А знаешь...

— Знаешь, Сугуру, ничего почти не изменилось. Яга-сенсей продолжает кричать на меня за опоздания и дурное поведение. Честно, заебал уже, — сухой смешок вырывается из его рта. — А Сёко… Она подсела на твои сигареты, сменив на крепкие мальборо. Вишневые она на дух не переносит, как и полусухое вино. Стала пить сухое. Ей больно, я это видел. Годжо стынет на пару секунд, даже не осознавая кому это говорит. Но потом вспоминает, и уголок его губ дергается в подобии улыбки. — Я все также хожу на миссии, но уже в одиночку. Меня стали отправлять одного, когда старейшины убедились, что владею всеми своими техниками. Ты бы видел, как мой «фиолетовый» разносит лес и равнины. Красивое зрелище, на самом деле. И обратная техника Сёко… Я наконец-то смог полностью ее освоить. Ну это ты уже видел в борьбе с Тоджи. Он меня бы убил, если бы не она. Но в тот момент, я помню, что ты отшатнулся от меня… Прости, я не хотел тебя напугать, но в тот момент… Я будто познал всю бренность этого мира. Тебе наверное это не совсем интересно, — вновь усмехается и кладет голову на камень. — Сатору, мне интересно все, что ты рассказываешь мне, поверь. — Смерть Рико меня как будто бы подкосила… — с отвращением на лице признается Сильнейший. — Почему… Я словно стал другим, — резко поднимает глаза, хочет взглядом пересечься с лучшим другом. — Мне стало так плевать на все. На людей, на магов, на близких друзей и на… себя. Да, даже на себя, каким бы эгоистом я не казался. — Ты только казался всем эгоистом. Я же знал, что это на самом деле не так. Я всегда знал, кто ты, Сатору. Всегда. — Этим ты меня и бесил, — зубы столкнулись с мягким препятствием, но не отступили. — Блять, кровь. — Хватит кусать губы, прошу тебя. Я же не зря подарил тебе сладкую гигиеничку. — Я ее съел. — Ты серьезно? Сатору, тебе не пять лет. — Ну и что?! Она была на вкус как клубника! — Придурок, — хотелось бы закатить глаза. — Давай дальше. — Хайбара недавно такие вкусные кексы принес. Ничего лучше в жизни не пробовал. Жаль, тебе не оставил. Хотя ты все равно не ешь сладкое. Ты всегда оставлял свою порцию для меня. Спасибо тебе за это. — Мне нравилось видеть тебя счастливым. Пускай ты и вел себя как несносный ребенок большую часть времени. Ты никогда не нуждался в чьей-то защите, но мне было приятно, когда наедине со мной ты отключал свою бесконечность и позволял мне позаботиться о тебе. — Ненавижу быть слабым, — уголок губ дергается в отвращении. — Мне больше некому доверять. Я не доверяю никому из них. Может, проще было убить всех, как ты? Может, тогда бы мы были счастливы вдвоем. Мы же, блять, сильнейшие. Наша жизнь могла бы пойти по-другому. Жаль, что уже поздно. — Никогда не поздно что-то изменить в своей жизни, ты же не мертв. — Думаю, мне бы пошла смерть. — Даже не шути так. Годжо возводит взгляд к мягко темнеющему небу. Ему нужно было вернуться в Техникум, пока его не начали искать. Но ноги будто приросли к земле — не двигались. Да он и не хотел. — Такое чувство, что только ты позволял мне быть таким, какой я есть. Другим нужно, чтобы я был более серьезным, более холодным и самым сильным. А иначе какой от меня толк? — звучит с надломом. — Я так устал от всего этого, ты и не представляешь, как мне сейчас тебя не хватает. Потому что, если я сейчас совершу ошибку, то никто не сможет ее исправить, тебя же нет. — Не ошибешься, — слышится небольшая улыбка. — Ты стал более щепетилен к этому. Научился брать ответственность. Ты молодец, Сатору. Усмешка режет по сердцу. — Почему-то я тебе верю. Всегда верил. Как же ты меня бесил порой. — Чем? — Тем, насколько глубоко ты поселился в моих мыслях, в моих действиях, во всем мне, как бы пошло это не звучало. Да даже в этом смысле. Мы узнали о чувствах друг друга слишком поздно, провели мало времени вместе. Ненавижу думать о том, что мне стоило признаться куда раньше, но я боялся испортить нашу дружбу! — Я тебя понимаю, но и я слишком поздно осознал, что