чонгука мгновенно остыл. Лицо превратилось в непроницаемую маску. Он осторожно высвободил руку, встал и, не оборачиваясь на спящего, включил телефон. Десятки уведомлений посыпались градом. Чонгук быстро оделся и, оставив записку «Скоро буду, отдыхай», вышел из дома.

***

Винтер металась по номеру, как раненая львица. Когда Чонгук вошел, она швырнула в него хрустальный стакан, который вдребезги разлетелся о дверь. — Ты! Ты прибежал к нему по первому зову! — кричала она, задыхаясь от ярости. — Весь город говорит о том, как ты избил Хисына из-за этого никчемного мальчишки! Ты предал меня, Чонгук! Чонгук подошел к ней вплотную и резко перехватил её руки. В его глазах не было и тени той теплоты, которую он дарил Чимину час назад. — Замолчи и слушай, — отрезал он ледяным тоном. — Чимин для меня ничего не значит. Он — лишь ключ к полному уничтожению их семьи. Винтер замерла, недоверчиво глядя на него. — Тогда зачем ты его украл? Зачем спасал от брака? — Чтобы они не спаслись через Ли! — Чонгук хищно усмехнулся. — Если бы он вышел за Хисына, долги были бы погашены. Теперь же они полностью в моих руках. Я готовлю грандиозный финал. Я уничтожу их всех: от отца, который лишится последнего вздоха, до Чимина, который поймет, что его «первый мужчина» был его палачом. Никто не спасется. Он притянул Винтер к себе и властно поцеловал её в губы, закрепляя свои слова. — Только ты — мой смысл и мое будущее. Чимин для меня — пустое место, пыль под ногами. Потерпи еще немного, и ты увидишь их крах. Тэхен стоял в дверях номера, наблюдая за этой сценой с нескрываемым отвращением. Когда Чонгук отстранился от Винтер, Тэхен покачал говорой. — Ты сам не знаешь, чего хочешь, брат, — негромко произнес он. — Ты так запутался в своей лжи, что скоро сам не разберешь, где маска, а где лицо. Ты только что сломал жизнь омеге, который смотрел на тебя как на бога, и пришел сюда клясться в любви той, кого используешь для статуса. Чонгук обернулся, его взгляд был полон предупреждения. — Не лезь не в свое дело, Тэхен. — Мое дело — не видеть, как мой брат превращается в монстра, — Тэхен развернулся, чтобы уйти. — Я ухожу к Соа. Она хотя бы не притворяется святой. Мы достроим этот адский замок вместе, раз уж ты решил сжечь в нем всё живое. Тэхен вышел, оставив Чонгука наедине с его «планом» и Винтер, которая теперь торжествующе улыбалась.

***

Чимин проснулся в пустой постели. Комната всё еще пахла Чонгуком, на тумбочке стоял пустой стакан из-под воды. Он улыбнулся, потирая ноющее плечо, не подозревая, что в этот самый момент человек, которому он отдал свою чистоту, хладнокровно подписывает ему смертный приговор — моральный и финансовый.

***

Прошло два года — срок, который изменил каждого в этой затянувшейся шахматной партии. Чимину исполнился 21 год. За это время он расцвел, превратившись из испуганного юноши в утонченного, уверенного в себе мужчину. Благодаря «поддержке» Чонгука он открыл собственную художественную галерею, где его картины, пропитанные светом и любовью, продавались за баснословные суммы. Он успешно совмещал танцы и последние курсы медицины, веря, что его жизнь — это воплощенная сказка. Для Чимина Чонгук был идеалом. Альфой, который спас его семью, который оберегал его от малейшего сквозняка и каждый вечер возвращался домой с букетом его любимых цветов. Он не знал, что каждый цент в его галерее — это отмытые деньги из активов его же отца, и что «любящий парень» ведет двойную бухгалтерию его жизни. Чонгуку исполнился 31 год. За эти два года маска «игрока» буквально вросла в его лицо, но под ней началось гниение. Он запутался так сильно, что сам перестал понимать, где заканчивается расчет и начинается одержимость. Винтер во Франции рвала и метала. Винтер — Чонгуку: «Два года! Ты кормишь меня обещаниями два года! Эта "игра" затянулась. Либо ты уничтожаешь его сейчас и возвращаешься ко мне, либо я сама прилечу и расскажу твоему маленькому принцу, на чьи деньги куплены его кисти!» Чонгук смотрел на это сообщение, сидя в гостиной своего загородного дома. Он наблюдал, как Чимин в соседней комнате увлеченно набрасывает эскиз, напевая под нос мелодию. В груди Чонгука разливался холодный ужас. Он понимал: план по уничтожению готов. Одно движение — и отец Чимина окончательно разорен, а сам Чимин окажется на улице с клеймом сына преступника. Но в то же время он спрашивал себя: «А как я сам выживу без него?». Без этого смеха по утрам, без запаха ванили на подушке, без того доверия, которым Чимин поил его каждый день, как самым целебным лекарством.

***

Удивительно, но самой большой переменой стали отношения Соа и Тэхена. Те два года назад, когда они впервые переспали в порыве отчаяния и злости на мир, стали для них точкой невозврата. Тэхен, со своей прямотой и скрытой добротой, медленно «вымывал» яд из души Соа. Она перестала гнаться за призраками отцовского одобрения. Под влиянием Тэхена она занялась благотворительностью и реальным управлением остатками семейного бизнеса, делая его честным. Она стала мягче, в её глазах появилось спокойствие, которого не было раньше. — Посмотри на них, — тихо сказала Соа, стоя с Тэхеном на террасе ресторана и наблюдая за проезжающей машиной Чонгука. — Мой брат светится от счастья. А твой... твой брат похож на человека, который несет на плечах горящий дом и делает вид, что ему не жарко. — Чонгук сам выбрал эту ношу, — ответил Тэхен, обнимая Соа за талию. — Он думал, что месть — это финал. А оказалось, что это бесконечный лабиринт. И если он не признается Чимину сейчас, лабиринт его похоронит. В этот вечер Чонгук подошел к Чимину со спины, когда тот заканчивал картину. Он обнял его, зарываясь носом в шею, и почувствовал, как Чимин расслабленно откинулся на его грудь. — Ты сегодня какой-то грустный, Чонгук-и, — прошептал Чимин, накрывая руки альфы своими. — Что-то случилось по работе? — Нет, — солгал Чонгук, закрывая глаза. — Просто... я подумал, что ты слишком хорош для этого мира. «И слишком хорош для меня», — добавил он про себя. Он мягко отстранился, заглядывая в самую глубину зрачков альфы. — Ты слишком много думаешь, Чонгук-и, — прошептал Чимин, обжигая его губы дыханием. — Я всегда буду здесь. С тобой. Ничто нас не разлучит. Он первым подался вперед, накрывая губы Чонгука требовательным, собственническим поцелуем. С небывалой для него смелостью Чимин толкнул альфу на мягкий ковер, прямо среди эскизов и тюбиков с краской. Одежда летела в стороны, и уже через мгновение Чимин, грациозный и уверенный в своей наготе, оседлал бедра Чонгука. Он медленно, с тихим вдохом, насадился на него, заполняя себя до предела. За два года он изучил каждое желание этого мужчины, каждую его слабость. Чимин начал двигаться — быстро, ритмично, с той профессиональной пластикой танцора, которая превращала их близость в эстетическое безумие. — Боже, Чимин... — Чонгук хрипло рассмеялся, подхватывая его за талию и помогая задавать темп. — Ты стал настоящим профи в этом деле. Ты сводишь меня с ума. Стоны Чимина становились громче, отражаясь от высоких потолков мастерской. Он выгибался, откидывая голову назад, пока Чонгук жадно рассматривал его тело — свое главное сокровище, свою самую прекрасную ложь. Когда пик настиг их обоих, Чонгук с силой потянул Чимина на себя, кончая глубоко внутри и впиваясь в его губы таким долгим, сокрушительным поцелуем, будто пытался передать ему всю свою жизнь, все свои невысказанные слова и всю ту боль, которую он скрывал за маской любви.

