Осколки памяти.

Четверг, семь вечера Рюджин любила этот момент — когда город зажигает огни, а она едет домой после тяжёлого дня. Чёрный BMW мягко шёл по ночному Сеулу, в салоне играл джаз, и Рюджин улыбалась, думала о том, что дома её ждёт Йеджи. Сегодня они ссорились утром. Из-за ерунды — Рюджин забыла купить сливки для кофе, и Йеджи обиделась, надула губы, сказала, что Рюджин её не любит. Рюджин тогда рассмеялась, поцеловала её в макушку и пообещала, что вечером они помирятся. — Я куплю тебе целую коробку сливок, — сказала она. — Самых жирных. — И пионы, — потребовала Йеджи. — И пионы. — Розовые. С белыми краями. — Какие скажешь. Йеджи тогда улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой Рюджин готова была свернуть горы. Она не купила ни сливок, ни пионов. Фура вылетела на встречную полосу внезапно. Рюджин не успела ничего — ни вывернуть руль, ни нажать на тормоз. Только увидела слепящий свет фар и поняла, что это конец. BMW смяло, как бумагу. Последнее, что она почувствовала, — это запах собственной крови и амбры. А потом — ничего. --- Четыре звонка Йеджи готовила ужин. Она стояла у плиты в шёлковом халате, распустив волосы, и помешивала соус. Рюджин обещала быть к восьми. Йеджи смотрела на часы — 19:45. Скоро придёт, принесёт сливки и пионы, и они помирятся. Йеджи улыбнулась своим мыслям. В 20:10 Рюджин не было. Йеджи нахмурилась. Рюджин никогда не опаздывала — если обещала быть к восьми, она была в 19:55, с цветами и шоколадом, с этой своей ленивой, самоуверенной улыбкой. Йеджи взяла телефон. Набрала номер. — Абонент недоступен. Странно. Рюджин всегда была на связи — работа обязывала. Йеджи сбросила звонок, набрала снова. — Абонент недоступен. Внутри кольнуло что-то холодное. В 20:30 Йеджи позвонила Хёнджину. — Рюджин у тебя? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — ответил брат. — Она уехала с задания в шесть. Должна была уже быть дома. — Её телефон не отвечает. — Может, села батарея. — Рюджин всегда заряжает телефон. Хёнджин замолчал. Йеджи слышала, как он закурил — знакомый щелчок зажигалки. — Я позвоню своим людям, — сказал он. — Узнаю, не видел ли её кто. — Спасибо. Йеджи положила трубку и села на диван. Соус на плите кипел, выкипал, но она не замечала. Она смотрела на часы и ждала. В 20:45 позвонил Хёнджин. — Йеджи, — его голос был странным. Слишком ровным. Слишком спокойным. — Что? — Йеджи вскочила. — Рюджин попала в аварию. Её везут в больницу. — Какую? — Йеджи уже бежала в прихожую, натягивая пальто на халат, не чувствуя холода, не чувствуя ничего. — Святого Михаила. Йеджи, не гони, я выезжаю... Она уже сбросила звонок. --- Сорок минут ада Йеджи не помнила, как вела машину. Она помнила только красные огни светофоров, которые горели слишком долго. Машины, которые ехали слишком медленно. Сердце, которое колотилось где-то в горле. «Пожалуйста, только не она. Пожалуйста, только не Рюджин». Она влетела на парковку больницы в 21:15, бросила машину посреди проезда, даже не заглушив двигатель. Вбежала в приёмный покой, оттолкнула охранника, который пытался её остановить. — Рюджин! Шин Рюджин! Её только что привезли! — Девушка, вы не можете... — Я её омега! — закричала Йеджи. — Где она?! Медсестра, испуганная её видом — растрёпанные волосы, халат под пальто, глаза, полные слёз, — показала на коридор. — Вторая реанимация. Но вы не можете... Йеджи уже бежала. --- Реанимация Коридор пах дезинфекцией и кровью. Йеджи чувствовала запах амбры — слабый, почти умирающий, смешанный с чем-то металлическим, страшным. Она влетела в дверь. Реанимационная была маленькой, белой, стерильной. Врачи в зелёных халатах склонились над кем-то, кто лежал на кровати. Кто-то был весь в трубках, проводах, бинтах. Кто-то был неузнаваем. Но запах амбры не врал. — Рюджин, — прошептала Йеджи. Её ноги подкосились. Она упала на колени прямо посреди палаты, и мир вокруг неё перестал существовать. Только это тело на кровати. Только слабый запах амбры. Только страх, который сжимал горло так сильно, что невозможно было дышать. — Девушка, вы не можете здесь находиться, — кто-то взял её за плечи, пытаясь поднять. — Не трогайте меня! — Йеджи вырвалась. — Это моя альфа! Я имею право быть здесь! — Йеджи. Голос Хёнджина. Твёрдый, спокойный. Он вошёл в палату, взял её за руку, помог подняться. — Пойдём, — сказал он. — Ты ей не поможешь, если упадёшь в обморок. — Я не упаду. — Ты бледнее простыни. Хёнджин вывел её в коридор, усадил на пластиковый стул. Йеджи смотрела на закрытую дверь реанимации и чувствовала, как внутри всё рушится. — Расскажи, что случилось, — попросила она. — Столкновение с фурой на встречной полосе, — Хёнджин сел рядом. — Врачи говорят, тяжёлая черепно-мозговая, переломы рёбер, внутреннее кровотечение. — Она выживет? — Она сильная, — Хёнджин взял её за руку. — Рюджин — боец. Она выживала и не в таких передрягах. — Она никогда не попадала в такие передряги, — Йеджи посмотрела на брата. В глазах не было слёз — только пустота. — Она всегда была осторожной. Всегда возвращалась домой. Всегда. — И сейчас вернётся. — Ты не знаешь этого. — Знаю, — Хёнджин сжал её руку. — Потому что она любит тебя. А любовь — лучший стимул выжить. Йеджи закрыла глаза. В коридоре было тихо — только пищали аппараты за дверью, только чьи-то шаги вдалеке. Время тянулось медленно, как патока. Они ждали. Хёнджин курил одну сигарету за другой на улице, возвращался, садился рядом, снова уходил. Йеджи не двигалась. Она смотрела на дверь и повторяла про себя: «Ты обещала купить мне сливки. Ты обещала принести пионы. Ты не имеешь права умирать». В 23:30 дверь открылась. Вышел врач — уставший, в окровавленном халате. Йеджи вскочила. — Как она? — Операция прошла успешно, — сказал врач. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Сейчас мы переводим её в реанимацию. Ближайшие сутки — критические. — Я могу её увидеть? — На несколько минут. Йеджи зашла в палату. Рюджин лежала на кровати, бледная, неподвижная. Её голова была замотана бинтами, лицо опухшее, в синяках. Кругом — трубки, провода, капельницы. Йеджи подошла, села на стул у кровати, взяла её руку. Рука была холодной — такой холодной, что Йеджи испугалась. — Ты дура, — прошептала она. — Самая большая дура на свете. Я обиделась на тебя из-за сливок. Понимаешь? Из-за сливок. Какая же я идиотка. Рюджин не ответила. — Ты должна поправиться, — Йеджи сжала её руку. — Ты должна купить мне эти сливки и пионы. И мы поссоримся снова. И я снова буду на тебя обижаться. И ты снова будешь смеяться и говорить, что я капризная. Она замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Только вернись, — прошептала она. — Пожалуйста. Вернись. За окном начинался новый день. Йеджи не сомкнула глаз. --- Дни ожидания Первые сутки были самыми страшными. Йеджи сидела в коридоре реанимации, потому что внутрь пускали только на несколько минут раз в четыре часа. Она пила кофе из автомата — горький, противный, но хотя бы горячий. Хёнджин принёс ей сменную одежду — джинсы, свитер, чтобы не сидеть в халате. Она переоделась в туалете, вернулась, села на тот же пластиковый стул. — Ты должна есть, — сказал Хёнджин, протягивая бутерброд. — Не хочу. — Йеджи. — Я сказала — не хочу. Хёнджин вздохнул, убрал бутерброд. Врачи выходили, говорили что-то про давление, про отёк мозга, про ближайшие дни. Йеджи слушала, кивала, запоминала термины, которые ничего не значили без главного — когда Рюджин откроет глаза. На третьи сутки разрешили оставаться в палате. Йеджи перетащила туда всё — подушку из дома, плед, фотографию с их совместного отпуска на море, где Рюджин смеялась, запрокинув голову, а Йеджи целовала её в щёку. Она разговаривала с Рюджин. Рассказывала, как прошёл день, что нового в её бутиках, как Хёнджин разругался с очередным партнёром. Рассказывала, что пионы во дворе расцвели — розовые с белыми краями, те самые, которые Рюджин обещала купить. — Ты не купила, — сказала Йеджи. — Но я не обижаюсь. Просто... возвращайся. И мы посадим ещё. Вместе. Рюджин молчала. Шли недели. Йеджи перестала считать дни. Она жила в больнице — спала на диване, ела когда приходил Хёнджин и заставлял, выходила на улицу только чтобы купить новый кофе в автомате. Врачи говорили, что Рюджин вышла из критической фазы, но не приходит в себя. — Кома, — сказал невролог. — Мы не знаем, когда она выйдет из неё. Может быть, завтра. Может быть, через месяц. Может быть... Он не договорил. Йеджи поняла. --- Пробуждение Это случилось через два месяца. Йеджи сидела у кровати, как обычно, и рассказывала Рюджин, как вчера купила новые туфли — красные, на высоком каблуке, которые Рюджин, скорее всего, назвала бы «неудобными». Она смеялась, рассказывая, и вдруг почувствовала, как пальцы Рюджин дрогнули в её руке. Йеджи замерла. — Рюджин? — прошептала она. Рюджин моргнула. Глаза были открыты — тёмные, глубокие, но пустые. Не те, которые Йеджи помнила. Не те, в которых горел огонь, когда Рюджин смотрела на неё. — Рюджин! — Йеджи вскочила, нажала кнопку вызова врача. — Ты меня слышишь? Рюджин посмотрела на неё. Долго. Внимательно. — Кто ты? — спросила она. Голос был хриплым, чужим. Йеджи замерла. — Что? — Кто ты? — повторила Рюджин. — Где я? Внутри Йеджи всё оборвалось. Она смотрела в глаза Рюджин и не узнавала их. Там не было узнавания. Не было тепла. Не было любви. Была только пустота. — Рюджин, это я, Йеджи, — прошептала она. — Твоя омега. — У меня нет омеги, — Рюджин нахмурилась. — У меня никого нет. Йеджи почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ждала два месяца. Два