Я клянусь, это я

— Стой, Чарли. — Радиодемон мягко отзывает девушку, которая тут же оборачивается к нему, приподняв бровь, встретившись с ним взглядом. Голос Аластора звучит непривычно нежно, без обычной насмешливой нотки, а также в глазах впервые кроется нерешительность. — А что, если я составлю тебе компанию? Есть ли хоть малейший шанс? — он по-джентельменски улыбается, протягивая руку и с надеждой сводя брови на последнем вопросе. Чарли смотрит на его протянутую руку — элегантную, с длинными пальцами, все еще хранящую отпечаток демонической природы, — и на мгновение колеблется. Но затем решительно кладет в нее свою ладонь, маленькую и теплую. — Я-я даже не знаю, Аластор... А зачем тебе? — произносит Шарлотта, глядя на него с сожалением и, не дожидаясь ответа, поворачивается обратно к Эмили, что уже активировала портал для нее. — Вряд ли они берут других демонов. Или... есть такая возможность, Эмили? Серафим молча изучает Аластора, взвешивая что-то в уме и очень стараясь найти возможность выполнения его желания, хоть он ей и, скажем, не особо внушает доверие. — Чарли, ты же знаешь правила. Портал пропускает только тех, кто имеет... светлую искру. — она пожимает плечами, пытаясь выразиться менее обидно для мужчины. Лицо Аластора на мгновение каменеет, но он быстро возвращает себе привычную улыбку — чуть более натянутую, чем обычно. — Какая досада, — протягивает он. — Что ж, видимо, мое место там, где меня ждут. Чарли резко поворачивается к нему, а в ее глазах вспыхивает вызов. — Нет. Если нельзя пройти так — найдем другой способ. Мы что-нибудь придумаем. — она сжимает его руку еще крепче, с решительным взглядом смотря на Эмили. Она не знает его амбиций, но из-за спешки попасть на небеса для собственных целей, Чарли старается найти выход как можно скорее, не задерживая свой путь. — Разве нет никакой возможности? Эмили долго смотрит на них, когда внутри все сжимается от желания пропустить его внутрь, а затем медленно кивает, нервно теребя край мантии. Сера, конечно, может и убьет ее, но сейчас она впервые видит такую яркую искру в глазах Аластора, который внимательно наблюдает за каждым изменением ее мимики. Он явно ждет положительного ответа, хоть и притворился до этого, что ему это было не так уж и нужно. — Есть один способ, — говорит она. — Портал пропустит его, если ты поручишься за него. Своей душой. — задумчиво, но четко проговаривает девушка, а в тоне слышится некое предупреждение. Чарли не раздумывает ни секунды, не дает ей продолжить и вскликивает: — Я поручаюсь. Аластор резко вдыхает, расширив глаза и поворачивается к блондинке. Зачем она это делает? Он знал, что она наивна и даже слишком, но сейчас ее грубая радикальность поражает его, как никогда раньше. Она настаивает, прямым и отчетливым тоном, не взирая на то, чего именно хотел Аластор от посещения обителя праведных. — Чарли, это... — вдруг возражает он, не понимая ее мотивов. Он вдруг ясно почувствовал заботу о девушке, хотя мотивы его беспокойства намного глубже. — Без «но», — перебивает она снова. — Ты помог мне, теперь моя очередь. — она улыбается Радиодемону, убедительно смотря в его глаза, сжав его руку крепче. Его продолжает напрягать ее упорствование, но, улыбнувшись ей шире в ответ, он отпускает ее руку и встает в исходное высокомерное положение. Раз есть такая возможность и Чарли бездумно соглашается, то нет смысла противостоять, особенно, когда от этого зависит такой важный момент жизни. Это определенно нужно использовать. Его поток мыслей перебивает Эмили, решившая по-быстрому разъяснить им протокол, дабы дать им понять, на что они вообще подписываются. — Чарли утверждает, что ты не будешь: применять демоническую силу; сеять хаос, провоцировать