***

За эти два месяца Чонгук окончательно сжег мосты с прошлым. Он проигнорировал ультиматумы отца и заблокировал все контакты с Винтер. Для него Париж перестал существовать — его вселенная теперь ограничивалась стенами их загородного дома и запахом Чимина. Он по-настоящему забыл о мести, растворившись в том счастье, которое сам себе запрещал годами.

***

Однако пока Чонгук наслаждался идиллией, в аэропорту Инчхон приземлился частный рейс. Винтер вышла из самолета в черных очках, скрывающих ярость в глазах. Она не собиралась сдаваться. Два года ожидания превратились в яд. Она прилетела не возвращать Чонгука — она прилетела уничтожить всё, что ему дорого. У неё в руках был полный пакет документов о махинациях Чонгука против семьи Пак, и она была готова швырнуть их в лицо Чимину в самый неподходящий момент.

***

Чимин в последнее время чувствовал себя странно. Его привычная легкость сменилась тяжелой усталостью, а утренние запахи кофе, которые раньше так любил Чонгук, начали вызывать у него приступы тошноты. — Чимин-а, ты побледнел. Может, вызовем врача? — Чонгук с тревогой заглядывал ему в глаза за завтраком. — Нет, просто... наверное, переутомился в галерее, — улыбался Чимин, хотя внутри всё сжималось от непонятного предчувствия. Когда Чонгук уехал на короткую встречу, Чимин заперся в ванной. Его руки дрожали так сильно, что он едва распечатал упаковку теста, купленного в самой дальней аптеке города. Пять минут ожидания казались вечностью. Две яркие полоски. Чимин осел на край ванны, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Внутри него теплилась жизнь — плод той безумной любви, которую он считал сказкой. Он был напуган и счастлив одновременно. «У нас будет ребенок, Чонгук-и...» — прошептал он, глядя на свое отражение в зеркале. Чимин решил пока ничего не говорить. Он хотел устроить особенный ужин, чтобы сообщить эту новость, не подозревая, что Винтер уже едет к их дому.

***

Счастье Чимина рассыпалось в пыль в ту самую секунду, когда он, светясь от радости и сжимая в кармане тест с двумя полосками, случайно взглянул на экран телевизора в гостиной. В экстренном выпуске новостей журналисты смаковали сенсацию: анонимный источник слил в сеть архивные документы и записи, доказывающие, что крах корпорации «Пак Групп» был спланированной диверсией Чон Чонгука. — Нет... этого не может быть... — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он дрожащими пальцами набрал номер Соа. — Соа... скажи мне, что это ложь. Скажи, что Чонгук не имеет к этому отношения! На том конце провода повисла тяжелая, удушающая тишина. — Чимин... — голос сестры дрожал от боли. — Тэхен признался мне сегодня утром. Это правда. Чонгук приехал из Франции только ради этого. Он использовал нас... Он использовал тебя, чтобы подобраться к отцу. Прости, что не сказала раньше, я сама до последнего не хотела верить. Телефон выпал из рук Чимина. Каждое воспоминание последних двух лет теперь обжигало, как раскаленное железо. Каждое «люблю», каждый нежный поцелуй, каждая ночь — всё это было лишь частью сценария. Он целовал врага. Он доверил свою чистоту и свою жизнь человеку, который методично разрушал его семью. Чимин, не помня себя, выбежал из дома. Он поехал в их старый особняк, к отцу, чувствуя, как внутри него кричит от боли не только он сам, но и маленькая жизнь, о которой Чонгук еще не знал. В этот момент на его телефон пришло сообщение с неизвестного номера. Видео. На экране — Чонгук и Винтер в номере отеля. Тот самый вечер два года назад. «Чимин для меня ничего не значит. Он — лишь ключ к уничтожению их семьи. Я уничтожу их всех: от отца до Чимина. Никто не спасется... Только ты — мой смысл и мое будущее». На видео Чонгук властно целует Винтер, подтверждая каждое свое слово. Чимин закричал, закрывая рот руками, чтобы не разбудить спящего в соседней комнате больного отца. Он сполз по стене, судорожно прижимая ладони к животу. — Как ты мог... — задыхаясь от рыданий, шептал он. — Ты же смотрел мне в глаза... Ты же клялся... Как ты мог уничтожать нас, пока я отдавал тебе всё? Чимин сидел в темноте своей старой комнаты. Его взгляд был пустым. Он больше не плакал — слезы закончились. Он смотрел на свой живот и чувствовал невыносимую горечь. «Я никогда не позволю тебе узнать о нем, Чонгук», — подумал он. — «Для тебя мы — пустое место. Так пусть для нас тебя больше не существует». В дверь особняка начали настойчиво стучать. Это был Чонгук. Он кричал имя Чимина, умолял открыть, клялся, что всё изменилось, что те слова были ложью ради плана. Но Чимин даже не шелохнулся. Для него Чонгук умер в ту секунду, когда на видео поцеловал Винтер, пообещав уничтожить «даже Чимина». Дождь начал хлестать по стеклам старого особняка семьи Пак, словно само небо оплакивало разрушенную сказку Чимина. Чонгук стоял под ливнем, колотя в дубовые двери, его голос сорвался на хрип. Он был готов ползти на коленях, лишь бы увидеть взгляд своего «ангела», но на порог вышли те, кого он меньше всего ожидал увидеть вместе. Дверь открылась, и на пути Чонгука встал Тэхен. Его взгляд, всегда мягкий по отношению к брату, теперь был холодным и режущим, как лезвие. Рядом с ним плечом к плечу стояла Соа. В её глазах больше не было яда — только решимость защитить брата от человека, который стал для них общим кошмаром. — Уходи, Чонгук, — тихим, но стальным голосом произнес Тэхен. — Ты сделал свой выбор два года назад в том отеле с Винтер. И ты делал его каждое утро, когда просыпался с Чимином, зная, что уничтожаешь его отца. — Тэхен, пропусти! Я должен объяснить... Всё изменилось! — Чонгук попытался рвануться вперед, но брат намертво перегородил путь. — Для тебя здесь больше нет места, — отрезала Соа. — Ты получил свою месть. Ты победил. Теперь оставь нас в покое. В этот момент за их спинами в тусклом свете прихожей показался Чимин. Он выглядел как призрак — бледный, с покрасневшими глазами, кутаясь в слишком большую для него кофту. Он осторожно положил руку на живот под одеждой, инстинктивно защищая свою тайну, о которой Чонгук не должен был узнать никогда. Чимин сделал шаг вперед. Тэхен и Соа расступились, давая ему возможность сказать последнее слово. — Чимин... — выдохнул Чонгук, его сердце пропустило удар. — Пожалуйста, выслушай... — Спасибо тебе, Чонгук, — голос Чимина был пугающе спокойным, лишенным всяких эмоций. — Спасибо за эти годы. Благодаря тебе я узнал, что такое ласка мужчины... я узнал, каково это — верить в чудо. Ты был отличным актером. Твоя роль «любящего альфы» заслуживает аплодисментов. Чонгук замер, чувствуя, как слова Чимина бьют сильнее любого физического удара. — Но ты уничтожил меня, — продолжил Чимин, и его губы тронула горькая, изломанная усмешка. — Наверное, я заслужил всё это. За свою наивность, за то, что впустил врага в свой дом и в свою постель. Я ненавижу тебя, Чонгук. Каждое твоё прикосновение теперь жжет мою кожу. Больше не приходи сюда. Для нас тебя больше не существует. Чимин развернулся и медленно пошел вглубь дома, ни разу не обернувшись. Он чувствовал, как внутри него сжимается маленькое сердечко, и это придавало ему сил не упасть прямо там. — Чимин! Нет! — закричал Чонгук, бросаясь к двери, но Соа с силой захлопнула её прямо перед его лицом. Раздался щелчок замка. Этот звук стал финальным аккордом их истории. Соа прислонилась спиной к двери, тяжело дыша. — Ты сделал свой выбор, Чонгук. Теперь живи с ним в своем пустом Париже. Чонгук остался стоять под проливным дождем, глядя на закрытую дверь дома, который он сам лишил тепла.