месяца не спала ночей, не ела, не жила — только ждала. И теперь, когда Рюджин открыла глаза, она не помнила её. Врачи прибежали, оттеснили Йеджи в сторону, начали задавать вопросы, проверять зрачки, рефлексы. Йеджи стояла у стены, прижавшись спиной к холодной краске, и смотрела на Рюджин. Рюджин не смотрела на неё. --- Пустота — Посттравматическая амнезия, — сказал врач позже, в коридоре. — Полная потеря памяти. Она не помнит ни себя, ни свою жизнь, ни людей. — Это пройдёт? — спросила Йеджи. — Мы не знаем. Иногда память возвращается. Иногда — нет. — Что я могу сделать? — Будьте рядом. Рассказывайте о прошлом. Показывайте фотографии, вещи, которые ей дороги. Возможно, что-то сработает. Йеджи кивнула. Она зашла в палату, села на стул у кровати. Рюджин смотрела в потолок, не обращая на неё внимания. — Привет, — сказала Йеджи. — Я Йеджи. — Ты уже говорила. — Я буду приходить каждый день. Рассказывать тебе о нас. О том, как мы встретились, как полюбили друг друга. О том, какая ты упрямая, когда злишься, и какой смешной, когда улыбаешься. — Зачем? — Рюджин повернула голову, посмотрела на неё. — Я тебя не помню. — А я помню тебя, — Йеджи взяла её за руку. Рюджин не отдернула — но и не сжала в ответ. — И я заставлю тебя вспомнить. Рюджин усмехнулась — слабо, едва заметно. — Самоуверенная. — Это ты меня такой сделала, — Йеджи улыбнулась впервые за два месяца. — Я не помню, чтобы я тебя делала, — Рюджин смотрела на неё странно, с любопытством. — Ты всегда такая настойчивая? — Только с тобой, — ответила Йеджи. — Только с тобой. --- Первые дни Первые три дня после того, как Рюджин открыла глаза, Йеджи почти не спала. Она сидела на стуле у кровати, смотрела, как Рюджин ест — медленно, неуклюже, расплёскивая суп, потому что руки ещё плохо слушались. Смотрела, как Рюджин пытается сесть ровно, как морщится от боли в рёбрах, как злится на свою слабость. — Я не инвалид, — сказала Рюджин, когда Йеджи попыталась помочь ей поднять подушку. — Я не говорю, что ты инвалид. — Ты смотришь на меня как на инвалида. — Я смотрю на тебя как на человека, который две недели назад был в коме, — Йеджи убрала руки. — Хочешь сама — давай. Рюджин попыталась поправить подушку сама. Движения были резкими, неуклюжими. Она зашипела от боли в рёбрах и откинулась на матрас, тяжело дыша. — Я принесу тебе другую подушку, — сказала Йеджи, вставая. — Не надо. — Я принесу. — Я сказала — не надо! — голос Рюджин был резким, почти злым. Йеджи замерла. В палате повисла тишина. Рюджин смотрела в потолок, Йеджи — на Рюджин. — Извини, — сказала Рюджин через минуту. Голос был тише. — Я не хотела кричать. — Всё нормально, — Йеджи села обратно на стул. — Ты злишься. Это понятно. — Я не злюсь. — Злишься. На себя, на ситуацию, на то, что не можешь даже подушку поправить. Это нормально. Рюджин повернула голову, посмотрела на неё. — Откуда ты знаешь, что я чувствую? — Потому что я знаю тебя, — Йеджи выдержала её взгляд. — Даже если ты меня не помнишь. Рюджин отвернулась к стене. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю. — Ты приходишь сюда каждый день. Сидишь часами. Рассказываешь какие-то истории. А я тебя не помню. Зачем ты это делаешь? Йеджи молчала несколько секунд. — Потому что я люблю тебя, — наконец сказала она. — И не важно, помнишь ты меня или нет. — А если я никогда не вспомню? — Тогда я расскажу тебе всё заново, — Йеджи пожала плечами. — У нас впереди много времени. Рюджин не ответила. Она лежала, глядя в стену, и Йеджи не знала, о чём она думает. --- Первая прогулка Через неделю врачи разрешили Рюджин вставать. Она была слабой — ноги дрожали, голова кружилась. Йеджи поддерживала её под локоть, чувствуя, как Рюджин опирается на неё, как тяжело дышит. — Я сама, — сказала Рюджин, пытаясь отстраниться. — Нет, не сама, — Йеджи не отпустила. — Упадёшь — будешь лежать на полу и ждать, пока кто-нибудь придёт. — Я не упаду. — Уже почти упала. Рюджин хотела что-то сказать, но споткнулась о собственные ноги, и Йеджи едва успела подхватить её, прижимая к себе. — Вот, — сказала Йеджи. — Что я говорила? Рюджин молчала, тяжело дыша ей в плечо. — Ты пахнешь, — сказала она вдруг. — Чем? — Сладким. Как карамель. Йеджи замерла. — Ты помнишь этот запах? — Нет, — Рюджин покачала головой. — Просто чувствую. Он... приятный. Йеджи прижала её крепче, пряча лицо в её плечо, чтобы Рюджин не увидела её слёз. Это был первый раз, когда Рюджин сказала что-то, что напомнило Йеджи о том, что внутри этой пустой оболочки всё ещё живёт та, кого она любила. --- Фотография На десятый день Йеджи принесла фотографию. Она долго выбирала — не хотела перегружать Рюджин, не хотела давить. В итоге взяла ту, где они обе смеялись, лёжа на траве в парке. Рюджин была в простой белой футболке, волосы растрёпаны, глаза прищурены от солнца. Йеджи лежала на её плече и показывала в камеру два пальца. — Это мы, — сказала Йеджи, протягивая фотографию. Рюджин взяла её, долго смотрела. — Я выгляжу счастливой, — сказала она наконец. — Ты была счастлива, — Йеджи села рядом. — Мы обе были. — А сейчас? — Сейчас ты меня не помнишь. Это не счастье. Рюджин положила фотографию на тумбочку. — Расскажи, — сказала она. — Что? — Как мы встретились. Йеджи улыбнулась. — Это было на вечеринке у Хёнджина, моего брата. Ты стояла у стены, пила виски и смотрела на всех с таким видом, будто они были букашками под ногами. — Похоже на меня, — Рюджин усмехнулась. — Я подошла, хотела тебя задеть, сказала что-то колкое. А ты посмотрела на меня и сказала: «Ты слишком красивая для такой глупой улыбки». — Я так сказала? — Ты всегда говорила то, что думаешь. Это меня и зацепило, — Йеджи замолчала. — Ты была дерзкой. Самоуверенной. И при этом смотрела на меня так, будто я была единственным человеком в комнате. — И что было дальше? — Ты ушла, не попрощавшись. А я не могла уснуть всю ночь, потому что думала о тебе, — Йеджи усмехнулась. — Через неделю я выследила тебя в твоём любимом баре. Сделала вид, что случайно. — Ты выследила меня? — Я всегда получаю то, что хочу, — Йеджи посмотрела на неё. — Ты мне тогда сказала: «Ты опасна». Я ответила: «Только для тех, кто мне не нравится». Рюджин смотрела на неё долго, внимательно. — Ты и сейчас опасна? — спросила она. — Только для тех, кто мне не нравится, — повторила Йеджи. — А ты мне нравишься. Даже без памяти. Рюджин отвернулась, но Йеджи заметила, как уголок её губ дрогнул в улыбке. --- Скучаю Ночью Йеджи проснулась от того, что не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в груди было пусто и холодно. Она села на диване, оглядела палату — белые стены, тишина, аппараты, которые мерно пищали в такт сердцу Рюджин. И вдруг поняла. Она скучала. Рюджин лежала в трёх шагах, живая, дышащая, с открытыми глазами — но её не было. Не было той Рюджин, которая смеялась, подмигивала, говорила «иди сюда» и распахивала объятия. Была только оболочка. Чужая. Пустая. Йеджи встала, тихо, чтобы не разбудить, подошла к кровати. Рюджин не спала. Она смотрела в потолок, как делала часто по ночам. — Не можешь уснуть? — спросила Йеджи. — Не могу, — ответила Рюджин. — Голова болит. — Лекарство принести? — Не поможет. Йеджи стояла у кровати, смотрела на неё. На бинты, которые уже сняли, но швы ещё не зажили. На бледную кожу. На тёмные круги под глазами. — Можно я лягу с тобой? — спросила она вдруг. Рюджин повернула голову, посмотрела на неё. — Зачем? — Я скучаю, — сказала Йеджи. — По тебе. По твоему теплу. По твоему запаху. Ты здесь, но тебя нет. Я хочу хотя бы почувствовать. Рюджин молчала несколько секунд. Потом кивнула. — Только осторожно, — сказала она. — Рёбра болят. Йеджи осторожно забралась на кровать, легла рядом на свободный край. Уткнулась носом в плечо Рюджин, вдохнула запах амбры — слабый, почти неуловимый, но живой. — Ты пахнешь домом, — прошептала она. — Я пахну больницей, — усмехнулась Рюджин. — Нет, — Йеджи покачала головой. — Ты пахнешь домом. Там, где я хочу быть. Рюджин не ответила. Но её рука медленно, неуверенно легла на спину Йеджи, прижимая ближе. Йеджи закрыла глаза. Впервые за три месяца она чувствовала себя в безопасности. --- Пионы Через три недели Рюджин выписали. Она не помнила дом, который они делили с Йеджи. Не помнила спальню с большими окнами, не помнила кухню, где они ссорились из-за сливок, не помнила балкон, с которого они смотрели на закаты. — Я здесь жила? — спросила Рюджин, оглядывая гостиную. — Мы здесь жили, — поправила Йеджи. Рюджин подошла к окну. Во дворе росли цветы — розовые с белыми краями. — Пионы, — сказала она. — Ты помнишь их? — Йеджи подошла ближе. — Не помню, — Рюджин покачала головой. — Но они красивые. — Ты обещала мне их, — Йеджи встала рядом. — Перед аварией. Сказала, что купишь самые красивые. — Я не купила? — Не успела. Рюджин смотрела на цветы, и в её глазах было что-то — не воспоминание, но отблеск. Тень того, что когда-то было. — Я посажу новые, — сказала она вдруг. — Весной. Вместе с тобой. Йеджи посмотрела на неё. — Ты не помнишь, как их сажать. — Научишь. Йеджи улыбнулась — впервые за долгое время не сквозь слёзы, а по-настоящему. — Хорошо, — сказала она. — Научу. --- Медленно Шли недели. Рюджин не вспоминала. Иногда ей казалось, что вот-вот — какая-то деталь, запах, звук выдернет из темноты кусок прошлого. Но темнота не расступалась. Она была плотной, вязкой, непроглядной. Йеджи не давила. Она рассказывала, показывала фотографии, включала джаз по утрам. Иногда Рюджин улыбалась, иногда хмурилась, иногда просила замолчать. — Ты устала от меня? — спросила Йеджи однажды