конфликты; пытаться захватить или повредить что‑либо в Раю; использовать портал для вторжения других демонов. Если же ты нарушишь условия, последствия коснутся не только тебя, но и Чарли — ее душа может лишиться доступа в Рай, понести некий духовный урон и стать «помеченной» из‑за связи с нарушителем. Шарлотта твердо смотрит на Эмили, затем переводит взгляд на Аластора. В ее глазах нет ни капли сомнения, что внушает все больше уверенности и ему тоже. Глупая. — Я понимаю и принимаю условия, — говорит она твердо и властно, высоко подняв голову, а легкая складка между нахмуренными бровями лишь подчеркивает непреклонность ее решения. Аластор, до этого сохранявший привычную ироничную маску, на мгновение замирает. Он встречается взглядом с Чарли — и в этом взгляде читается нечто непривычное: благодарность, смешанная с удивлением. Он слегка склоняет голову, почтительно, без привычной насмешки. — Благодарю за доверие, — произносит он негромко, и в его голосе впервые нет ни радиошумов, ни язвительной интонации — только искренность. С умилением в глазах Эмили наблюдает за ними, хоть красный демон и заставляет ее внутренне напрячься. Вскоре она приходит в себя и вспоминает, зачем они здесь. — Ну... можно попробовать начать. Но только на пять минут. Он должен будет оставаться рядом с тобой, не отходить ни на шаг. И никаких проявлений силы! — поднимая руки все выше при каждом заявлении, чтобы подметить важность и серьезность правил, утверждает девушка, уже готовая открывать новый портал. — Пять минут? — Аластор театрально вздохнул. — Как же мало времени, чтобы очаровать небесные сферы... — Аластор! — предупреждающе восклицает Чарли, поворачиваясь обратно на него. — Молчу, молчу. Итак, куда идем? — улыбаясь, как ни в чем ни бывало, он подмигивает Эмили. Она глубоко вздыхает, собирает волю в кулак и поднимает руки, слегка дрожащими пальцами формируя в воздухе сложный светящийся символ — ключ к порталу. Тот отзывается мягким гулом, мерцает и постепенно расширяется, открывая проход в иное измерение: сквозь него пробиваются лучи неземного света, а воздух наполняется ароматом цветущих садов и едва уловимой мелодией, будто сотканной из тишины и гармонии. — Идите, — шепчет она. — И пусть ваше намерение будет чистым. — слегка наклонив голову и проведя рукой в сторону портала в знак приглашения, произносит она со слабой улыбкой. Чарли крепко, уверенно берет Аластора за руку и делает шаг вперед. Он следует за ней, на мгновение задерживаясь на границе миров. Его красные глаза вспыхивают в последний раз привычным озорным огнем, но затем он сглатывает и, словно принимая новый вызов, ступает следом за Чарли. Ее лицо светится решимостью, а в глазах читается безоговорочная уверенность – она готова идти до конца. Аластор, в свою очередь, замирает: его обычная маска с натянутой улыбкой дает трещину, в красных глазах мелькает что‑то непривычное – возможно, робкая надежда или даже вера. Он слегка склоняет голову, словно в молчаливом согласии с негласным договором, и делает шаг вперед, следуя за Шарлоттой. Эмили проводит рукой вдоль края портала — тот пульсирует в ответ, словно живое существо, оценивая и взвешивая риск. На долю секунды вокруг Чарли и Аластора вспыхивает тонкий золотистый контур — знак принятого поручительства, невидимая связь, скрепляющая клятву. Портал мягко поглощает их фигуры, переливаясь всеми оттенками рассвета, а затем плавно сжимается до прежней формы, оставляя после себя лишь легкое мерцание в воздухе и трепет в душе Эмили. Она опускает руки, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело, и смотрит туда, где только что исчезли двое путников. В груди теплится странное ощущение — смесь тревоги и надежды: возможно, этот шаг станет началом чего‑то нового, того, что изменит не только их судьбы, но и хрупкий баланс между мирами. Вдруг воздух становится легче, наполнившись ароматом цветущих садов. Свет вокруг делается мягче, не слепит, а ласкает глаза. Чарли невольно улыбается, чувствуя, как с души будто спадает тяжесть, а Аластор цепенеет, слегка прищурившись, будто прислушиваясь к чему‑то, что безудержно хочет услышать. Пространство вокруг изменилось резко, без переходов. Исчезли красные отблески и едкий дым, а вместо них — чистое голубое небо и шелест листвы. Здесь нет криков и суеты, только спокойная мелодия, доносившаяся невесть откуда. Чарли глубоко вдыхает и удивленно смотрит на Аластора: впервые с их знакомства на его лице читалось неподдельное любопытство. Даже тени не пугали, а мягко очерчивали пространство, приглашая идти дальше. Девушка подняла голову к небу, где облака складывались в причудливые узоры, и почувствовала, как внутри что‑то оттаивает. Все вокруг стало... правильным. Ни хаоса, ни угрозы — только тишина, свет и ощущение, будто само время здесь течет иначе. Аластор бросает на Чарли короткий взгляд, но ничего не говорит. Слова здесь кажутся лишними, особенно когда она впервые может ощутить то, что он хочет передать через свой взгляд. — Добро пожаловать! — радостно восклицает Эмили, улыбаясь и очень дружелюбно и открыто встречая Радиодемона на месте. — Благодарю, моя дорогая. — бархатным голосом отвечает Аластор, театрально кланяясь. На самом деле, демона не сильно волнует, как тут все устроено, как тут все выглядит и чем живут люди. Хотя и можно явно сказать, что он поражен новой атмосферой, но все еще видно, что он не закончил на этом свою цель. Вот же черт, ему дали всего пять минут... — Эмили, — отзывает Аластор девушку, которая тут же примыкает к нему, летая на своих крыльях и поднимает голову в знак того, что слушает и готова ответить на любой вопрос. — будь любезна, скажи, ты знаешь всех людей, что проживают в этом дивном месте? — А-ам, конечно... — на время запнувшись, честно отвечает серафим. — А кто тебе нужен? И зачем? — последний вопрос она задает с заметным изменением в голосе, будто легким предупреждением.

4 минуты.

— Просто поищи Мисс Хартфелт, пожалуйста. — его голос заметно дрожит, когда он с полузакрытыми глазами просит девушку об этом. — Мисс Хартфелт... откуда ты ее знаешь? Она управляющая ресторана Hartfelt Foods. — искренне недоумевая, с накаляющейся опаской в глазах спрашивает Эмили у Аластора, пока Чарли уже копается в своих делах, чуть подальше от них двоих. Улыбка демона заметно кривится от проснувшегося раздражения и спешки, пока серафим продолжает свой расспрос. Зачем нужно так переживать о своих жителях, если Радиодемон буквально не имеет права причинять им какого-либо вида увечья? — Эмили, ты сказала, что у меня всего пять минут. — не в силах контролировать свой тон, он начинает говорить со слышным возмущением. — А я не могу причинять никому вред, так что прошу, поспеши. Я не знаю, сколько времени прошло. — отчаянно просит Аластор, слегка сводя брови в умоляющем взгляде, но не перестает любезно улыбаться. Может, кто-нибудь ему все-таки скажет, что его улыбка никак не исправляет его устрашающий вид? Девушка, немного нахмурившись в раздумьях, все же кивает и отлетает повыше, перед этим отозвав Чарли, чтобы та подошла поближе к Радиодемону и держалась рядом. Внутри него царит буря, которая отображается в его лице исключительно из-за глаз. Шарлотта поднимает на него взгляд, оторвавшись от телефона, но не осмеливается спросить у него, в чем причина его переживаний, да и сама она отвлечена на свои проблемы, так что решает пройтись молча, не напрягая атмосферу сильнее.

3 минуты.