***

Дом, который еще недавно был наполнен смехом и запахом ванили, теперь превратился в склеп. Чонгук бродил по пустым комнатам, спотыкаясь о вещи, которые они выбирали вместе. Он зашел в их спальню и рухнул на подушку Чимина, вдыхая остатки его аромата, который медленно выветривался, оставляя после себя лишь холод. Альфа прижал к груди фотографию, где Чимин смеется, испачканный в краске — тот самый «трофей», который он когда-то хранил из спортивного интереса, а теперь целовал, захлебываясь слезами. — Прости меня... ангел мой, прости... — шептал он в пустоту. — Я сам разрушил свой рай. Тишину разорвал резкий звонок. На экране высветилось: «Отец». Чонгук долго смотрел на телефон, прежде чем ответить. Его голос был севшим и безжизненным. — Да. — Чонгук! — голос старшего Чона вибрировал от нетерпения. — Почему ты затих? СМИ трубят о скандале, Пак Групп на коленях, Хисын в ауте. Это триумф! Почему ты еще не в Париже? Где финальный отчет о ликвидации их активов? Чонгук закрыл глаза, крепче сжимая фотографию Чимина. — Нет больше никакой мести, отец. Всё кончено. — Что ты несешь? — рявкнул отец. — Мы шли к этому годами! Ты растоптал их! — Нет, отец, это я растоптан, — Чонгук горько усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал раненого зверя. — Я уничтожил своего ангела. Я своими руками вырвал сердце человеку, который любил меня больше жизни. Из-за твоей ненависти, которую ты вскармливал во мне с детства, я лишился единственного смысла дышать. Он вышвырнул меня... и он прав. Я — чудовище. И я не смогу без него. На другом конце провода повисла тяжелая пауза, сменившаяся ледяным презрением. — Ты слабак, Чонгук, — процедил старший Чон. — Я растил лидера, а вырастил тряпку, которая сломалась из-за какого-то омеги. Тем более омеги нашего врага. Ты позоришь фамилию. Если ты сейчас же не возьмешь себя в руки и не закончишь сделку, я лишу тебя всего наследства и сам завершу уничтожение Паков. Ты этого хочешь? Чтобы я лично стер твоего «ангела» в порошок? Чонгук резко выпрямился. В его глазах, опухших от слез, вспыхнула новая, опасная решимость. — Попробуй, — тихо ответил он. — Теперь я буду защищать его от всех. Даже от тебя. Если ты посмеешь приблизиться к семье Пак или к Чимину, я сожгу всё, что ты строил десятилетиями. Мне плевать на наследство. У меня осталась только одна цель — вымолить его прощение. И если для этого мне нужно уничтожить тебя, я сделаю это, не моргнув глазом. Он сбросил вызов и швырнул телефон в стену. Теперь он знал, что делать. Он не мог подойти к Чимину сам, но он мог стать невидимым щитом, который не пропустит к нему ни одну беду.

***

Над семьей Пак сгустились черные тучи. Пока Чонгук, сломленный и потерянный, дежурил тенью у их ворот, в тени плелись заговоры куда более страшные. Старший Чон, не терпящий поражений и слабости собственного сына, нашел идеальное орудие в лице Винтер, чья ярость достигла точки кипения. — Покончи с этим омегой, — холодный голос отца Чонгука в трубке не дрогнул. — Сделай так, чтобы мой сын никогда не нашел даже его следов. И помни: Чонгук не должен знать, кто отдал приказ. Для него это должно выглядеть как месть конкурентов или случайное нападение. Винтер лишь хищно улыбнулась, сжимая в руке телефон. Она ждала этого момента два года. В гостиной особняка царила тяжелая атмосфера. Соа, Тэхен и родители Чимина сидели за круглым столом, заваленным картами и документами. — Мы не можем больше оставаться здесь, — Соа нервно помешивала остывший чай. — Чимин увядает на глазах. Каждый раз, когда он видит Чонгука за окном, его сердце разбивается заново. Ему нужно уехать. В Италию, к нашим дальним родственникам. Там тепло, там его никто не знает, и там он сможет спокойно родить ребенка. — Соа права, — Тэхен тяжело вздохнул. — Здесь он ломается. Эта любовь и эта ненависть выпивают из него все силы. Мы оформим документы на следующей неделе. Чимин, который всё это время сидел в своей комнате, решил, что ему нужно немного воздуха и витаминов. Не сказав никому, он накинул плащ и тихо вышел через заднюю дверь. Ему казалось, что аптека за углом — это безопасное расстояние. Он шел, придерживая живот, стараясь дышать ровно, как вдруг... Черный фургон с затонированными стеклами бесшумно притормозил рядом с ним. Чимин даже не успел вскрикнуть. Сильные руки подхватили его, зажимая рот тряпкой, пропитанной едким составом. Сознание начало ускользать. Последнее, что он увидел перед тем, как мир погрузился во тьму — холодные, торжествующие глаза женщины в отражении бокового зеркала. — Поехали, — скомандовала Винтер. — Увозите его на заброшенный склад у порта. Час спустя Чонгук, стоявший на своем привычном посту через дорогу, почувствовал неладное. Он знал распорядок дня в доме. Тэхен и Соа выбежали на крыльцо, лихорадочно выкрикивая имя Чимина. — Где он?! — Тэхен подлетел к Чонгуку, хватая его за грудки. — Ты следишь за ним сутки напролет! Куда он делся?! Чонгук побледнел. Его сердце забилось в бешеном ритме. — Он не выходил через главные ворота... — прошептал он, и тут же его взгляд упал на оброненный на тротуаре рецепт из аптеки. В ту же секунду его телефон завибрировал. Скрытый номер. Чонгук нажал на ответ, и в трубке раздался знакомый, ледяной смех Винтер. — Твой «ангел» сейчас у меня, Чонгук-и. Ты хотел выбрать его вместо меня и своего будущего? Что ж, теперь у тебя нет ни того, ни другого. У тебя есть ровно час, чтобы приехать в порт. Один. Если я увижу полицию или твоего брата — Чимин больше никогда не откроет глаза». Чонгук выронил телефон.— Тэхен, Соа, оставайтесь здесь, — Чонгук бросился к своей машине, его глаза горели безумным огнем. — Если я не вернусь с ним через два часа — сжигайте всё. Моего отца, компанию Ли, всё. Потому что без него мне незачем жить.