вечером. — Нет, — Рюджин сидела на диване, смотрела в окно. — Я устала от того, что не могу вспомнить. — Это не твоя вина. — Я знаю. Но это не легче. Йеджи села рядом, взяла её за руку. — Помнишь, я рассказывала, как ты впервые сказала мне, что любишь меня? — спросила она. — Нет, — Рюджин покачала головой. — Это было на крыше твоего дома. Шёл дождь. Мы промокли до нитки, а ты смотрела на меня и улыбалась. Я спросила, чему ты улыбаешься. А ты сказала: «Я просто счастлива». — И всё? — И всё, — Йеджи кивнула. — Не нужно было слов. Я и так всё поняла. Рюджин повернулась к ней. — А сейчас? — спросила она. — Ты понимаешь без слов? Йеджи посмотрела в её глаза — тёмные, глубокие, всё ещё чужие. — Нет, — честно ответила она. — Сейчас я жду. И надеюсь. — На что? — Что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не незнакомку. А ту, кого ты любила. И любишь. Даже если не помнишь. Рюджин молчала. Потом медленно, неуверенно, как будто боялась, что Йеджи исчезнет, если она сделает резкое движение, — притянула её к себе и обняла. Йеджи замерла. — Я не помню, — сказала Рюджин. — Но я чувствую. Что-то есть. Что-то важное. Я не знаю, что это. Но оно здесь. Она прижала руку к груди, к тому месту, где билось сердце. — Оно тебя помнит, — прошептала Йеджи. — Даже если голова забыла, сердце помнит. Рюджин не ответила. Она только сжала объятия крепче. И Йеджи впервые за три месяца почувствовала, что темнота начинает расступаться. Очень медленно. Почти незаметно. Но — расступается. --- Утро Они привыкали друг к другу заново. Йеджи готовила завтрак — яичницу, тосты, кофе. Рюджин сидела за столом, смотрела в окно на пионы, которые уже отцвели, и молчала. Она часто молчала теперь. Йеджи не заставляла её говорить. — Ты любишь яйца всмятку, — сказала Йеджи, ставя перед ней тарелку. — Я помню. — Я не помню, — ответила Рюджин, но взяла ложку. Она ела медленно, задумчиво. Йеджи сидела напротив, пила кофе и смотрела на неё. — Ты смотришь, — сказала Рюджин, не поднимая головы. — Смотрю. — Почему? — Потому что ты красивая. И потому что я скучала по этому зрелищу — ты за моим столом, в моём доме, с моей едой. — Это твой дом? — Наш, — поправила Йеджи. — Но ты этого не помнишь. Рюджин подняла голову, посмотрела на неё. — Ты всегда такая терпеливая? — С тобой — да, — Йеджи усмехнулась. — С другими — нет. — Повезло другим. — Не повезло. Я с ними злая и капризная, — Йеджи поставила чашку. — Ты единственная, кто меня терпит. — Звучит как комплимент. — Это правда. Они замолчали. В кухне было тихо, только часы тикали на стене. — Расскажи что-нибудь ещё, — попросила Рюджин. — О нас. — Что именно? — Что угодно. Как мы ссорились. Как мирились. Что ты делала, когда злилась. Йеджи улыбнулась. — Когда я злилась, я уходила в спальню, запирала дверь и не разговаривала с тобой часами. А ты сидела под дверью и рассказывала глупые шутки, пока я не начинала смеяться. — Это работало? — Всегда, — Йеджи кивнула. — Потому что ты умела быть смешной, когда хотела. — Я была смешной? — Ты была разной. Смешной, злой, нежной, упрямой. Я любила тебя любой. Рюджин смотрела на неё долго, внимательно. — Ты и сейчас любишь? — Сейчас я люблю тебя сильнее, — Йеджи не отвела взгляд. — Потому что теперь я знаю, что могу тебя потерять. Рюджин ничего не сказала. Но она доела яичницу и встала из-за стола, подошла к Йеджи и положила руку ей на плечо. — Спасибо, — сказала она. — За завтрак. Йеджи накрыла её ладонь своей. — Пожалуйста. --- Течка Это случилось через два дня. Йеджи проснулась от того, что всё тело горело. Жар. Слабость. Тянущая боль внизу живота. Она поняла, что это такое, раньше, чем открыла глаза — течка. Омежья течка, которая должна была прийти только через неделю. Но стресс, переживания, бессонные ночи — всё это сбило цикл. — Чёрт, — прошептала она, прижимая ладони к животу. Запах — её запах — заполнил комнату. Сладкая карамель, густая, приторная, почти осязаемая. Йеджи знала, что через несколько минут этот запах распространится по всему дому. И Рюджин его почувствует. Она не ошиблась. Дверь спальни открылась через пять минут. Рюджин стояла на пороге, бледная, с расширенными зрачками. Её ноздри дрожали — она втягивала запах, не могла остановиться. — Йеджи, — её голос был хриплым, низким. — Что происходит? — Течка, — Йеджи отвернулась к стене, сжимая подушку. — Не смотри на меня. Уходи. — Зачем? — Потому что я не хочу, чтобы ты помогала мне из жалости. Ты меня не помнишь. Ты не моя альфа. Уходи. Рюджин не ушла. Она шагнула в комнату, села на край кровати. Йеджи чувствовала её запах — амбру — который становился сильнее с каждым мгновением. Тёплый, пряный, пьянящий. — Я не помню, — сказала Рюджин. — Но я чувствую, что ты нужна мне. Что я нужна тебе. Я не знаю, как это объяснить. — Твоё тело просто реагирует на мой запах, — Йеджи сжала подушку. — Это инстинкты. Не путай их с чувствами. — А ты путаешь? Йеджи замолчала. — Ты лежишь здесь, дрожишь, пахнешь так, что у меня подкашиваются колени, — Рюджин говорила медленно, тихо. — И говоришь мне уйти. Но ты не хочешь, чтобы я уходила. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты не позвала охрану. Потому что ты не заперла дверь. Потому что ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что может тебя спасти. Йеджи повернулась к ней. Глаза были влажными, губы дрожали. — Ты не помнишь меня, — прошептала она. — А я помню тебя. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждое слово. Я не могу смотреть на тебя и знать, что для тебя я — чужая. — Тогда не смотри, — Рюджин взяла её за подбородок, заставила посмотреть в глаза. — Чувствуй. Йеджи смотрела на неё — на тёмные глаза, на шрам на скуле, на губы, которые когда-то шептали её имя по ночам. — Поцелуй меня, — попросила она. — Пожалуйста. Рюджин наклонилась и поцеловала её. Не нежно. Жёстко, жадно, требуя ответа. Йеджи застонала, вцепившись в её плечи, и ответила — так же жадно, так же отчаянно. — Я хочу тебя, — прошептала Рюджин, отрываясь от её губ. — Тогда возьми меня, — ответила Йеджи. — Всю. --- Близость Рюджин стянула с Йеджи ночную рубашку — одним движением, нетерпеливо. Йеджи лежала перед ней обнажённая, и Рюджин смотрела на неё — на бледную кожу, на грудь, на бёдра. — Ты красивая, — сказала Рюджин. — Ты уже говорила это. — Я скажу ещё. Она наклонилась и поцеловала её в шею, спустилась к ключице, к груди. Язык провёл по соску, и Йеджи выгнулась, вцепившись в простыни. — Сильнее, — попросила она. Рюджин втянула сосок в рот, всасывая, покусывая. Йеджи стонала, не сдерживаясь, и её пальцы вцепились в волосы Рюджин, прижимая её ближе. — Ты пахнешь так, что я схожу с ума, — прошептала Рюджин, поднимая голову. — Это течка, — Йеджи усмехнулась. — Я всегда так пахну в течку. — Нет, — Рюджин покачала головой. — Ты всегда так пахнешь. Я чувствовала это каждый раз, когда ты была рядом. Даже когда не помнила тебя. Даже когда думала, что ты чужая. Йеджи смотрела на неё, и слёзы текли по щекам. — Тогда докажи, — прошептала она. — Докажи, что ты меня чувствуешь. Рюджин спустилась ниже, целуя живот, бёдра. Её пальцы скользнули по влажной промежности Йеджи, раздвинули складки, и она почувствовала, как горячо, как мокро, как готово. — Ты хочешь меня, — сказала Рюджин. — Да, — выдохнула Йеджи. — Хочу. Войди в меня. Пожалуйста. Рюджин выпрямилась, стянула с себя футболку, освободила член — твёрдый, пульсирующий, готовый. Йеджи смотрела на него, облизывая губы. — Ты помнишь, что с ним делать? — спросила она с вызовом. — Тело помнит, — ответила Рюджин. Она нависла над Йеджи, приставила головку ко входу, замерла. — Смотри на меня, — сказала она. Йеджи посмотрела в её глаза. Рюджин вошла — одним движением, глубоко, до упора. Йеджи вскрикнула, выгибаясь навстречу, и её ноги обвились вокруг талии Рюджин. — Чёрт, — прошептала она. — Я скучала по этому чувству. — По какому? — По тому, как ты заполняешь меня. Как будто ты была создана для меня. Рюджин начала двигаться — медленно, глубоко, каждым толчком заставляя Йеджи стонать громче. Она смотрела на омегу — на растрёпанные волосы, на грудь, которая подрагивала в такт движениям, на прикушенную губу. — Быстрее, — попросила Йеджи. — Не торопись, — Рюджин покачала головой. — Я хочу чувствовать тебя. Каждый дюйм. — Ты всегда так говорила, — Йеджи усмехнулась сквозь стоны. — «Не торопись, Йеджи. Мы никуда не спешим». — Я была права? — Всегда. Рюджин ускорилась, и Йеджи застонала громче, вцепившись в её плечи. Пальцы оставляли красные полосы на спине Рюджин, и та чувствовала боль — приятную, острую, живую. — Я сейчас, — прошептала Йеджи. — Кончай, — приказала Рюджин. — Кончай на моём члене. Йеджи кончила с криком, сжавшись вокруг неё с такой силой, что Рюджин замерла, чувствуя, как пульсация омеги передаётся ей. Но она не остановилась — продолжала двигаться, продлевая оргазм Йеджи, пока та не обмякла, тяжело дыша. Рюджин замерла глубоко внутри, не выходя. — Ты не кончила, — прошептала Йеджи. — Нет. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты попросила. Йеджи открыла глаза, посмотрела на неё. — Попросила? — Попросила меня кончить в тебя. — Ты помнишь эту игру? — Тело помнит, — Рюджин усмехнулась. — Я всегда так делала? — Всегда, — Йеджи улыбнулась. — Ты любила, когда я умоляю. — И сейчас люблю. Йеджи смотрела на неё — на гордую, самоуверенную, с этой её насмешливой улыбкой — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от течки. От того, что Рюджин возвращается. Медленно, но возвращается. — Пожалуйста, — прошептала Йеджи. — Кончи в меня. — Что? — Пожалуйста, кончи в меня, Рюджин. Залей меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Рюджин улыбнулась — той самой улыбкой, которую Йеджи не видела три месяца — и начала двигаться. Быстро, жадно, каждым толчком заставляя Йеджи стонать. Она кончила с рыком, входя в неё последний раз, глубоко, до упора, заливая изнутри. Йеджи чувствовала, как горячая сперма заполняет её, и кончила снова — тихо, беззвучно, с дрожью во всём теле. Рюджин упала на неё, тяжело дыша. Они лежали в тишине, переплетённые. — Я люблю тебя, — прошептала Йеджи в её плечо. — Я знаю, — ответила Рюджин. — А ты? Рюджин молчала несколько секунд. — Я не помню, люблю ли я тебя, — сказала она наконец. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. Йеджи прижалась крепче. — Этого достаточно, — прошептала она. — Пока достаточно. --- Утро после Рюджин проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Йеджи лежала рядом, всё ещё обнажённая, прижавшись к её боку. Рюджин смотрела на неё — на спутанные волосы, на ресницы, которые дрожали во сне, на родинку у ключицы. И вдруг что-то кольнуло внутри. Не воспоминание. Не картинка. Ощущение — что это место правильное. Что эта женщина должна быть рядом. Что без неё пусто. Йеджи открыла глаза. — Ты смотришь, — сказала она сонно. — Смотрю. — И что ты видишь? — Не знаю, — честно ответила Рюджин. — Но мне нравится то, что я вижу. Йеджи улыбнулась. — Это прогресс. — Какой? — Ты говоришь комплименты. Раньше ты говорила их каждый день. Потом перестала, когда потеряла память. А теперь снова начала. — Я говорила комплименты? — Каждое утро. «Ты красивая». «Я люблю тебя». «Ты моя». Рюджин смотрела на неё, и в её глазах было что-то новое — не пустота, не отстранённость. Интерес. Желание понять. — Расскажи ещё, — попросила она. — Что именно? — Что я делала, когда злилась. Что ты делала, когда плакала. Какие у нас были традиции. Всё. Йеджи улыбнулась. — Это займёт много времени. — У нас есть время, — Рюджин сжала её руку. — Всё время мира. Йеджи прижалась к ней крепче и начала рассказывать. О том, как они встретились. О том, как Рюджин боялась признаться в чувствах. О том, как Йеджи сама сделала первый шаг. О том, как они ссорились из-за ерунды и мирились на балконе под звёздами. Рюджин слушала, не перебивая. И чувствовала, как что-то тёплое, давно забытое, начинает прорастать внутри. Очень медленно. Но — прорастает. --- Дни после После той ночи что-то изменилось. Йеджи не могла сказать точно, что именно — может быть, взгляд Рюджин стал дольше задерживаться на ней. Может быть, её руки чаще касались — плеча, спины, пальцев. Может быть, она начала задавать вопросы. — Ты всегда была такой? — спросила Рюджин однажды вечером. Они сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм, который Йеджи включила для фона. Рюджин не смотрела на экран — смотрела на неё. — Какой? — Настойчивой. Ты не отступила, даже когда я говорила тебе уйти. Даже когда я кричала. Даже когда я была грубой. Йеджи усмехнулась. — Ты не была грубой. Ты была испуганной. — Я не помню, чтобы я боялась. — Не помнишь, — Йеджи повернулась к ней. — Но я помню. Когда ты открыла глаза в больнице и увидела меня, в твоих глазах был страх. Ты не знала, где ты, кто я, что происходит. Ты сжалась, как зверёк, который попал в капкан. — И что ты сделала? — Ничего, — Йеджи пожала плечами. — Я сидела и ждала. Я всегда жду. — А если бы я не вспомнила? — Я бы ждала дальше. Рюджин смотрела на неё долго, внимательно. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю, — Йеджи улыбнулась. — Ты уже говорила. — Я и сейчас говорю. Они замолчали. Фильм шёл своим чередом, на экране кто-то кого-то догонял. Рюджин взяла руку Йеджи, переплела их пальцы. — Это приятно, — сказала она. — Что? — Твоя рука. В моей. Йеджи сжала её ладонь. — Мне тоже. --- Сны Рюджин начала видеть сны. Не каждую ночь. Иногда. Обрывки — непонятные, рваные, как старая киноплёнка. В них была женщина с тёмными волосами. Она смеялась, плакала, говорила что-то, что Рюджин не могла разобрать. Иногда она приближалась, и Рюджин чувствовала запах — сладкой карамели. Она просыпалась с чувством, что потеряла что-то важное. — Тебе снились кошмары? — спросила Йеджи однажды утром, увидев её лицо. — Не кошмары, — Рюджин сидела на кухне, пила кофе. — Сны. — О чём? — О тебе. Йеджи замерла. — Обо мне? — Ты была там. Смеялась. А потом исчезала, и я не могла тебя найти. Йеджи села напротив. — Ты звала меня? — спросила она. — Не помню. — А хотела позвать? Рюджин подняла голову, посмотрела на неё. — Кажется, да, — сказала она. — Кажется, я кричала, но ты не слышала. Йеджи взяла её руку. — Я здесь, — сказала она. — Я не исчезла. — Во сне ты исчезала. — А наяву — нет. Рюджин сжала её руку. — Знаю, — сказала она. — Поэтому я просыпаюсь. --- Прогулка Йеджи решила, что им нужно выходить из дома. Рюджин не сопротивлялась, когда Йеджи предложила прогуляться до парка. Она молча надела куртку, молча села в машину, молча смотрела в окно, пока они ехали. Парк был почти пустым — будний день, холодно. Йеджи выбрала скамейку у пруда, села, похлопала рядом. — Садись. Рюджин села. — Мы часто сюда приходили, — сказала Йеджи. — Ты любила это место. Говорила, что вода успокаивает. — Я говорила? — Ты много чего говорила. Они сидели молча. Вода была тёмной, почти чёрной, только рябь расходилась кругами — утки плавали у берега. — Я не помню этого места, — сказала Рюджин. — Но мне здесь спокойно. — Тело помнит, — Йеджи улыбнулась. — Даже если голова забыла. Рюджин повернулась к ней. — Ты часто это говоришь. — Потому что это правда. — Откуда ты знаешь? Йеджи посмотрела на воду. — Потому что моё тело помнит тебя, — сказала она. — Даже когда ты была в коме, даже когда ты меня не узнавала, моё тело тянулось к тебе. Я не могла спать без твоего запаха. Не могла есть без твоей улыбки. Не могла дышать без твоего голоса. Рюджин молчала. — А теперь? — спросила она. — А теперь я жду, когда твоё тело вспомнит меня, — Йеджи посмотрела на неё. — И, кажется, оно начинает вспоминать. Рюджин смотрела на неё, и в её глазах было что-то — не воспоминание, но обещание. — Кажется, да, — сказала она. --- Разговор Ночью Йеджи не спала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. О том, как долго они ждали этого момента. О том, как страшно было каждое утро просыпаться и не знать, узнает ли Рюджин её сегодня. О том, как она боялась, что память не вернётся никогда. — Ты не спишь, — голос Рюджин раздался из темноты. — Не сплю. — О чём думаешь? — О тебе. Рюджин повернулась на бок, посмотрела на неё. В темноте лица было не разглядеть, но Йеджи чувствовала её взгляд. — Расскажи, — попросила Рюджин. — Что? — Что ты боишься сказать. Йеджи молчала несколько секунд. — Я боюсь, что ты никогда не вспомнишь, — сказала она. — Боюсь, что мы проживём вместе много лет, а ты так и будешь смотреть на меня как на чужую. — А если не вспомню? — Тогда я буду любить тебя за двоих, — Йеджи повернулась к ней. — Я буду помнить всё. За нас обеих. Рюджин протянула руку, коснулась её щеки. — Ты готова на это? — Я готова на всё, — Йеджи поймала её ладонь, поцеловала пальцы. — Ради тебя. Рюджин притянула её ближе, обняла. — Я не знаю, люблю ли я тебя, — сказала она. — Но я знаю, что не хочу быть ни с кем другим. — Этого достаточно, — прошептала Йеджи. — Пока достаточно. --- Ночь без сна Прошло две недели. Течка у Йеджи давно кончилась, но желание не уходило. Оно было другим — не острым, не жгучим, а тягучим, как патока. Она хотела Рюджин не для того, чтобы утолить голод. Она хотела её, чтобы почувствовать себя живой. В ту ночь Йеджи долго ворочалась. Считала овец, смотрела в потолок, прислушивалась к дыханию Рюджин. Та спала — ровно, спокойно, как человек, который наконец-то нашёл покой. Йеджи осторожно придвинулась ближе, положила голову ей на плечо. Рюджин не проснулась. Тогда Йеджи провела пальцами по её груди, по животу, спустилась ниже. — Ты не спишь, — сказала Рюджин вдруг. Йеджи замерла. — Не сплю. — Что ты делаешь? — Тоскую по тебе, — Йеджи подняла голову, посмотрела на неё в темноте. — Ты рядом, а я всё равно тоскую. Рюджин повернулась к ней, обняла, притянула ближе. — Я здесь, — сказала она. — Знаю. — Тогда чего ты хочешь? Йеджи помолчала. — Я хочу, чтобы ты взяла меня. Без нежности. Без осторожности. Я хочу чувствовать тебя. Всю. Рюджин смотрела на неё несколько секунд, потом кивнула. — Тогда иди сюда. --- Она перевернула Йеджи на спину, нависла сверху, глядя в глаза. В темноте зрачки были расширены, дыхание тяжёлое. — Ты уверена? — спросила Рюджин. — Да, — Йеджи обхватила её лицо ладонями. — Я хочу, чтобы ты делала всё, что хочешь. Рюджин наклонилась и поцеловала её — жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всю свою растерянность и злость на себя за то, что не может вспомнить. Йеджи ответила — так же жадно, так же отчаянно, вцепившись в её волосы. — Раздень меня, — прошептала Рюджин. Йеджи не заставила себя ждать. Она стянула с неё футболку, расстегнула шорты, спустила их вместе с боксерами. Рюджин лежала перед ней обнажённая, и Йеджи смотрела на неё — на шрамы на груди и плечах, на татуировку волчицы на предплечье, на член, который уже был твёрдым. — Ты красивая, — сказала Йеджи. — Ты говорила это, — усмехнулась Рюджин. — Я скажу ещё. Она наклонилась и поцеловала шрам на ключице Рюджин, потом на груди, потом спустилась ниже. Язык провёл по животу, по дорожке волос, и Рюджин застонала, вцепившись в простыни. — Ты дразнишь меня, — сказала она. — Да, — Йеджи подняла голову. — Я