— Во-от и Мисс Хартфелт, как ты и просил. — Эмили с неуверенной улыбкой словно представляет Аластору женщину, которая точно так же вопросительно осматривает все вокруг. — Я буду здесь. — серафим предупреждает ее, что будет рядом в случае чего, чтобы та не сильно переживала. Он видит ее. Наконец он видит ее. Облаченную в красивое персиковое платье, с такими глубокими карими глазами и, как обычно, непревзойденной кудрявой прической. Ее пухлые губы, которые как‑то целовали его мокрый от пота лоб. Ее добрые глаза, которые помогали в самый тяжелый момент его жизни. Ее тонкие руки и грудь, которые согревали при объятии каждый раз лучше, чем костер. Его единственная забота. Его единственная любовь. Она выглядит такой... светлой. Нетронутой тьмой, которая давно поглотила его. В ее глазах — покой, которого он не знал уже десятилетия. В улыбке — чистота, от которой ему становится почти больно. Воспоминания нахлынули волной — запах ее волос, шепот колыбельной, теплые ладони на лбу в ночи, когда снились кошмары. Все то, что он похоронил глубоко внутри, пытаясь стать тем, кем стал. Маска трескается. На секунду улыбка гаснет, и в глазах мелькает что‑то подлинное — уязвимое, почти детское. Он делает судорожный вдох. «Мама...» — слово срывается с губ практически случайно. Он тут же сжимает губы, будто испугавшись собственной слабости. Но поздно. Имя повисло в воздухе, обнажая то, что он так долго скрывал: не могущественный Радиодемон, а потерянный сын, который все еще ищет дорогу домой. Она не услышала этого. Лишь моргнула два раза в вопросительном и настороженном виде. Дыхание перехватывает. В груди что‑то сжимается так, что больно вдохнуть. Он замирает, боясь, что это видение исчезнет — растает, как утренний туман, стоит ему сделать шаг. Годы разлуки, годы тьмы, годы масок и фальшивых улыбок — все это вдруг теряет смысл. Остается только она. И желание броситься к ней, уткнуться в плечо, как в детстве, и прошептать то, что он так и не успел сказать перед уходом: «Прости меня». Но он стоит. Неподвижно. Улыбка, привычная, дрожит на губах, готовая вот‑вот рассыпаться. Он невольно задерживает дыхание без возможности даже выдохнуть при прилагании любых усилий. Все замирает внутри, а ком только надвигается к горлу. Это мама. Его красивая, дорогая мама. — Мисс Хартфелт... — Радиодемон мягко обращается к женщине, медленно приближаясь к ней, а его улыбка заметно ослабевает. Аластор сжимает кулаки так, что костяшки белеют, пытаясь удержать себя в рамках привычного облика. Улыбка растягивается шире — неестественно, механически, будто кто‑то дергает за нити его лица от нервов. Он делает шаг вперед. Потом еще один. Любое чувство гордости, годами выстроенное как броня, непроизвольно отступает, уступая место мальчишеской невинности и искренней, почти отчаянной любви. Он был слишком мал, когда потерял ее — в тот самый жестокий день, когда мир для него раскололся надвое. Он боялся ее смерти. Аластор не должен был терять мать в таком возрасте, в таком моменте своей жизни. Да и ни в каком вообще. Но теперь, увидев ее живой, он понимает: это зрелище убивает в нем все, что он успел возвести взамен — все стены, все маски, всю тьму, которой он укрывался от боли. Женщина выглядит непонимающе и напугано. Ее глаза расширены, а брови сведены в недоумении от происходящего. — Что? — переспрашивает она, не способная представить, зачем этот демон обращается именно к ней. — Это я. — с надвигающимися слезами шепчет Аластор, пытаясь донести это до матери, не понимая, почему она не узнает его. Ужас от ее реакции охватывает его изнутри, словно ледяной клинок, вонзающийся в грудь. Страх смешивается с обжигающей волной жара, которая проступает сквозь кожу, пульсирует под ней, до боли ощутимая. Он делает шаг ближе — один неуверенный шаг