***

Запах гнили, сырости и ржавчины ударил в нос, когда Чимин с трудом разлепил веки. Сознание возвращалось рывками, а низ живота тянуло от тупой, пугающей боли. Он попытался пошевелиться, но руки были крепко привязаны к металлическому стулу посреди огромного, темного склада. — Очнулся, «принц»? — ледяной голос Винтер эхом отразился от высоких сводов. Чимин поднял голову и замер. В десяти шагах от него, освещенный единственной лампой, стоял Чонгук. Но это был не тот властный и гордый альфа, которого он знал. Чонгук был без оружия, его пальто было распахнуто, а в глазах застыл такой первобытный ужас, что у Чимина перехватило дыхание. — Отпусти его, Винтер! — голос Чонгука сорвался на хрип. — Ты получила всё: мои счета, акции, признание отца. Просто дай ему уйти. Он ни в чем не виноват! — Ни в чем? — Винтер истерически рассмеялась, вышагивая вокруг Чимина и поглаживая рукоятку пистолета. — Он виноват в том, что ты два года кормил меня фальшивыми обещаниями, пока спал с ним! Ты выбрал этого никчемного омегу вместо меня, своего статуса и своего будущего! Ты предал нашу сделку, Чонгук! Она резко остановилась и навела ствол прямо в грудь Чонгуку. — Ты хотел стать героем? Так стань им. На колени! Если хочешь, чтобы он жил — склонись передо мной, как жалкий пес. Чимин хотел закричать «Нет!», но из горла вырвался лишь сухой хрип. Он видел, как Чонгук, не сводя с него взгляда, полного бесконечной любви и раскаяния, медленно опустился на оба колена в грязную бетонную пыль. — Я здесь, Чимин-а... — прошептал Чонгук. — Всё хорошо. Я здесь. — Какой трогательный финал, — прошипела Винтер, взводя курок. — Но я не прощаю предателей. Сначала я убью тебя на его глазах, а потом закончу с ним. Винтер прицелилась в сердце Чонгука. В этот момент адреналин и отчаяние придали Чимину нечеловеческие силы. Он рванулся, чувствуя, как веревки врезаются в запястья до крови, и стул с грохотом перевернулся. Каким-то чудом он освободил одну руку, рванулся вперед, закрывая собой стоящего на коленях Чонгука. Пуля, предназначавшаяся Чонгуку, вошла точно в спину Чимина, пробивая область сердца. От удара его отбросило прямо в объятия Чонгука. — НЕТ!!! ЧИМИН!!! — крик Чонгука был похож на рев раненого зверя. Он подхватил обмякшее тело омеги, прижимая его к себе. Кровь мгновенно пропитала светлый плащ Чимина, расцветая на спине огромным алым маком. Чонгук прижал ладонь к ране, пытаясь остановить то, что остановить было невозможно. — Что ты наделал... Зачем?! — рыдал Чонгук, целуя холодеющий лоб Чимина. — Мой ангел, зачем ты это сделал?! Чимин медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманен, но в нем не было ни капли ненависти — только та самая нежность, которая спасала Чонгука все эти два года. Он из последних сил поднял руку, касаясь щеки альфы, пачкая её своей кровью. — Я... я просто слишком сильно... тебя люблю... — прошептал Чимин, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. — Живи... Чонгук-и... Его рука бессильно соскользнула, а голова откинулась на плечо Чонгука. Чимин потерял сознание, унося в небытие свою великую тайну о ребенке, который умирал вместе с ним в это самое мгновение. Чонгук сидел на полу, раскачиваясь и прижимая к себе Чимина. Он не слышал, как Тэхен и полиция ворвались на склад, не видел, как скрутили бьющуюся в истерике Винтер. — Врача! Скорую! — кричал Тэхен, подбегая к брату. Но Чонгук ничего не слышал. Он смотрел на Чимина и чувствовал, как его собственная душа умирает. Кровь Чимина пропитывала рубашку Чонгука, становясь липкой и горячей, но альфа не чувствовал ничего, кроме дикого, первобытного ужаса. Он не стал ждать скорую. Он подхватил хрупкое тело на руки и бросился к своей машине. Чонгук гнал по улицам Сеула, игнорируя красные сигналы светофоров и визг тормозов встречных машин. Одной рукой он сжимал ледяную ладонь Чимина, а другой прижимал телефон к уху. — Юнги! Мать твою, ответь! — взревел он в трубку. — Чонгук? Что случилось? — раздался спокойный голос лучшего друга, ведущего хирурга центральной больницы. — Я везу его к тебе! Огнестрел в спину, область сердца! Юнги, клянусь, если он умрет, я вскрою себе вены прямо в твоей операционной! Готовь бригаду! Чонгук ворвался в приемный покой, сшибая каталки. Юнги уже ждал его с санитарами. Когда Чимина перекладывали на носилки, Чонгук на секунду перехватил его руку, целуя окровавленные пальцы. — Чимин-а, слышишь меня?! Не оставляй меня одного! — кричал он, пока его оттесняли медсестры. — Я не выживу без тебя! Ты единственный, кто любил меня, когда весь мир ненавидел! Прости меня, ангел, умоляю, борись! Останься со мной! Двери операционной захлопнулись, отрезая Чонгука от его смысла жизни. Он остался стоять в коридоре, глядя на свои руки, полностью покрытые кровью Чимина. Его трясло так сильно, что он сполз по стене, закрыв лицо ладонями. — Мы уедем... — шептал он в пустоту. — Как только ты откроешь глаза, мы бросим всё. Никакой мести, никакой семьи, никакого бизнеса. Только ты и я. В любой стране, где нас никто не найдет. Только дыши... умоляю, просто дыши.