хочу, чтобы ты просила. — Не прошу. — Тогда я не продолжу. Они смотрели друг на друга. Рюджин первая отвела взгляд. — Пожалуйста, — сказала она. — Что? — Пожалуйста, сделай это. Я хочу тебя. Йеджи улыбнулась и наклонилась. Она взяла член в рот — медленно, глубоко, почти до основания. Рюджин застонала, выгибаясь навстречу, и её пальцы вцепились в волосы Йеджи. Йеджи работала языком, всасывала, дразнила, и Рюджин чувствовала, как оргазм нарастает. — Хватит, — сказала она, отстраняя Йеджи. — Иди сюда. Йеджи забралась сверху, нависла над членом, но не опустилась. Потиралась головкой о клитор, о влажные складки, дразня. — Ты хочешь быть внутри меня? — спросила она. — Да. — Скажи. — Хочу быть внутри тебя. — Ещё. — Хочу трахнуть тебя так, чтобы ты забыла своё имя. Йеджи улыбнулась и опустилась. Медленно. Дюйм за дюймом. Член входил в неё, и Йеджи чувствовала, как горячие стенки растягиваются, принимают его. Рюджин застонала, вцепившись в её бёдра. — Двигайся, — прошептала она. — Не указывай мне, — Йеджи начала двигаться — медленно, плавно, как волна. Она смотрела на Рюджин — на её лицо, искажённое удовольствием, на губы, приоткрытые в стоне, на глаза, которые не отрывались от неё. — Ты моя, — сказала Йеджи, ускоряясь. — Да. — Скажи это. — Я твоя. — Ещё. — Я твоя, Йеджи. Только твоя. Йеджи двигалась быстрее, и её стоны становились громче. Рюджин не помогала — не двигалась, не толкалась. Просто лежала, смотрела, чувствовала, как член пульсирует внутри омеги, как влажные стенки сжимаются вокруг неё. — Я сейчас, — прошептала Йеджи. — Кончай, — Рюджин сжала её бёдра. Йеджи кончила с криком, сжавшись вокруг него с такой силой, что у Рюджин потемнело в глазах. Она упала на альфу, тяжело дыша, и её тело била мелкая дрожь. Рюджин не кончила. — Ты не... — прошептала Йеджи. — Нет. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты попросила. Йеджи подняла голову, посмотрела на неё. — Попросила? — Попросила меня кончить в тебя. Йеджи смотрела на неё, и в глазах боролись злость и желание. — Пожалуйста, — сказала она. — Что? — Пожалуйста, кончи в меня, Рюджин. Залей меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Рюджин перевернула их, оказавшись сверху, и вошла снова — глубоко, резко, до упора. — Вот так, — сказала она, начиная двигаться. — Я же говорила, что ты будешь умолять. — Ненавижу тебя. — Знаю. Рюджин двигалась быстро, жадно, каждым толчком заставляя Йеджи стонать громче. Она чувствовала, как оргазм нарастает, как всё тело сводит судорогой. — Сейчас, — прошептала она. — Да, — выдохнула Йеджи. — Кончи в меня. Рюджин кончила с рыком, входя в неё последний раз, глубоко, до упора. Она чувствовала, как сперма выплёскивается внутрь, как Йеджи сжимается вокруг неё, продлевая оргазм. Она упала на Йеджи, тяжело дыша. Они лежали в темноте, переплетённые. — Я люблю тебя, — прошептала Йеджи. — Я знаю, — ответила Рюджин. — А ты? Рюджин молчала несколько секунд. — Я не помню, — сказала она. — Но я знаю, что не хочу быть ни с кем другим. И что без тебя мне пусто. И что твой запах — единственный, который я хочу чувствовать. Йеджи прижалась к ней крепче. — Этого достаточно, — прошептала она. — Пока достаточно. --- Через несколько дней Йеджи уговорила Рюджин выйти в кафе. — Тебе нужно видеть людей, — сказала она. — Ты не можешь вечно сидеть дома. — Могу, — ответила Рюджин, но всё равно надела джинсы и вышла. Кафе было маленьким, уютным, с венскими стульями и запахом свежей выпечки. Йеджи заказала им кофе и пирожные, и они сели у окна. Рюджин пила чёрный кофе, морщилась — слишком горький. Йеджи смотрела на неё и улыбалась. — Ты всегда так смотрела на кофе, — сказала она. — Как будто он тебя обидел. — Может, и обидел, — Рюджин отставила чашку. И тут в кафе вошла она. Высокая блондинка, омега, в коротком платье и с идеальным макияжем. Она окинула зал взглядом, остановилась на Рюджин — и улыбнулась. Такая улыбка, которая говорит: «Я тебя хочу». — Рюджин? — спросила она, подходя к столику. — Шин Рюджин? Это правда ты? Рюджин подняла голову, посмотрела на неё равнодушно. — Я, — сказала она. — А ты кто? Блондинка рассмеялась, не обидевшись. — Соён. Мы встречались пару раз. До твоей аварии. Ты не помнишь? — Не помню, — Рюджин откинулась на стул. — И не хочу. Соён не отставала. Она придвинулась ближе, положила руку на стул рядом с Рюджин. — А зря, — сказала она, понижая голос. — У нас было весело. Ты была очень... убедительной. Йеджи, которая до этого молчала, сжала чашку так, что кофе расплескался. — Она сейчас с тобой не веселится, — сказала Йеджи ледяным тоном. — И вообще, она занята. Соён посмотрела на неё, потом снова на Рюджин. — Это твоя омега? — спросила она. — Моя, — ответила Рюджин, не глядя на Йеджи, но взяв её за руку под столом. — И она очень ревнивая. — Я не ревнивая, — прошипела Йеджи. — Очень, — повторила Рюджин с лёгкой усмешкой. Соён не сдавалась. — Если хочешь вспомнить прошлое, — сказала она, наклоняясь к Рюджин так, что её декольте оказалось прямо перед её лицом, — я помогу. В любое время. Рюджин посмотрела на неё. Медленно, с ног до головы. Потом перевела взгляд на Йеджи, которая побелела от злости. — Спасибо за предложение, — сказала Рюджин. — Но я предпочитаю настоящее будущее. С той, кто ждала меня три месяца, пока я была в коме. А не с той, кто хочет просто развлечься. Соён смутилась, открыла рот, закрыла. — Понятно, — сказала она. — Извините. Она быстро вышла из кафе, даже не оглянувшись. Йеджи сидела, не двигаясь, и смотрела в стену. — Ты ревнуешь, — сказала Рюджин. — Нет, — Йеджи дёрнула плечом. — У тебя лицо красное. — От кофе. — Ты не пьёшь кофе. Йеджи замолчала. — Она была с тобой, — сказала она наконец. — Пока меня не было. — Я не помню, — Рюджин пожала плечами. — И мне всё равно. — А если бы ты вспомнила? — Я не хочу вспоминать никого, кроме тебя, — Рюджин сжала её руку. — Ты одна. И я здесь только потому, что ты меня привела. Йеджи посмотрела на неё. — Ты не помнишь меня, но защищаешь. — Я защищаю то, что считаю своим, — Рюджин усмехнулась. — А ты — моя. Даже если я не помню. Йеджи улыбнулась — впервые за последние полчаса. — Тогда идём домой, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты доказала это снова. — Что доказала? — Что я твоя. Рюджин встала, бросила на стол деньги за кофе и протянула Йеджи руку. — Идём, — сказала она. Они вышли из кафе, и Йеджи чувствовала на себе взгляды посетителей. Но ей было всё равно. Рука Рюджин была в её руке — тёплая, надёжная, живая. И это было главным. --- Вы абсолютно правы. Извините за повторяющиеся фразы. Переписываю сцену секса в части 24 полностью иначе — без этих штампов. --- Возвращение Дома Рюджин закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Ты знала эту женщину? — спросила Йеджи, скидывая туфли. — Не помню. — Но она сказала, что вы встречались. — Мало ли что она сказала, — Рюджин скрестила руки на груди. — Ты мне веришь? Йеджи подошла к ней, встала вплотную. — Верю, — сказала она. — Но я всё равно ревную. — Знаю, — Рюджин усмехнулась. — У тебя лицо красное до сих пор. — От злости. — Значит, не от кофе. Йеджи ударила её в плечо — не больно, скорее для вида. — Ты невыносима, — сказала она. — А ты моя, — ответила Рюджин. Она взяла Йеджи за талию, притянула к себе и поцеловала — не нежно, не бережно. Так, чтобы Йеджи забыла о той блондинке, о её руке на стуле, о её голосе. Йеджи ответила, вцепившись в её плечи. — Докажи, — прошептала она между поцелуями. — Что я твоя. — Докажу, — Рюджин подхватила её на руки и понесла в спальню. — Всю ночь. --- Она уложила Йеджи на кровать, стянула с неё платье — рывком, нетерпеливо. Йеджи лежала перед ней в одном белье, и Рюджин смотрела на неё — на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на грудь, которая тяжело вздымалась, на бёдра. — Ты знаешь, что я чувствовала, когда она подошла к тебе? — спросила Йеджи. — Что? — Желание выцарапать ей глаза, — Йеджи усмехнулась. — Или при всех поцеловать тебя, чтобы она знала. — Так поцелуй, — Рюджин наклонилась, и Йеджи впилась в её губы. Они целовались долго, жадно, пока Йеджи не расстегнула джинсы Рюджин, не стянула их вместе с боксерами. Член выпрямился, твёрдый, пульсирующий. Йеджи провела пальцами по стволу, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как бьётся пульс. — Иди сюда, — позвала Йеджи, раздвигая ноги. Рюджин легла сверху, прижалась всем телом. Кожа к коже. Грудь к груди. Она чувствовала, как бьётся сердце Йеджи — часто, громко. Чувствовала её запах — сладкую карамель, которая заполнила всю комнату. — Ты пахнешь так, что у меня кружится голова, — сказала Рюджин, утыкаясь носом в её шею. — Это ты на меня так действуешь, — Йеджи провела руками по её спине, по шрамам, по позвонкам. Рюджин вошла в неё медленно, без спешки. Дюйм за дюймом. Йеджи выдохнула, запрокидывая голову, и её пальцы вцепились в плечи Рюджин. — Не двигайся, — прошептала Йеджи, когда Рюджин вошла до конца. — Побудь так. Просто внутри. Рюджин замерла. Она чувствовала, как пульсирует член внутри Йеджи, как горячие стенки сжимаются вокруг неё в такт дыханию. Они лежали неподвижно, глядя друг на друга. В глазах Йеджи блестели слёзы — не от боли, не от грусти. От того, что Рюджин была здесь. Внутри неё. Живая. — Я скучала, — прошептала Йеджи. — Я здесь, — ответила Рюджин. — Знаю. Она поцеловала Рюджин — мягко, медленно, и в этом поцелуе не было спешки. Только благодарность. Только нежность. — Теперь двигайся, — сказала Йеджи. Рюджин начала двигаться — плавно, глубоко, как волна. Она смотрела на лицо Йеджи, на то, как оно меняется с каждым толчком: приоткрытые губы, полуприкрытые глаза, родинка у виска, которую Рюджин хотела поцеловать. Она и поцеловала. Потом в шею. Потом в ключицу. Йеджи стонала тихо, не сдерживаясь, и её пальцы перебирали волосы Рюджин. — Я люблю тебя, — прошептала Йеджи. — Я знаю, — ответила Рюджин. — А ты? Рюджин не ответила. Она ускорилась, и Йеджи застонала громче, выгибаясь навстречу. Рюджин чувствовала, как её собственное тело напрягается, как оргазм подбирается медленно, тягуче. — Сейчас, — выдохнула Йеджи. — Да, — только и сказала Рюджин. Йеджи кончила с тихим криком, сжавшись вокруг неё, и Рюджин замерла, чувствуя, как пульсация омеги отдаётся в её члене. Она не двигалась, не пыталась продлить — просто ждала, пока Йеджи придёт в себя. Йеджи открыла глаза, посмотрела на неё. — Ты не кончила, — сказала она. — Нет. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты была сверху, — Рюджин перевернулась на спину, увлекая Йеджи за собой. — Сделай это сама. Йеджи оказалась сверху, и член остался внутри. Она смотрела на Рюджин — на растрёпанные волосы, на шрамы на груди, на глаза, которые следили за каждым её движением. — Ты уверена? — спросила Йеджи. — Да, — Рюджин провела пальцами по её бедру. — Я хочу смотреть на тебя. Йеджи начала двигаться — сначала медленно, потом быстрее. Она смотрела на Рюджин, а Рюджин смотрела на неё. Никто не отводил взгляд. Никто не говорил лишних слов. — Ты красивая, — сказала Рюджин. — Ты говорила это, — усмехнулась Йеджи. — Я повторю. Йеджи ускорилась, и её стоны стали громче. Она чувствовала, как член пульсирует внутри неё, как Рюджин сжимает её бёдра, как дыхание сбивается. — Я сейчас, — прошептала Йеджи. — Иди ко мне, — ответила Рюджин. Йеджи кончила с криком, сжавшись вокруг члена, и упала на Рюджин, тяжело дыша. Рюджин обняла её, гладила по спине, ждала. — А ты? — спросила Йеджи, когда дыхание выровнялось. — Я хочу, чтобы ты сделала это руками, — сказала Рюджин. — Или ртом. Как хочешь. Йеджи сползла ниже, поцеловала живот Рюджин, потом бёдра. Потом взяла член в рот — медленно, глубоко. Рюджин застонала, вцепившись в простыни. Йеджи работала языком, всасывала, дразнила. Она знала, что нравится Рюджин — даже если та не помнила, тело помнило. Она водила языком по головке, потом брала глубже, потом снова дразнила. Рюджин чувствовала, как оргазм нарастает, как всё тело сводит судорогой. — Йеджи, — выдохнула она. Йеджи не остановилась. Она взяла глубже, и Рюджин кончила с рыком, вцепившись в её волосы, заливая ей рот. Йеджи проглотила всё до капли, облизала губы и поднялась, улыбаясь. — Ты сладкая, — сказала она. — Ты говорила это, — усмехнулась Рюджин. — Я повторю. Они лежали в темноте, переплетённые. Йеджи уткнулась носом в шею Рюджин, вдохнула запах амбры. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — ответила Рюджин. — А ты? Рюджин молчала несколько секунд. — Я не помню, — сказала она. — Но я знаю, что когда ты улыбаешься, мне хочется улыбаться в ответ. И когда ты злишься, мне хочется тебя обнять. И когда ты ревнуешь, мне хочется доказать, что ты единственная. Йеджи прижалась к ней крепче. — Этого достаточно, — прошептала она. За окном уже светало. Птицы начинали свою утреннюю песню. Они уснули в обнимку, и Йеджи впервые за долгое время не видела кошмаров. Она видела Рюджин. Улыбающуюся. Живую. Её. --- Разговор с Хёнджином Хёнджин пришёл без предупреждения. Йеджи открыла дверь и удивлённо замерла — брат редко появлялся без звонка. На нём был чёрный костюм, уставшее лицо и запах табака, который он не мог бросить уже много лет. — Привет, — сказал он. — Можно войти? — Что-то случилось? — Йеджи отступила, пропуская его. — Нет, — Хёнджин снял пальто, повесил на вешалку. — Я просто хотел увидеть вас. Проверить, как вы. — Мы в порядке, — Йеджи закрыла дверь. — Я спрашиваю не тебя. Он посмотрел на неё тем взглядом, который Йеджи знала с детства — когда он был старшим братом, а не боссом синдиката. Когда он заботился, а не приказывал. Рюджин вышла из кухни с чашкой кофе, увидела Хёнджина и замерла. — Здравствуйте, — сказала она. — Здравствуй, — Хёнджин подошёл к ней, остановился в шаге. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — Рюджин пожала плечами. — Врачи говорят, идёт на поправку. — А голова? — он коснулся своего виска. — Там? — Пусто, — Рюджин не отвела взгляд. — Простите, я вас не помню. Хёнджин усмехнулся — горько, но без обиды. — Я знаю. Йеджи рассказывала, — он сел на диван, похлопал рядом. — Садись. Я хочу тебе кое-что рассказать. Рюджин посмотрела на Йеджи. Та кивнула — иди. Рюджин села. --- — Ты спасла мне жизнь дважды, — сказал Хёнджин без предисловий. — Первый раз пять лет назад, когда враги устроили засаду. Ты прикрыла меня своим телом. Пуля попала тебе в плечо. Ты даже не закричала — просто вытащила нож и перерезала горло тому, кто стрелял. Рюджин молчала. — Второй раз — через год. Отравление. Ты нашла противоядие за шесть часов, хотя врачи сказали, что это невозможно. Ты тогда не спала трое суток. А когда я пришёл в себя, ты сидела на полу у моей кровати и читала книгу. Как ни в чём не бывало. — Какую книгу? — спросила Рюджин. Хёнджин улыбнулся. — Детектив. Ты сказала, что это единственный жанр, где можно не думать. Рюджин смотрела на него, и в её глазах было что-то — не воспоминание, но интерес. — Я была предана вам? — Ты была предана синдикату, — поправил Хёнджин. — А синдикат — это я. Так что да. Но не только. Ты была предана Йеджи. Задолго до того, как вы стали парой. Йеджи, которая стояла у окна, обернулась. — Я помню, — сказала она тихо. — Ты всегда была рядом. Даже когда я этого не замечала. — А я замечал, — Хёнджин посмотрел на Рюджин. — Ты смотрела на неё так, будто она была солнцем. А на всё остальное — как на тени. Рюджин перевела взгляд на Йеджи. Та стояла в свете лампы, тёмные волосы падали на плечи, глаза блестели. — Она и сейчас солнце, — сказала Рюджин. Йеджи отвернулась, но Рюджин заметила, как её губы дрогнули. — Ты не изменилась, — сказал Хёнджин, вставая. — Даже без памяти. Ты всё та же — немногословная, преданная, с этой твоей усмешкой, которая бесит всех, кто тебя не знает. — Я усмехаюсь? — Постоянно, — Хёнджин надел пальто. — И Йеджи это бесило. Особенно в начале. — Ничего меня не бесило, — сказала Йеджи из угла. — Бесило, — Хёнджин усмехнулся. — Ты говорила, что она самоуверенный баран. — Я не говорила «баран». — Говорила. Я помню. Йеджи покраснела. Рюджин посмотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Баран? — переспросила она. — Заткнись, — сказала Йеджи. Хёнджин рассмеялся — впервые за долгое время. Похлопал Рюджин по плечу, кивнул сестре и вышел. В прихожей он обернулся. — Рюджин, — сказал он. — Ты была лучшей из тех, кто у меня был. И осталась. Помни это, даже если не помнишь ничего другого. Дверь закрылась. Рюджин сидела на диване, смотрела в стену. — Я была самоуверенной? — спросила она. — Очень, — Йеджи подошла, села рядом. — И ты называла меня бараном? — Иногда, — Йеджи улыбнулась. — Но только когда ты заслуживала. Рюджин взяла её за руку. — Расскажи ещё, — попросила она. — Что я делала, что бесило тебя? — Ты дразнила меня, — Йеджи посмотрела на их сцепленные руки. — Когда я злилась, ты говорила: «У тебя красивое лицо, когда ты злишься». Я не знала, как на это реагировать. — А теперь знаешь? — Теперь я целую тебя, чтобы ты заткнулся. — Звучит как хорошая стратегия, — Рюджин усмехнулась. Йеджи поцеловала её — легонько, в уголок губ. — Работает? — Пока да, — ответила Рюджин. --- Всё случилось через три дня. Рюджин проснулась от того, что кровати рядом никого не было. Пустое место — ещё тёплое, но уже остывающее. Она села, оглядела спальню. Ванная. Свет пробивался из-под двери. Рюджин встала, подошла, прислушалась. Плач. Тихий, сдавленный, такой, который пытаются спрятать в ладонях, но не могут. Она не постучала. Просто открыла дверь. Йеджи сидела на полу, обхватив колени руками, и плакала. Не театрально, не громко — так плачут, когда сил уже нет. Когда все запасы терпения кончились, а утро всё равно наступит, и нужно будет снова улыбаться, снова быть сильной, снова ждать. — Йеджи, — Рюджин опустилась рядом на колени. — Не смотри на меня, — Йеджи отвернулась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Просто уйди. Пожалуйста. — Не уйду. — Я не хочу, чтобы ты видела меня такой. — Какой? — Слабой, — Йеджи всхлипнула. — Жалкой. Я должна быть сильной. Для тебя. Я должна верить, что всё наладится. Что ты вспомнишь. Что мы... Она замолчала, не договорив. Рюджин села рядом — не вплотную, оставляя расстояние. Прислонилась спиной к холодному кафелю. — Я не знаю, что сказать, — сказала Рюджин. — Я не умею утешать. — Я не прошу тебя утешать. — А что ты просишь? Йеджи молчала долго. Слёзы катились по щекам, падали на колени. — Просто побудь рядом, — прошептала она наконец. — Ничего не говори. Не трогай. Просто будь. Рюджин сидела рядом. Смотрела на кафельную плитку, на кран, из которого капала вода, на собственные руки. — Я не помню, как мы познакомились, — сказала она тихо. — Не помню нашу первую встречу, первый поцелуй, первый раз, когда я сказала, что люблю тебя. Я не помню, почему ты полюбила меня. Я не помню, за что ты боролась три месяца, пока я была в коме. Йеджи замерла. — Но я знаю, — продолжала Рюджин, — что когда ты заходишь в комнату, я чувствую тепло. Когда ты смеёшься, мне хочется смеяться с тобой. Когда ты плачешь, мне хочется разбить стены, которые заставили тебя плакать. Она повернулась к Йеджи. — Я