вперед. На губах играет отчаянная улыбка, полная хрупкой, почти безумной надежды. Брови невольно хмурятся от напряжения последних сил. Дрожащая рука тянется к лицу матери... Он до сих пор не верит, что может снова к ней притронуться — после стольких лет разлуки, после всех ночей, когда он шептал ее имя в пустоту. Только вот женщина, застывшая в панике, начинает отступать. Шаг за шагом — по мере его приближения она отдаляется, словно он призрак, несущий угрозу. Ее взгляд скользит по нему равнодушно, без узнавания, а в глуби спрятан страх от его поведения. Она не дает к себе прикоснуться. Внутри все сжимается, скручивается в тугой узел — ощутимо давящие душу чувства рвут его на части. Ком в горле больше не сдерживает слез: они подступают ближе, обжигают глаза, словно расплавленное стекло. Всхлипы вырываются вместе с прерывистым дыханием, переходя в тихие, надломленные стоны – звуки, которых он не издавал с самого детства. Вся выстроенная годами сила и самообладание Радиодемона — эта броня из иронии, власти и страха, которую он носил как вторую кожу, — в одно мгновение начинает растворяться. Он смотрит в ее глаза — пристально, настойчиво, вцепившись взглядом, боясь и зная заранее, что это последний раз, когда он может ее увидеть. И его собственные красные глаза сейчас полны такой боли и отчаяния, что кажется, сама тьма в них дрожит и тает. Аластор отступает назад, словно оттолкнутый невидимой силой. Его зрачки лихорадочно бегают по лицу матери, судорожно ловят каждую черту, каждую тень — пытаются уловить хоть искру узнавания, хоть отблеск памяти, хоть намек на то, что она когда-то называла его «сыном». Глаза широко раскрыты, а по щекам стекают горячие, тяжелые, словно расплавленный свинец слезы. Тишина давит на уши. Он стоит, разбитый, обнаженный перед собственной болью, и в этот миг понимает: страшнее смерти — быть забытым тем, кто дал тебе жизнь.

2 минуты.

— Мама... — из последних сил тихо произносит сын, не сводя взгляда с матери. В голосе слышится надлом, а в глазах хрупкая, почти невозможная надежда. Он мотает головой, не в силах поверить, что она до сих пор запинается в действиях, отступает, не позволяет ему прикоснуться к себе. Тишина. Тяжелая, давящая тишина. В груди Аластора что‑то трескается — будто тонкая стеклянная оболочка, что сейчас рассыпается на острые осколки, вонзающиеся в само сердце. Вдруг что‑то щелкает внутри мисс Хартфелт. Она замирает так резко, будто время остановилось. Услышав, как он ее назвал, она застывает, все еще не давая демону приблизиться к себе. Взгляд ее мечется по его лицу — по этим красным глазам, по рогам, по тени, что легла на черты, когда‑то такие знакомые. — Боже... Быть того не может, — недоверчиво и удивленно произносит женщина, сглатывая. Ее рука невольно тянется к груди, где бешено колотится сердце. — Ты... ты не можешь быть моим Аластором... Аластор пытается броситься к матери — порывисто, отчаянно, как ребенок, потерявшийся в толпе. Но его резко придерживают пара мужчин, охраняющих женщину от демона. Он все еще тянется вперед, насколько может, пальцы судорожно хватаются за воздух, будто пытаясь ухватить ускользающую нить связи. Всхлипывая, он продолжает глядеть на нее — со страхом, с мольбой, с болью, которую не скрыть. — Я клянусь, это я, — с последней надеждой восклицает демон, пока его держит охрана. Голос дрожит и срывается, но он не сдается. — Ты не выглядишь, как мой Аластор... — тихо, почти шепотом отвечает женщина. В ее глазах не просто недоверие. Там ужас. Разочарование. Боль. Она отступает еще на шаг. И в этот момент Аластор чувствует, как земля уходит из‑под ног. Как все, что он строил, на что надеялся, рушится в одно мгновение. Как ее любимый сын оказался в Аду? Как он превратился вот в это — в демона с алыми глазами и зловещей