***

Тишина, воцарившаяся в коридоре после пяти часов изнурительного ожидания, была страшнее любого крика. Двери операционной медленно разошлись, и из них вышел Юнги. Его халат был залит кровью, а взгляд, обычно холодный и профессиональный, теперь был полон невыносимой горечи. Он остановился перед застывшим Чонгуком и родителями Чимина. Юнги не смотрел им в глаза — он медленно опустил голову, и этого жеста было достаточно, чтобы мир вокруг рухнул. — Простите... — голос Юнги надломился. — Мы сделали всё, что было в человеческих силах. Но пуля задела само сердце. Ранение было несовместимым с жизнью. Шансов почти не было... Чимин умер на операционном столе. Слова Юнги ударили подобно грому. Отец Чимина, сильный мужчина, прошедший через банкротство и болезни, с глухим стоном рухнул на колени, закрыв лицо руками. Мать Чимина просто осела на пол, лишившись чувств еще до того, как Юнги закончил фразу. Чонгук не закричал. Он пошатнулся назад, его спина ударилась о холодную стену больницы, но он этого не почувствовал. Его взгляд остекленел, устремленный в одну точку — туда, где за дверями лежал его ангел, которого он обещал защищать. — Нет... — едва слышно прошептал он. — Он не мог... Он обещал быть со мной... Юнги поднял на него глаза, и в них блеснули слезы. — Есть еще кое-что, Чонгук. Тебе нужно знать... Чимин был беременен. Около трех месяцев. Мы потеряли их обоих. Мне бесконечно жаль. Эта новость стала последним гвоздем в гробу души Чонгука. Осознание того, что он своими руками, своей жаждой мести и ложью убил не только единственного человека, который его любил, но и своего нерожденного ребенка, выжгло всё внутри него. Кромешный мир, о котором он так боялся, теперь окончательно сомкнулся над ним. Чимин ушел, забрав с собой свет, тепло и их общее будущее. Чонгук, словно в трансе, оттолкнулся от стены и направился к дверям операционной. Медсестры пытались его остановить, но он прошел мимо них, не замечая преград. Он вошел в стерильную комнату, где под белой простыней лежало неподвижное тело. Чонгук дрожащей рукой откинул край ткани. Лицо Чимина было безмятежным, почти святым в этой бледности. Казалось, он просто спит. Чонгук упал на колени у каталки, прижимаясь лбом к холодной руке Чимина. — За что?.. — завыл он, и этот звук больше не был похож на человеческий голос. — За что ты забрал его у меня, Боже?! Забери меня вместо них! Он целовал ледяные пальцы, умоляя Чимина открыть глаза, обещая, что они сейчас же уедут, что он всё исправит. Но ответом ему была лишь мертвая тишина больничного зала. Запах антисептиков и холод металла резали легкие, но Чонгук не чувствовал ничего, кроме леденящей пустоты. В операционной замерло время. Врачи и медсестры, не смея нарушить этот страшный момент, вышли, оставив его наедине с тем, что когда-то было его миром. Чимин лежал на столе, накрытый до груди белой простыней. Его лицо, обычно сияющее жизнью, теперь напоминало тончайший фарфор — неподвижное, святое в своей окончательной тишине. — Чимин-а... — хриплый, надломленный шепот Чонгука разорвал тишину. — Проснись. Пожалуйста, просто открой глаза. Скажи, что это твоя очередная картина, что это просто краска... Он упал на колени, прижимаясь лбом к холодному плечу омеги. Его рыдания, сдерживаемые годами, теперь вырывались наружу диким, звериным воем. Чонгук обхватил руками безжизненное тело, пытаясь согреть его своим теплом, передать ему хотя бы искру своего дыхания, но Чимин оставался немым. Чонгук дрожащими пальцами откинул простыню ниже. Его взгляд упал на живот Чимина — всё еще плоский, скрывающий в себе их неслучившееся будущее. Чонгук осторожно, боясь потревожить этот вечный сон, положил ладонь на живот и зашелся в новом приступе рыданий. — Прости своего отца... — выл он, утыкаясь лицом в холодную кожу. — Это я виноват. Это я привел смерть в наш дом. Я копил ненависть, а убил любовь... Я убил тебя, малыш. Ты даже не успел увидеть этот свет, потому что твой отец был чудовищем. Он целовал живот Чимина, умоляя о прощении ту маленькую жизнь, которая угасла, так и не начавшись. Он целовал его пальцы, шею, лоб, покрывая всё тело Чимина отчаянными, бессмысленными поцелуями. — Ты ушел от меня окончательно... — Чонгук прижался своими губами к его холодным, обескровленным губам, замирая в последнем, мертвеющем поцелуе. — Ты забрал с собой солнце. Зачем мне этот мир без тебя? За что Бог наказывает меня так больно? Прошел час. Чонгук всё еще сидел на полу, сжимая руку Чимина, которая начала медленно деревенеть. Его глаза, выплаканные досуха, стали похожи на два пустых колодца. В них больше не было боли — там родилось нечто более страшное. Он медленно встал и в последний раз поправил простыню, закрывая лицо Чимина. Его движения были механическими, точными. — Жди меня, ангел мой, — тихо, почти безэмоционально произнес Чонгук. — Я не задержусь. Но сначала я сделаю так, чтобы те, кто нажал на курок, позавидовали твоему покою.

***

Новость о смерти наследника «Пак Групп» вспыхнула в лентах СМИ подобно лесному пожару, но для тех, кто стоял в ту ночь в порту, мир перестал существовать в тишине. Соа стояла посреди холодного бетона, глядя на пустую машину Чонгука и кровавые следы, ведущие к выезду. Осознание того, что Чимина больше нет, ударило её с такой силой, что воздух застрял в легких. В её голове, как в старой кинопленке, начали прокручиваться кадры из детства, которые она годами пыталась вытеснить своей ненавистью. Она вспомнила, как в детстве Чимин всегда подставлял плечо, когда отец гневался на неё за плохие оценки или строптивый характер. «Папа, это я не досмотрел за ней, не ругай Соа», — вечно шептал он, закрывая её собой. Она вспомнила, как он просил её оставаться дома подольше, как пек её любимое печенье, даже когда она грубила ему и называла «папиным любимчиком». Чимин любил её вопреки всему — вопреки её яду, вопреки её зависти. Он видел в ней маленькую сестру, даже когда она видела в нем врага. — ЧИМИ-И-ИН!!! — истошный, нечеловеческий крик Соа разорвал соленый воздух порта. Она сорвалась с места, не видя дороги, спотыкаясь о камни и мусор. Она выбежала на проезжую часть, где еще недавно пролетела машина Чонгука с умирающим братом, и рухнула на колени прямо в дорожную пыль. Соа рыдала, раздирая ногтями асфальт. Её плечи сотрясались в конвульсиях, а из груди вырывались хрипы, в которых едва можно было разобрать слова: — Это я... это я виновата! Я привела Чонгука в нашу жизнь! Я хотела уколоть тебя, Чимин... я хотела, чтобы тебе было больно так же, как было больно мне из-за детских обид! Она вспомнила свою детскую травму — как ей казалось, что родители любят «идеального» Чимина больше. И эта слепая ревность ослепила её настолько, что она не заметила, как брат отдавал ей свою последнюю нежность. — Я убила его... — выла Соа, ударяя кулаками по земле. — Он любил меня... он всегда меня защищал... а я... я отдала его монстру! Тэхен, чье сердце тоже было разбито потерей друга и предательством брата, подошел к ней сзади. Он не пытался поднять её, не говорил пустых слов утешения. Он просто опустился рядом в эту грязь и крепко обнял её, прижимая к себе. Соа уткнулась ему в плечо, пачкая его куртку слезами и землей. — Тэхен... скажи, что это сон! Он не может умереть... он же такой добрый... Бог не мог его забрать! Тэхен молчал, лишь сильнее сжимая её в объятиях. Он понимал, что эта вина останется с Соа до конца её дней. Чимин любил её «ненавистную душу» до самого последнего вздоха, и именно эта безусловная любовь брата теперь стала для Соа самым страшным наказанием. — Мы ничего не можем вернуть, Соа, — тихо прошептал Тэхен, глядя на темные воды порта. — Но мы можем сделать так, чтобы его смерть не была напрасной.