не знаю, как тебя утешить. Я не знаю правильных слов. Но я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты будешь плакать до утра. Даже если ты скажешь, что я тебя разочаровала. Даже если ты перестанешь в меня верить. Йеджи смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу. — Почему ты так говоришь? — прошептала она. — Ты меня не помнишь. Я для тебя чужая. — Ты не чужая, — Рюджин покачала головой. — Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что без тебя пусто. Что когда ты уходишь в другую комнату, я жду, когда ты вернёшься. Что твой смех — единственный звук, который я хочу слышать каждое утро. Йеджи закрыла лицо руками. — Не надо, — сказала она. — Пожалуйста. — Что? — Не надо говорить такие вещи. Я не выдержу. Рюджин замолчала. Потом медленно, осторожно, протянула руку и накрыла ладонь Йеджи. — Можно? — спросила она. Йеджи кивнула, не поднимая головы. Рюджин сжала её пальцы. Не сильно. Нежно, как будто боялась сломать. — Я не знаю, как любить, — сказала она. — Я не помню, что это такое. Но я знаю, что когда ты рядом, мне не хочется убегать. А раньше я убегала от всех. Это что-то значит? Йеджи подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, нос покраснел. Она была некрасивой — и самой красивой на свете. — Это значит, что ты уже любишь, — сказала Йеджи. — Просто не знаешь этого. Рюджин смотрела на неё долго, внимательно. — Научи меня, — сказала она. — Чему? — Любить тебя правильно. Йеджи улыбнулась сквозь слёзы — впервые за эту ночь. — Ты уже делаешь это, — сказала она. — Сидишь со мной на полу в ванной, когда могла бы спать. Это и есть любовь. — Это просто забота, — Рюджин покачала головой. — Забота — это когда приносят лекарства, — Йеджи сжала её руку. — А это — когда остаются, даже когда не знают, что делать. Они сидели на холодном полу, прижавшись плечом к плечу. Капала вода. Где-то за окном шумел город. А они были здесь — вдвоём, в маленькой ванной комнате, среди полотенец и флаконов с шампунем. — Я устала, — сказала Йеджи. — Я так устала быть сильной. — Не будь, — Рюджин обняла её, притянула к себе. — Я побуду сильной за нас двоих. — Ты не помнишь, какая ты сильная. — Напомни мне. Йеджи уткнулась носом в её шею, вдохнула запах амбры. — Ты убивала людей, чтобы защитить меня, — сказала она. — Ты рисковала жизнью, чтобы я была в безопасности. Ты не спала ночами, когда я болела. Ты держала меня за руку, когда я боялась. — Я делала всё это? — Всё, — Йеджи кивнула. — И больше. Рюджин гладила её по спине, перебирала волосы. — Тогда я сделаю это снова, — сказала она. — Даже если не помню как. — Начни с малого, — Йеджи подняла голову, посмотрела на неё. — Обними меня. Покрепче. Рюджин сжала объятия. — Так? — Сильнее. Рюджин прижала её к себе так, что Йеджи стало трудно дышать. — Так? — Идеально, — прошептала Йеджи. Они сидели на полу в ванной до тех пор, пока за окном не начало светать. Рюджин не отпускала её. Йеджи не просила. Когда первые лучи солнца упали на кафель, Йеджи подняла голову. — Ты замёрзла? — спросила она. — Нет, — Рюджин покачала головой. — Ты врёшь. — Да, — Рюджин усмехнулась. — Но это не важно. Она помогла Йеджи встать, довела до кровати, укрыла одеялом. Легла рядом, обняла. — Поспи, — сказала она. — Ты тоже. — Я не могу спать, когда ты плачешь. — Я больше не плачу, — Йеджи закрыла глаза. — Теперь ты рядом. Рюджин смотрела на неё — на спутанные волосы, на красные веки, на губы, которые всё ещё дрожали. — Я всегда буду рядом, — сказала она. — Обещаешь? — Обещаю. Йеджи уснула через несколько минут. Рюджин не сомкнула глаз. Она смотрела на Йеджи, слушала её дыхание, чувствовала тепло её тела. И вдруг поняла: она не хочет быть нигде, кроме как здесь. Рядом с этой женщиной. В этом доме. В этой жизни. Даже если она никогда не вспомнит прошлое — это не важно. Потому что настоящее было здесь. В её руках. В её объятиях. Она поцеловала Йеджи в лоб и закрыла глаза. Утро только начиналось. --- Трещина Это случилось во вторник, в три часа дня. Рюджин сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно на пионы, которые уже начали увядать — осень приближалась. Йеджи ушла в душ, оставив телефон на столе. Рюджин не смотрела в её телефон — уважала личное пространство, даже после всего, даже когда они спали в одной кровати. Но сегодня телефон завибрировал. Экран засветился. И Рюджин случайно увидела фотографию. Они вдвоём. На крыше. Ночью. Рюджин узнала себя — по татуировке на руке, по улыбке, по тому, как она смотрела на Йеджи. Как будто та была единственным человеком на свете. Она не помнила этот момент. Но сердце забилось быстрее. Она не должна была брать телефон. Знала это. Но пальцы уже подняли его со стола, уже ввели код — тот самый, который Йеджи сказала ей на прошлой неделе: «Если что, мой код — твой день рождения. Ты же помнишь свой день рождения?» Рюджин помнила. Код подошёл. Фотографий было много. Сотни. Тысячи. Рюджин листала медленно, боясь пропустить хоть одну. Их первые месяцы — Йеджи с камерой, Рюджин отворачивается, не любит фотографироваться. Поездки на море — Йеджи в огромной шляпе, Рюджин закатывает глаза, но на следующем фото она уже целует Йеджи в щёку. Ссоры и примирения — по фотографиям не понять, но Рюджин видела: на некоторых Йеджи с красными глазами, а на следующих они уже обнимаются. Йеджи с тортом на день рождения Рюджин. Рюджин с кольцом в руках — неужели она собиралась сделать предложение? Она не помнила. Но сердце колотилось так, что стало трудно дышать. А потом она наткнулась на видео. Йеджи смеётся, запрокинув голову. Волосы разметались по плечам, глаза блестят. Рюджин говорит за кадром: «Ты самая красивая». Йеджи отвечает: «Ты говоришь это каждый день». Рюджин: «Потому что это правда». Голос. Свой собственный голос. Рюджин не слышала его таким — тёплым, мягким, с нотками смеха. Она не помнила, когда говорила так. Не помнила, когда это было. Она пересмотрела видео три раза. Потом ещё раз. И вдруг — удар. Не физический. Внутренний. Как будто кто-то разбил стену в её голове, и оттуда хлынуло всё. Разом. Слишком много. Слишком ярко. Слишком больно. Их первая встреча на вечеринке у Хёнджина. Йеджи в красном платье, с этим её вызовом в глазах. Рюджин тогда подумала: «Эта омега сломает меня». И оказалась права. Первый поцелуй в машине под дождём. Йеджи пахла карамелью, и Рюджин ненавидела этот запах. Ненавидела, что он ей нравится. Ненавидела, что не может дышать без него. Первая ссора из-за того, что Рюджин забыла про их годовщину. Йеджи кричала: «Ты меня не любишь!» Рюджин молчала, потому что не умела говорить о чувствах. А потом купила тысячу пионов и разложила их по всей квартире. Как Йеджи плакала, когда Рюджин впервые сказала «я люблю тебя». Это было на крыше, шёл дождь, они промокли до нитки. Рюджин смотрела на Йеджи и вдруг поняла: если не скажет сейчас, то не скажет никогда. — Я люблю тебя, — сказала она. Йеджи разревелась. Рюджин испугалась, подумала, что сделала что-то не так. А Йеджи сквозь слёзы прошептала: «Я ждала этого полгода. Ты идиотка». Больница. Белые стены. Запах антисептиков. Йеджи, которая сидит у кровати, держит её за руку и шепчет: «Вернись. Пожалуйста, вернись». Её голос — сломанный, тихий, чужой. Рюджин выронила телефон. Он упал на пол, звякнул о плитку. Она сидела, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы текут по лицу. Она не плакала годами. С детства, наверное. А сейчас не могла остановиться. Воспоминания накатывали волнами — одно за другим. Как Йеджи готовила ей завтрак и всегда пересаливала яйца. Как Рюджин морщилась, но ела, потому что Йеджи смотрела на неё с надеждой. Как они спорили о том, какой фильм смотреть, и всегда засыпали на середине. Как Йеджи воровала её футболки и ходила в них по дому. Как Рюджин любила её. Любила так сильно, что страшно было признаться даже себе. — Рюджин? — голос Йеджи раздался из коридора. — Ты в порядке? Я слышала какой-то стук. Рюджин быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, подняла телефон, положила на стол экраном вниз. — Да, — сказала она, когда Йеджи вошла на кухню. — Всё нормально. Йеджи остановилась на пороге, вытирая волосы полотенцем. На ней был её халат — шёлковый, тёмно-синий, тот самый, который Рюджин подарила ей на прошлый день рождения. Рюджин помнила это. Теперь помнила. — Ты странная, — Йеджи нахмурилась. — Глаза красные. — Лук резала, — Рюджин кивнула на пустую разделочную доску. — Мы не готовили лук, — Йеджи подошла ближе, вглядываясь в её лицо. — Я хотела приготовить ужин, но передумала, — Рюджин улыбнулась. — Разве нельзя? Йеджи смотрела на неё долго, подозрительно. Рюджин чувствовала, как Йеджи изучает её — глаза, губы, выражение лица. Она боялась, что Йеджи увидит правду. Увидит, что она плакала. Увидит, что что-то изменилось. — Ты какая-то... другая, — сказала Йеджи. — У меня просто хорошее настроение, — Рюджин пожала плечами. — Солнце за окном. Пионы цветут. Что ещё нужно для счастья? Йеджи не поверила. Рюджин видела это по её глазам. Но Йеджи не стала допрашивать — кивнула, отвернулась, налила себе чай. Рюджин смотрела на неё и считала. Каждое движение. Каждый вздох. Как Йеджи заваривает чай — сначала ополаскивает чашку кипятком, потом кладёт два кусочка сахара, потом заливает. Всегда так. Рюджин помнила. Теперь помнила. — Что ты на меня смотришь? — спросила Йеджи, не оборачиваясь. — Ты красивая, — сказала Рюджин. Йеджи замерла. — Ты говорила это сегодня утром, — сказала она тихо. — Я повторю. Йеджи обернулась, посмотрела на неё. В глазах было удивление и