улыбкой? В кого‑то, кого она теперь боится? Воспоминания нахлынули волной: теплые вечера у камина, ее голос, напевающий колыбельную, ее руки, обнимающие его, когда он рыдал точно так же, как сейчас. Когда-то она называла его своим ангелом и светом. Теперь перед ней стоит монстр. В самом ужасном его проявлении. Эмили ощущает это всем сердцем — в его взгляде нет угрозы, лишь глубокая, почти детская мольба. Внутренний свет подсказывает ей: он не причинит вреда. Она поднимает руку в успокаивающем жесте и тихо просит их отступить, отпуская демона. Охрана колеблется, но отходит, позволяя Аластору остаться наедине с женщиной, реакцию от которой он так отчаянно ищет. — Это я, мама, прошу, поверь мне, — Аластор опускается на колени перед ней, больше не в силах держаться. Слезы текут по его щекам – горячие, горькие, неудержимые. — Я не знаю, что случилось, но это я, клянусь тебе. Ты ведь знаешь, мама... Ты не могла меня забыть. Не могла... — он повторяет это снова и снова, голос срывается на всхлипы. Он протягивает руку — дрожащую, бледную, с длинными пальцами, которые когда-то она целовала перед сном. — Помнишь... — голос его прерывается, — помнишь, как ты напевала мне мой любимый джазз из радио, когда было грустно и страшно? Как ты радостно смеялась, узнавая о том, что я все же смог стать радиоведущим... Помнишь, как я боялся грозы, а ты садилась рядом и держала меня за руку, пока я не засыпал? Это был я, мама. Все это был я, прошу... Мисс Хартфелт замирает. В ее взгляде мелькает что‑то — искра узнавания? Но тут же гаснет. Она качает головой, отступает еще дальше. — Нет... Этого не может быть. Мой сын... он не мог стать таким. Аластор закрывает лицо руками. Плечи его содрогаются от рыданий. Весь мир сузился до одного ее отказа. Ее страха. Ее неприятия. — Пожалуйста... — шепчет он, поднимая на нее глаза, полные отчаяния. — Просто... просто обними меня. Хотя бы раз. Как раньше. Слезы буквально струятся по его лицу, оставляя мокрые дорожки на коже. Каждое воспоминание, сорвавшееся с губ, вызывает новый поток боли, и он уже не пытается его сдержать. Всхлипы становятся громче, прерывистее — он задыхается ими, глотает воздух судорожно, рывками. Беззвучный плач быстро перерастает в громкие, надрывные всхлипывания. Он пытается вытереть слезы тыльной стороной ладони, но они тут же появляются снова и обжигают, как расплавленный воск. В груди все сжимается, будто кто‑то сдавил ее железной хваткой, не давая нормально дышать. Его пальцы, все ещё протянутые к матери, дрожат так сильно, что кажется, будто они вот‑вот сломаются. Он дергает рукой вперед, пытаясь ухватиться хоть за что‑то — за край ее платья, за ее ладонь, за саму надежду, — и может зацепиться лишь за платье. Дыхание прерывается на вдохе — он пытается сказать еще что‑то, но вместо слов вырывается лишь сдавленный стон. Голова опускается, подбородок почти касается груди, а волосы падают на лицо, частично скрывая его от мира. Но слезы все равно видно, они капают на землю, оставляя темные пятна на светлой поверхности. Он сгибается чуть сильнее, почти складывается пополам, упираясь свободной рукой в пол, чтобы не упасть окончательно. Пальцы впиваются в поверхность так, что костяшки белеют. Каждое всхлипывание отдается эхом внутри него, как удар по обнаженным нервам. Он ломается, рассыпается на части прямо здесь, перед ней, обнажая то, что так долго прятал от всех вокруг. — Мама... — шепчет он едва слышно, и это слово звучит так беспомощно, так по-детски. — Мама... Слезы продолжают катиться нескончаемым потоком, без передышки. Он больше не говорит, не умоляет — только тихо, отчаянно плачет, склонившись перед ней на коленях, и в этом плаче вся его боль, вся тоска по утраченной любви, по дому, которого больше нет, по матери, которая его не узнает.

1 минута.