***

В роскошном номере пятизвездочного отеля царила атмосфера торжества. Запах дорогого шампанского и элитного парфюма смешивался со свежестью после душа. Винтер, завернутая в белоснежный шелковый халат, пританцовывала перед панорамным окном, в котором отражались огни ночного Сеула. На экране её планшета горел заголовок: «Трагедия в семье Пак: наследник скончался в больнице». Она сделала глоток игристого вина и довольно прикрыла глаза. — Месть закончилась именно так, как должна была, — промурлыкала она, поднося телефон к уху. — Алло, господин Чон? Поздравляю. Мусор убран. Теперь ваш сын вернется в семью, поплачет неделю и забудет об этом недоразумении. Вы были правы: это единственный способ привести его в чувство. — Ты молодец, Винтер, — донесся из трубки холодный, довольный голос отца Чонгука. — Твой гонорар и место в совете директоров ждут тебя. Отдыхай. Он отключился. Винтер отбросила телефон на кровать и начала кружиться в легком танце, напевая мотив какой-то французской песни. Она чувствовала себя победительницей. Она стерла с лица земли того, кто осмелился встать на её пути. Винтер подошла к огромному зеркалу в золоченой раме, чтобы нанести ночной крем. Она улыбалась своему отражению, поправляя влажные волосы, как вдруг её сердце пропустило удар. В глубине зеркального отражения, в тени дверного проема, стоял силуэт. Неподвижный, абсолютно черный, словно вырезанный из самой ночи. Винтер замерла. Холодный пот мгновенно прошиб её кожу. Она медленно обернулась, и её крик застрял в горле. Там, прислонившись к косяку, стоял Чонгук. Его одежда была насквозь пропитана кровью Чимина — она уже успела потемнеть и стать почти черной. Его лицо было бледным, как у мертвеца, а глаза... в них не было ни ярости, ни боли. Только бесконечная, ледяная пустота. Он выглядел как настоящий жнец, пришедший за своей жатвой. — Ч-Чонгук?.. — голос Винтер сорвался на писк. Она попятилась, задев столик, и бокал с шампанским со звоном разбился о пол. — Как ты... как ты вошел? Охрана... — Твоя охрана больше никому не помешает, — голос Чонгука звучал тихо, лишенно всяких интонаций, что пугало еще сильнее. — Ты сейчас танцевала, Винтер? Наслаждалась моментом? Он сделал один медленный шаг вперед. Винтер вжалась спиной в холодное стекло окна. — Чонгук, послушай! Это был приказ твоего отца! — закричала она, выставляя руки вперед. — Я просто выполняла работу! Мы можем всё исправить, мы уедем в Париж, ты забудешь его... — Забуду? — Чонгук остановился в метре от неё. Он медленно поднял свою руку, всё еще испачканную в крови Чимина, и посмотрел на неё. — Ты убила не только его. Ты убила моего ребенка. Ты убила единственное, что делало меня человеком. Он поднял на неё взгляд, и Винтер поняла — перед ней больше не человек. Это была пустая оболочка, ведомая лишь одной целью. — Знаешь, что Чимин сказал мне перед смертью? — прошептал Чонгук, сокращая расстояние. — Он сказал, что слишком сильно меня любит. Он закрыл меня собой от твоей пули. А я... я здесь, чтобы закрыть твою историю. Чонгук протянул руку к её шее, и в отражении зеркала Винтер увидела свой последний танец — танец со смертью, у которой было лицо мужчины, которого она когда-то хотела приручить. В эту ночь в отеле не было слышно музыки — только тихий хруст сломленных надежд и ледяное дыхание мести, которая наконец-то настигла свою цель.

***

Тело Винтер безжизненно осело на дорогой ковер, запятнав его шелк. Чонгук холодно посмотрел на неё сверху вниз и с омерзением пнул её ногой, словно избавляясь от назойливого насекомого. — Такой мусор, как ты, никогда не заслуживал права даже дышать одним воздухом с ним, — прошипел он, вытирая окровавленные руки белоснежным полотенцем. Он достал телефон и набрал номер своего доверенного человека, голос его был лишен эмоций, как у автомата: — Подготовь частный борт. Направление — Париж. Сейчас же. Месть только начинается. Весь полет Чонгук провел в тишине, методично проверяя обоймы своего пистолета. Каждая пуля в магазине была подписана именем того, кто приложил руку к его горю. Он вспоминал смех Чимина, его нежные руки и тот ужас в глазах омеги в последнюю секунду. Месть за украденное детство, за превращение его в монстра и, наконец, за убийство его ангела и нерожденного ребенка жгла его изнутри сильнее любого яда. Когда самолет приземлился в Париже, на город опустились сумерки. Чонгук направился прямиком к роскошному поместью отца, которое всегда казалось ему золотой клеткой. Он не стал стучать. Первым же выстрелом он вынес замок массивной двери. Когда на звук выбежала охрана, Чонгук даже не дрогнул. Он двигался как тень, как истинный жнец. Два выстрела — и первые двое охранников рухнули у входа. Третий выстрел — пуля настигла горничную, которая годами шпионила за ним по приказу отца и докладывала о каждом шаге Чимина. Она знала о готовящемся похищении и промолчала. Коридоры поместья, украшенные бесценными картинами, теперь были забрызганы кровью тех, кто был заодно с его палачом. Чонгук шел к главной спальне, и звук его шагов эхом отдавался в мертвой тишине дома. Двери кабинета распахнулись. Старший Чон сидел в своем кожаном кресле, потягивая коньяк. Он даже не обернулся на шум, уверенный в своей неприкосновенности. — Ты пришел, — спокойно произнес отец, не оборачиваясь. — Я слышал шум. Ты разочаровываешь меня, Чонгук. Убивать прислугу — это так мелко. Чонгук подошел вплотную, приставив ствол пистолета к затылку отца. — Ты убил моего ангела, — голос Чонгука дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты убил единственное живое, что было во мне. Ты отнял у меня сына. Отец медленно повернулся, глядя на дуло пистолета с легкой, издевательской усмешкой. — И что ты сделаешь? Выстрелишь? — он прищурился. — Я вырастил тебя по своему образу и подобию. Ты — это я. А я знаю, что ты не сможешь нажать на курок. Убить отца — это значит убить часть себя. Ты слишком слаб для этого, Чонгук. Ты всегда был слишком мягким для этого мира. Отец потянулся к своему бокалу, полностью уверенный, что сын не посмеет нарушить последнюю заповедь их извращенной семьи. Он думал, что Чонгук всё еще тот мальчик, которого можно сломать словом. Но он не видел глаз Чонгука. В них больше не было сына. В них был только судья, вынесший окончательный приговор. — Ты прав, отец, — тихо сказал Чонгук, и его палец лег на курок. — Я — это ты. Но ты забыл одну деталь: ты сам научил меня уничтожать врагов без капли жалости. А ты для меня — враг номер один. Стены роскошного кабинета, украшенные антиквариатом и золотом, вмиг пропитались запахом пороха и железа. Отец Чонгука, еще секунду назад сидевший с надменной улыбкой, вскрикнул, когда первая пуля раздробила его кисть, выбивая бокал с коньяком. — Это за твои руки! — прорычал Чонгук, его голос сорвался на хрип. — Этими самыми пальцами ты набирал номер и отдавал приказы! Ты подписывал смертные приговоры, не моргнув глазом! Старший Чон повалился из кресла, хватаясь за окровавленную руку, его лицо исказилось от шока и невыносимой боли. Он пытался что-то выкрикнуть, позвать охрану, которая уже лежала мертвой в коридоре, но Чонгук не дал ему вставить ни слова. Второй выстрел прогремел почти мгновенно, угодив точно в живот. — Это за моего ребенка! — закричал Чонгук, и в этом крике была вся боль, которую он копил эти часы. — За жизнь, которую ты оборвал, даже не дав ей начаться! Ты убил свою кровь, старик! Ты убил своего внука! Отец скорчился на дорогом ковре, захлебываясь кровью. Он всё еще пытался ползти, его пальцы скребли по шелку, а из горла вырывался предсмертный хрип: «Помогите... ты пожалеешь... стража...». Но Чонгук уже стоял над ним, как воплощение самой смерти. Третья пуля вошла ровно в центр груди. — А это за Чимина! — прошептал Чонгук, и на его глаза снова навернулись слезы, которые тут же высохли от жара ярости. — За единственного человека, который видел во мне не монстра, а мужчину. За ангела, которого ты втоптал в грязь своей местью. Отец дернулся, его взгляд начал мутнеть, но Чонгук еще не закончил. Он вспомнил все годы унижений, как отец стравливал его с Тэхеном, как заставлял их ненавидеть друг друга ради власти, как ломал их психику с самого детства. — И за нас с братом... за то, что ты отравил наши души своим ядом, — Чонгук наставил ствол прямо в лоб отцу. Два резких выстрела в голову оборвали жизнь тирана. Голова старшего Чона откинулась назад, и в кабинете наконец-то воцарилась тишина. Оглушительная, мертвая тишина. Чонгук медленно опустил пистолет. Он посмотрел на свои руки — они были в крови отца, в крови Винтер и в крови Чимина. Месть была свершена. Империя, построенная на костях и слезах, рухнула в одну ночь. Он достал из внутреннего кармана смятую фотографию Чимина, на которой тот улыбался, щурясь от солнца. — Всё кончено, Чимин-а... — прошептал Чонгук, оседая на пол рядом с телом отца. — Я наказал их всех. Теперь нам никто не помешает.