испытываю к тебе отнюдь не дружеские чувства. Так что в этом и моя вина есть, особенно, если учесть, что я больше не был на вашей стороне. — Мы были как Ромео и Джульетта, — тихо посмеивается Годжо. — Но, думаю, Сёко и Яга-сенсей сразу все поняли, когда я начал свои ночные вылазки. Ну и когда явился под утро с парой засосов на шее. — Я пытался быть более осторожным. И все бы получилось, если бы ты не стал выебываться передо мной. — Ты очень сексуален, когда злишься. — Спасибо…? Сатору смеется уже громче. — Пожалуйста. Мне просто нравилось видеть тебя собой, я не хотел этих сюсюканий и нежности. Не для нас такая хуйня. — Согласен. Он бы уже пускал кольца из дыма, если бы курил. — А знаешь, Сугуру, я не хочу уходить. Мне здесь комфортно, здесь мы можем поговорить. А там… там сплошные уроки, миссии и доебы. Не хочу идти обратно. — Ты же понимаешь, что тебе придется. Это твой долг перед человечеством. Ты же самый сильный маг, без тебя они никто. — Помнишь, как ты спросил у меня: сильнейший ли я, потому что я Годжо Сатору или я Годжо Сатору, потому что я сильнейший? Я ведь тогда не ответил тебе. На самом деле, я думал над этим очень долго и пришел к выводу, что нет разницы. Да, я родился с шестью глазами. Да, у меня множество техник, которые остальные просто не потянут. Но так ли важно быть сильнейшим, если все, кто тебе дорог, отворачиваются от тебя, умирают или просто не дотягивают? — Но я не… — Нет, Сугуру, ты ушел от меня. Отвернулся от всех нас. И самое херовое, что я даже не могу обидеться или разозлиться, потому что я тебя понимаю. У меня были схожие мысли, когда Рико умерла. Но я не… Нет, я не понимаю. Я понимаю, что ты чувствовал, но никак не пойму, почему ты ушел. Если бы ты меня предупредил, поделился, то я… — То ты бы что? Ушел бы вместе со мной? Сатору, я не хотел ставить тебя перед выбором: я или Техникум. Я не хотел, чтобы ты разрывался между мной и нашими друзьями, которые бы не поняли это. Я хотел, чтобы ты остался в комфортной обстановке, там, где есть привычные правила и твои друзья. — Но там не было тебя, — произносит и понимает, что глаза начинает щипать от соли. Нет, он не может сейчас заплакать. Не плакал раньше — не будет и сейчас. Он не должен плакать, он не должен грустить или скорбеть. В этом не было никакого смысла. — Пожалуйста, не вешай на меня все это. У меня не было выбора. — Я понимаю. Я не злюсь и не обижаюсь. Просто… Я люблю тебя, идиот. — Я знаю. И я тоже люблю тебя, Сатору. Я повторял это не раз. — Ты словно чувствовал, что… И говорил это все чаще. Ты целовал меня до дрожи в коленях, трахал меня, шепча это на ухо. И где мы, блять, сейчас? Я просто хочу, чтобы ты вернулся и обнял меня. Даже просто коснулся. Я уже не могу… — к сожалению слезы окропили траву. — Ты и не представляешь, как я себя ненавижу. — У тебя не было выбора, был лишь прямой приказ старейшин. — Я мог их убить, — маниакальная улыбка рассекла лицо. — Убить их всех… Я мог сделать этот мир лучше рядом с тобой, но я этого не сделал. Ты мой самый близкий человек за всю мою жизнь, и я уверен, что это так останется до моей смерти, но я тебя… Блять, я даже не могу признать этого вслух. — Я бы все равно истек кровью, Сатору. — Я мог бы телепортировать тебя к Сёко, она бы что-нибудь придумала. — Прекрати ненавидеть себя за то, в чем ты был не виноват. Прошу, я не могу видеть, как ты страдаешь. Для меня твои слезы — худшее наказание. Годжо вытирает слезы с щек, обещая самому себе, что это в первый и в последний раз. Он перестает говорить, желая утонуть в этой тишине, но нет, херово. Он не хочет, чтобы лучший друг, его любовь, прекратила говорить. Так реальность становилась слишком ощутимой, слишком правдивой и режущей. — Так и знала, что найду тебя здесь, — голос Сёко сухой, но также полный боли. — Пойдем, у нас новое задание. Она даже не смотрит на надгробный камень. Сатору медленно встает и уходит с кладбища, обещая самому себе не появляться здесь больше.