— Нет, я... я не могу. — голос мисс Хартфелт дрожит, срывается на шепот. Ее лицо искажается мукой — не гневом, а глубокой, разрывающей душу болью. Она прижимает ладонь к губам, словно пытаясь сдержать крик, готовый вырваться наружу. — Я вижу тебя... но не узнаю, — продолжает она, и в глазах ее появляются слезы. — Где тот мальчик, который бегал по дому с игрушечным микрофоном? Так радостно пел и верил, что мир добр, а люди — честны? Где мой Аластор? — она делает шаг вперед, впервые за все время. — Ты говоришь о колыбельных и грозах, — ее голос звучит все тише, — и я... я помню это. Помню, как он боялся темноты и просил оставить лампу включенной. Помню, как целовала его на ночь и шептала: «Спи, мой свет». Но это... — она обводит взглядом его рога, красные глаза, темную ауру, после чего продолжает: — это не может быть им. Не может. — Мама, — хрипло произносит он, — я не выбирал. Все вышло не так, как я думал. Я пытался... пытался быть сильным, быть услышанным. Но потом стало слишком поздно. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким. Не хотел, чтобы ты боялась. — он снова протягивает руку, но уже медленно, осторожно, боясь спугнуть ее. Родную мать. — Но я все еще твой сын. Внутри все тот же. И я так скучал... так долго скучал. Мисс Хартфелт замирает. Ее пальцы дрожат. Она смотрит на его протянутую руку и в этот момент в ее глазах мелькает что‑то, чего не было раньше: не просто узнавание, а проблеск материнской любви, которая, кажется, сильнее страха и разочарования. — Мой мальчик... — произносит она, но в голосе слышится лишь переживание за чужого демона, безликого и далекого. В этих словах нет узнавания, нет тепла — только жалость, которая ранит сильнее отвержения. Он понимает: она говорит не о своем сыне. Не о том Аласторе, которого когда‑то баюкала на руках. Ее рука медленно тянется навстречу, но замирает в нескольких сантиметрах от его ладони. Она колеблется, разрываясь между памятью о сыне и реальностью перед ней. — Я хочу поверить, — признается она, и голос ее звучит уже не так твердо. — Честно. Но мне страшно. Страшно принять то, во что он превратился. Аластор не убирает руки. Он смотрит на нее с болью, с надеждой, с мольбой. Она продолжает говорить о нем в третьем лице. Тишина. Тяжелая, напряженная, полная невысказанных слов и давних ран, и она прерывается лишь его громкими всхлипами. Мать, стоящая над своим сыном, и он, который мочит все ее платье слезами, разделенные годами, страхом и обстоятельствами. Но в этот миг между ними появляется что‑то еще: тонкая, хрупкая нить, готовая либо разорваться окончательно, либо стать началом чего‑то нового. И она разрывается. — Прости меня. Я-я не знаю... Я не могу. Ты... чудовище. Совсем не мой Аластор, ты — чудовище. — голос мисс Хартфелт надламывается, пока она старается держать дыхание стабильным, затем она отводит взгляд, словно не в силах больше выдерживать его мольбу. Аластор застывает. Каждое слово матери ударяет по нему, словно физический удар — один за другим, методично и безжалостно. «Чудовище». Это слово эхом отдается в голове, вонзается в грудь, разрывая последние нити надежды, которые еще теплились внутри. Внутри все обрывается. Не просто разочарование, а полное обрушение мира. Той хрупкой, едва возникшей возможности воссоединения больше нет. Остались только осколки: его мольба, ее страх, и это беспощадное «чудовище», прозвучавшее из уст той, кто когда‑то называла его «своим светом». Дыхание сбивается. Он пытается вдохнуть, но воздух застревает в горле и колит его. В глазах темнеет на мгновение, и перед внутренним взором проносятся обрывки воспоминаний: ее улыбка, когда он впервые спел в самодельный микрофон; ее теплые руки, укрывающие его одеялом; ее голос, шепчущий: «Все будет хорошо, мой мальчик». И контраст с настоящим настолько резок, что боль становится почти осязаемой – она скручивает внутренности, сдавливает грудь, лишает сил. Он чувствует, как что‑то в нем ломается окончательно: вера в возможность быть узнанным, принятым, любимым. Та часть его, что все еще оставалась ребенком, теперь окончательно погребена под тяжестью ее слов. Слезы, горячие и горькие, катятся по щекам — он даже не пытается