***

Тишина загородного дома была оглушительной. Здесь всё еще пахло Чимином: едва уловимый аромат ванильного крема для рук, запах свежего холста и того самого особого чая, который омега заваривал по вечерам. Чонгук медленно прошел в гостиную, не снимая пальто, и сел на диван, где они еще несколько дней назад сидели в обнимку, строя планы, которым не суждено было сбыться. Он достал из внутреннего кармана ту самую смятую фотографию. На ней Чимин щурился от яркого солнца, его волосы растрепал ветер, а на губах застыла самая искренняя улыбка в мире. — Знаешь, до встречи с тобой я был мертвецом, — хрипло прошептал Чонгук, поглаживая большим пальцем изображение. — Я жил как терминатор, как машина, запрограммированная на одну цель — уничтожение. Отец вытравил из меня всё человеческое еще в детстве. Я не знал, что такое чувства... до тебя. Он тяжело вздохнул, и одинокая слеза скатилась по его щеке, капая на глянец снимка. — Когда я говорил, что люблю тебя... я не лгал, Чимин-а. Ни секунды. Это была единственная правда в моей жизни, полной лжи. Ты стал моим первым и последним вдохом. Моим единственным светом. Чонгук медленно достал пистолет и положил его на колени. Он огляделся вокруг: стены комнаты были увешаны фотографиями Чимина, его набросками и картинами. Это был алтарь их любви, ставшей теперь надгробием. — Прости меня, ангел мой, — Чонгук посмотрел в потолок, словно пытаясь увидеть там небо. — Я покончил со всеми. Врагов больше нет. Мой отец, Винтер... они больше не причинят тебе боли. Я знаю, что ты сейчас в раю, среди цветов и света, которые ты так любил. А мне... мне уготован ад. Я заслужил его каждой пролитой каплей крови. Он взвел курок, и этот металлический щелчок прозвучал в пустом доме как окончательный приговор. — Но я надеюсь... я так отчаянно надеюсь, что в какой-то другой Вселенной мы снова встретимся. Там, где не будет фамильных войн, где не будет мести и яда. Где я буду просто мужчиной, а ты — моим омегой. Прости за всё, что я не успел тебе дать. Ждите меня... я иду к вам. Чонгук приставил дуло к виску и в последний раз зажмурился, представляя, как Чимин протягивает ему руку в солнечном свете. Раздался оглушительный выстрел. Тело альфы осело на ковер, прямо у подножия стены, с которой на него смотрели десятки улыбающихся лиц его единственной любви. В загородном доме снова воцарилась тишина. Месть была завершена. История, начавшаяся с ненависти, закончилась вечным сном тех, кто так и не смог обрести счастье в этом мире.