их стереть. Плечи опускаются, спина чуть сгорбливается, будто на нее вдруг легла вся тяжесть его существования: годы в Аду, борьба за власть, попытки доказать что‑то миру и самому себе. Все это теперь кажется бессмысленным. В груди полная пустота. Не холодная, не равнодушная, а живая, пульсирующая, кровоточащая. Пустота, которая когда‑то была заполнена материнской любовью, теперь зияет, как незаживающая рана. Он медленно отводит взгляд от ее лица — от лица, которое только что было так близко к принятию, но все же отвергло его. Он выпрямляется – не с привычной высокомерной осанкой Радиодемона, а с какой‑то усталой покорностью судьбе. Мышцы лица напрягаются, пытаясь вернуть привычную усмешку, но получается лишь жалкая пародия. Уголок рта дергается, затем опускается. Он делает первый шаг назад — медленно, механически, будто каждая мышца сопротивляется этому движению. Еще один шаг. Расстояние между ними растет, и с каждым метром он чувствует, как окончательно теряет не просто мать, а последнюю связь с тем, кем он мог бы быть. Внутри остается только тишина. Тяжелая, глухая, абсолютная. И в этой тишине он слышит, как умирает что‑то очень важное — то, что еще держало его на краю, не давая окончательно превратиться в то самое «чудовище», которым она его назвала. Пальцы медленно сгибаются, ладонь безвольно опускается вдоль тела, словно лишившись последней опоры. В этом движении видится вся его разбитая надежда. Мисс Хартфелт закрывает глаза. По ее щеке скатывается слеза — одна-единственная, но такая тяжелая, будто в ней сосредоточились все слезы, которые она сдерживала годами. Она делает глубокий вдох, пытаясь собраться с силами. Аластор отводит взгляд. В его красных глазах, обычно пугающих и холодных, сейчас читается такая глубокая, неприкрытая боль, что на мгновение сердце матери сжимается от жалости. Он выпрямляется – не с привычной высокомерной осанкой Радиодемона, а с какой‑то усталой покорностью. — Понимаю, — говорит он, и голос его звучит непривычно ровно, почти безжизненно. — Значит, я действительно потерян для тебя. Она опускает руку, прижимает ее к груди, где бешено колотится сердце. Слезы текут по ее щекам, но она не замечает их. В голове крутятся обрывки воспоминаний: маленький мальчик с сияющими глазами, который бежит к ней с объятиями; его смех, звонкий, как колокольчик; его голос, зовущий: «Мама!». Это не он. — Прости, что потревожил тебя, — добавляет он почти шепотом. — Прости, что заставил вспомнить. Внутри до дикого больно ощущается пустота, которую не заполнить никаким могуществом, никаким страхом, который он внушает другим. Он проиграл. Не битву, не сделку — а самое важное. Он потерял мать. Снова.

Время истекло. Аластора возвращают в Ад.

Холодные цепи, покрытые рунами, обвивают его запястья — не просто физически сковывая, но высасывая последние искры надежды. Он не сопротивляется. Плечи опущены, взгляд потухший, красные глаза больше не светятся — в них лишь пустота, которую не заполнить больше ничем. Все внутри него будто выключили, как радио, которое вдруг замолчало на середине песни. Он чувствует, как его подхватывают холодные, безликие силы. Шаги даются с трудом, будто каждая клеточка тела сопротивляется возвращению. Он оглядывается в последний раз туда, где она стояла. Где он стоял на коленях, плакал, умолял. Но теперь там только ветер и след от его слез на земле. «Я был так близко...» — думает он, и эта мысль жжет сильнее адского пламени. Портал распахивается — черный, бездонный, с шипением втягивающий его внутрь. Его губы продолжают беззвучно шептать ее имя, но звук тонет в гуле демонических механизмов, затягивающих его обратно в бездну. Он делает последний шаг — не вперед, а вниз, в пропасть, из которой, кажется, уже не будет возврата. Он исчезает во тьме, а на земле остается лишь слабый отблеск красного света. Тишина опускается на это место и теперь уже окончательно. Мисс Хартфелт медленно опускается на ближайшую скамью, закрывает лицо руками и дает волю слезам. Где‑то вдали раздается отдаленный звук радиопомех — последний отголосок его присутствия. И только ветер шепчет между колонн: «Мама... мама...» — словно эхо того, что никогда не будет услышано.