***

Тишина на кладбище была нарушена лишь шелестом листвы и тихими всхлипами Соа. Место, которое выбрал Тэхен, было залито предзакатным солнцем — тем самым мягким золотым светом, который Чимин так любил переносить на свои холсты. Могила буквально утопала в белых лилиях и диких цветах, создавая ощущение, что омега просто прилег отдохнуть в весеннем саду. Тэхен стоял у края, сжимая в дрожащей руке помятый конверт, который он нашел в загородном доме рядом с телом брата. Это было последнее послание Чонгука, написанное неровным, торопливым почерком человека, чья душа уже покинула этот мир. Тэхен вскрыл письмо, и слова брата отозвались в его сердце глухой болью: «Тэ, если ты читаешь это, значит, я наконец-то обрел покой. У меня есть только одна, последняя просьба. Похорони Чимина там, где всегда много солнца. Ты же знаешь... он всегда боялся темноты. Пусть над ним поют птицы и цветут сады, которые он не успел дорисовать». Тэхен сглотнул ком в горле, переходя к следующим строкам, пропитанным жгучим раскаянием: «Не хорони меня рядом с ним. Я не имею права осквернять его свет своим присутствием. Мои руки по локоть в крови, моя душа полна грехов, которые не смыть даже смертью. Я — монстр, который разрушил его жизнь. Похорони меня в тени, подальше от его чистоты. Я заслужил одиночество в этой пустоте. Просто помни, что я любил его... так сильно, что это меня и погубило». Соа подошла к Тэхену и коснулась его плеча, заглядывая в письмо. Её глаза, опухшие от слез, снова наполнились влагой. — Он так и не простил себя, — прошептала она, глядя на свежий холмик, усыпанный цветами. — Даже в смерти он считает себя недостойным его тепла. — Чонгук всегда был максималистом, — Тэхен аккуратно сложил письмо. — Он думал, что месть очистит его, а она лишь выжгла всё внутри. Но он ошибся в одном: Чимин никогда бы не оставил его в темноте. Если бы Чимин мог выбирать, он бы сам спустился в его ад, чтобы вывести его к свету. Тэхен выполнил волю брата. Чимина похоронили на вершине холма, под старым раскидистым деревом, где лучи солнца задерживались дольше всего. А Чонгука — внизу, у подножия, в тенистой роще, где всегда царила прохлада и тишина. Прошли месяцы. Тэхен и Соа часто приходили сюда. Они посадили на могиле Чимина те самые цветы, которые он рисовал в своих последних работах. А на могиле Чонгука всегда лежал свежий букет васильков — символ прощения, которое он так и не смог дать самому себе. Империя Чонов перестала существовать, превратившись в огромный фонд имени Чимина, помогающий тем, кто потерял надежду. Тэхен и Соа, пройдя через этот ад, нашли друг в друге опору, став живым напоминанием о том, что даже из самой страшной трагедии может вырасти что-то чистое. Но иногда, когда солнце садилось за горизонт, казалось, что два силуэта — один светлый и хрупкий, другой темный и статный — медленно идут по склону холма, держась за руки. Там, в другом измерении, где больше нет места для мести, лжи и боли. Там, где они наконец-то смогли стать просто двумя любящими сердцами. У могилы, залитой мягким светом заходящего солнца, время словно остановилось. Родители Чимина, когда-то статные и властные люди, теперь выглядели постаревшими на десятилетия. Отец Чимина прижал ладонь к холодному мрамору, и его плечи содрогнулись от рыданий, которые он больше не пытался сдерживать. — Это мы... это наша вина, — глухо произнес он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Наша гордыня, наши старые счеты с семьей Чон... Мы сами подставили наше Солнце под удар. Мы позволили этой тьме поглотить его. Мать Чимина бессильно опустилась на траву, перебирая лепестки лилий, которыми была усыпана могила. — Мы строили империи, копили богатства, а в итоге потеряли единственное, что имело смысл, — шептала она сквозь слезы. — Мы отдали его жизнь за цифры на счетах. Прости нас, сынок... Прости, что не защитили. Отец Чимина поднял тяжелый взгляд на Соа. В его глазах больше не было амбиций — только бесконечная усталость. — Соа, мы больше не можем прикасаться к этому бизнесу. Каждый контракт, каждая сделка теперь пахнут кровью нашего мальчика. Мы всё бросаем. Забирай компании, делай с ними что хочешь — продавай, развивай или отдавай на благотворительность. Мы уезжаем... мы хотим провести остаток дней здесь, рядом с ним. Мы будем приходить к нему каждое утро, пока сами не ляжем рядом. Соа слушала их, и каждое слово вонзалось в её сердце, как осколок стекла. Она смотрела на портрет Чимина на памятнике — он улыбался так чисто и искренне, словно прощал их всех прямо сейчас. В этот момент пелена детской ревности и травм окончательно спала с её глаз. Она поняла, что Чимин никогда не был её соперником. Он был её защитником, её тихой гаванью, её единственным братом, который восхищался ею, даже когда она отталкивала его. — Я... я справлюсь, папа, — Соа захлебнулась рыданиями, закрывая лицо руками. — Я сделаю так, чтобы имя Пака Чимина стало символом жизни, а не смерти. Но как мне жить с тем, что я больше никогда не услышу его смех? Как мне простить себя за то, что я не обняла его в последний раз? Она упала на колени рядом с матерью, и они втроем замерли в этом скорбном кругу. Тэхен стоял чуть поодаль, охраняя их тишину. Он видел, как некогда могущественная династия Пак рухнула, оставив после себя лишь троих сломленных людей у могилы того, кто был их общим светом. Родители Чимина действительно отошли от всех дел. Они купили небольшой дом неподалеку от кладбища, и жители города часто видели двух пожилых людей, которые часами сидели на скамье у залитого солнцем холма, разговаривая с кем-то невидимым. Соа стала железной леди бизнеса, но под её жестким руководством компания Пак превратилась в крупнейшую гуманитарную организацию. Она больше не носила ярких цветов — только черный и белый, в память о брате и человеке, который любил его до самой смерти. Месть Чонов и Паков закончилась. Наступила тишина. Но в этой тишине, на вершине холма, всегда цвели самые красивые цветы, согреваемые солнцем, которого Чимин теперь никогда не лишится.

***

Солнечные лучи мягко заливали весеннюю улицу, золотя свежую листву деревьев. В этой вселенной небо было пронзительно-голубым, а воздух пах не порохом и сталью, а цветущей вишней и надеждой. Чимин, одетый в летящие белоснежные одежды, казался частью этого света. Он почти бежал, прижимая к груди папку с эскизами и коробку с новыми кистями. Его сердце билось в такт веселой мелодии, которую он напевал себе под нос — сегодня был его первый день в художественной студии, о которой он мечтал всю жизнь. На крутом повороте улицы он, не заметив прохожего, наткнулся на чье-то плечо. — Ой! — вскрикнул Чимин, когда папка выскользнула из рук, а сам он начал терять равновесие. Он уже приготовился к падению на асфальт, но в следующую секунду почувствовал, как чьи-то крепкие и надежные руки властно, но бережно обхватили его за талию, удерживая на весу. — Осторожнее, — раздался низкий, бархатный голос, от которого по коже Чимина пробежали странные, теплые мурашки. — Всё хорошо, я держу вас. Чимин медленно открыл глаза и замер. Прямо перед ним стоял молодой мужчина с удивительно добрыми, темными глазами, в которых отражалось небо. В этих глазах не было тьмы — только бесконечное любопытство и какое-то необъяснимое узнавание. — Спасибо... — Чимин застенчиво улыбнулся, чувствуя, как краснеют кончики его ушей. — Если бы не вы, мои рисунки пришлось бы собирать по всему кварталу. Незнакомец, не выпуская его из осторожных объятий еще несколько секунд, присел, помогая Чимину поднять рассыпавшиеся кисти. Когда их пальцы случайно соприкоснулись, обоих пробило легким электрическим током. — Меня зовут Чонгук, — представился он, протягивая Чимину его любимую тонкую кисть. — А я — Чимин, — ответил омега, принимая её и глядя на незнакомца так, словно видел его раньше в своих самых сокровенных снах. Чонгук замер, всматриваясь в черты лица Чимина с легким прищуром, будто пытаясь вспомнить важную деталь. — Знаете, Чимин... у меня такое странное чувство. Будто мы знакомы с вами всю жизнь. Или даже дольше. Чимин звонко рассмеялся, и этот смех прозвучал как перезвон колокольчиков на ветру. Он поправил свою белую рубашку и посмотрел на Чонгука с нежной, мудрой улыбкой. — Может быть, в какой-то другой Вселенной мы уже встречались? И там нам было очень непросто. Чонгук на мгновение нахмурился, словно тень далекой боли коснулась его сердца, но тут же улыбнулся в ответ. — Если так, то я рад, что здесь всё иначе. Можно я провожу вас? Кажется, нам по пути. — Обязательно, Чонгук-и, — легко согласился Чимин. Они пошли по залитой солнцем улице бок о бок. На Чимине были белые одежды, на Чонгуке — легкая куртка, и за их спинами не было ни теней прошлого, ни призраков врагов. В этой Вселенной не было места мести, боли и пулям. Здесь была только весна, двое встретившихся людей и целая жизнь впереди, которую они наконец-то смогут прожить вместе — с самого начала и до самого конца.