что-то ещё — надежда, которую она боялась показать. — Ты странная, — повторила Йеджи. — Я знаю, — Рюджин улыбнулась. --- Ночь перед Они легли спать рано. Йеджи выключила свет, повернулась на бок, прижалась спиной к Рюджин. Так они спали всегда — Йеджи обнимала её руку, прижимала к своей груди, и Рюджин чувствовала, как бьётся её сердце. Рюджин не спала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и перебирала воспоминания. Каждое. До мельчайших деталей. Как они познакомились. Как Йеджи сначала бесила её — своим запахом, своей настойчивостью, своей улыбкой. Как Рюджин не могла спать, думала о ней. Как ворочалась, смотрела в потолок и злилась на себя за то, что не может выбросить из головы эту капризную омегу. Как Йеджи впервые взяла её за руку. Это было в парке, осенью, листья шуршали под ногами. Йеджи сказала: «У тебя холодные пальцы». Рюджин ответила: «Согрей». Йеджи сжала её ладонь и не отпускала до самого дома. Как Рюджин впервые сказала «я люблю тебя». Она репетировала перед зеркалом час. Стояла, смотрела на своё отражение и повторяла: «Я люблю тебя, Йеджи. Я люблю тебя». А когда вышла на крышу, увидела Йеджи, смотрящую на звёзды, и забыла все слова. Просто обняла её сзади и прошептала в волосы: «Я люблю тебя». Йеджи тогда заплакала. Рюджин испугалась. Как они ссорились. Как Йеджи кричала, что Рюджин её не понимает. Как Рюджин молчала, потому что не умела спорить. Как потом покупала цветы и раскладывала их по всей квартире, чтобы Йеджи улыбнулась. Как Йеджи сидела у больничной койки. Рюджин не видела этого, но теперь знала — Йеджи рассказывала. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. Держала за руку, шептала: «Вернись. Пожалуйста, вернись». Рюджин повернула голову, посмотрела на Йеджи. Та спала — ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты, дыхание ровное. Рюджин протянула руку, осторожно убрала прядь волос с её лица. — Я вернулась, — прошептала она. Йеджи не проснулась. Рюджин лежала рядом до самого утра, не сомкнув глаз. Смотрела на Йеджи, слушала её дыхание, чувствовала тепло её тела. И думала о том, как скажет ей. Как посмотрит в глаза и скажет: «Я всё помню». И Йеджи заплачет. И Рюджин обнимет её и не отпустит. Она не скажет сегодня. Не завтра. Она сделает это правильно. Так, как обещала. С пионами. Сливками. И вовремя. --- Утро Рюджин встала в шесть. Йеджи спала — растрёпанная, тёплая, с рукой на её подушке. Рюджин смотрела на неё несколько минут, запоминая каждую деталь. Потом осторожно выскользнула из кровати. Она оделась тихо — джинсы, свитер, кеды. Взяла листок бумаги, написала записку. Долго думала, что сказать. Переписала три раза. В итоге оставила короткую: «Заскучала сидеть дома. Пойду проветрюсь. Вернусь к ужину. Не волнуйся. Твоя Р.» Она положила записку на подушку Йеджи, поцеловала её в лоб и вышла. --- Хёнджин удивился, увидев её в офисе в девять утра. — Рюджин? — он поднял голову от бумаг, отложил ручку. — Ты чего? Врачи сказали... — Я всё помню, — сказала Рюджин, закрывая за собой дверь. Хёнджин замер. — Что? — Всё, — она села напротив, положила руки на стол. — Нашу первую встречу. Засаду. Пулю. Твоё отравление. Как ты орал на меня, когда я полезла под пули. Как я орала на тебя, когда ты не хотел ложиться в больницу. — Ты помнишь это? — голос Хёнджина дрогнул. — Помню, — Рюджин посмотрела на него. — Помню, как мы познакомились. Как ты сказал: «Ты слишком молода для такой работы». Как я ответила: «А ты слишком стар, чтобы мне указывать». Хёнджин усмехнулся. — Ты была нахалкой. — Я и сейчас нахалка, — Рюджин усмехнулась в ответ. — Просто ты забыл. — С каких пор ты помнишь? — Вчера, — Рюджин откинулась на спинку стула. — Смотрела фотографии в телефоне Йеджи. И вдруг... всё хлынуло. Как прорвало плотину. — Ты сказала ей? — Нет, — Рюджин покачала головой. — Почему? Рюджин помолчала. — Потому что я хочу сделать это красиво, — сказала она. — Она ждала меня три месяца. Сидела у больничной койки, не спала ночами, плакала в подушку, чтобы я не слышала. А я проснулась и не узнала её. Она заслуживает не просто «я всё помню» за завтраком. Она заслуживает момент. — Какой момент? — Ты помнишь, из-за чего я попала в аварию? — спросила Рюджин. Хёнджин кивнул. — Ты ехала за сливками и цветами. — За пионами, — поправила Рюджин. — Розовыми с белыми краями. Я обещала их Йеджи. И не успела. — Ты хочешь... — Я хочу сделать это снова, — Рюджин встала. — В 19:45. Как тогда. Я куплю сливки и пионы. Приду домой. Открою дверь. И скажу: «Я вернулась». Хёнджин смотрел на неё долго. Потом покачал головой, усмехнулся. — Ты всегда любила драму, — сказал он. — Я люблю её, — поправила Рюджин. — Йеджи. — Я знаю, — Хёнджин встал, подошёл к ней, положил руку на плечо. — Иди. У тебя есть дела. Рюджин кивнула, направилась к двери. — Рюджин, — окликнул он. Она обернулась. — Сливки нужны самые жирные, — сказал Хёнджин. — Она любит такие. — Я помню, — Рюджин улыбнулась. — Я помню всё. --- День ожидания Рюджин не пошла домой. Она гуляла по городу — без цели, без маршрута. Зашла в парк, где они гуляли с Йеджи. Села на ту самую скамейку у пруда. Посмотрела на воду. Утки плавали. Вода была тёмной, почти чёрной. Рюджин вспомнила, как Йеджи кормила их хлебом, а Рюджин говорила, что хлеб вреден для уток. Йеджи обижалась. Рюджин покупала специальный корм в зоомагазине. — Я помню, — прошептала она. Она зашла в кафе, где они пили кофе по воскресеньям. Заказала чёрный — как всегда. Бариста узнала её, улыбнулась. — Давно вас не было, — сказал он. — Ваша девушка приходила. Каждое утро. Заказывала два кофе. Один пила сама, второй стоял перед ней. — Знаю, — сказала Рюджин. — Она ждала вас. — Я знаю. Она выпила кофе, оставила чаевые и вышла. Она поехала в цветочный магазин. Тот самый, куда забежала в тот вечер, когда случилась авария. Продавщица была той же — пожилая женщина с короткой стрижкой и вечно недовольным лицом. — Вы? — она узнала Рюджин. — Живы? — Как видите, — Рюджин усмехнулась. — А я слышала, вы в больнице. — Была. Вышла. — И сразу за цветами? — продавщица покачала головой. — Упрямая вы. — Мне нужны пионы, — сказала Рюджин. — Розовые с белыми краями. — Таких сейчас нет, — продавщица пожала плечами. — Сезон прошёл. Рюджин смотрела на неё. — Нужны, — сказала она. — Я сказала — нет. — У вас есть в подсобке, — Рюджин не двигалась. — Вы всегда держите их для постоянных клиентов. Продавщица посмотрела на неё долго, внимательно. — Вы не изменились, — сказала она. — Такая же настойчивая. Она ушла в подсобку, вернулась с букетом. Розовые с белыми краями. Свежие. Красивые. — Последние, — сказала она. — До весны. — Спасибо, — Рюджин взяла букет, заплатила. — Вы спасаете мне жизнь. — В прошлый раз чуть не погубили, — проворчала продавщица. — Будьте осторожнее. Рюджин кивнула и вышла. Она заехала в магазин за сливками. Самыми жирными. Долго выбирала — смотрела на упаковки, читала состав. Вспоминала, как Йеджи учила её: «Смотри, вот эти хорошие, а эти — нет. Видишь, там пальмовое масло». — Я помню, — прошептала Рюджин, беря нужную упаковку. --- 19:43 Рюджин стояла у двери. В одной руке — коробка сливок. В другой — букет пионов. Она смотрела на часы. Стрелка ползла медленно. Слишком медленно. Она ждала три месяца. Йеджи ждала три месяца. Ещё несколько минут — не время для страха. Но сердце колотилось. Ладони вспотели. Она боялась. Не того, что Йеджи не простит. Не того, что Йеджи рассердится за долгое молчание. Она боялась, что Йеджи заплачет. А Рюджин не умела утешать. Не умела говорить правильные слова. Она умела только быть рядом. 19:44. Она вспомнила тот вечер. Как бежала по улице, не глядя по сторонам. Как думала: «Успею, она не будет ругаться, я купила самые красивые пионы». Как фура вылетела на встречную. Рюджин выдохнула. 19:45. Она открыла дверь. --- Йеджи сидела на диване. Она не ждала Рюджин — во всяком случае, делала вид, что не ждёт. Телевизор работал, но звук был выключен. Йеджи смотрела в стену и думала о том, что Рюджин ушла в восемь утра, сказала «прогуляюсь» — и пропала на целый день. Телефон молчал. Йеджи хотела звонить, но не стала. Рюджин имела право на личное пространство. Даже если это пространство было без неё. Она услышала щелчок замка и не обернулась. — Я дома, — сказала Рюджин. — Я вижу, — ответила Йеджи, не поворачивая головы. Рюджин сняла кеды, повесила куртку. Постояла в прихожей, сжимая в руках сливки и пионы. — Йеджи, — позвала она. — Что? — Посмотри на меня. Йеджи вздохнула, повернулась. И замерла. Рюджин стояла в дверях гостиной. В одной руке — коробка сливок. В другой — букет пионов. Розовых с белыми краями. Таких, какие она обещала. На часах было 19:49. — Я вернулась, — сказала Рюджин. Йеджи смотрела на неё, не двигаясь. Не дыша. — Я опоздала, — продолжала Рюджин. — Сильно. На три месяца. Но я принесла сливки. И пионы. Те самые, которые обещала. — Ты... — голос Йеджи дрогнул. — Я помню, — сказала Рюджин. — Всё. Йеджи встала. Медленно, как будто боялась, что это сон, что Рюджин исчезнет, если сделать резкое движение. — Всё? — переспросила она. — Всё, — Рюджин кивнула. — Как мы встретились. Как ты бесила меня. Как я не могла спать, думая о тебе. Как ты впервые взяла меня за руку в парке. Как я сказала «я люблю тебя» на крыше под дождём. Как ты плакала. Йеджи закрыла лицо руками. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. — Что? — Если ты шутишь, я не переживу. — Я не шучу, — Рюджин подошла ближе. — Я помню, как ты сидела у моей койки в больнице. Как держала меня за руку. Как шептала: «Вернись. Пожалуйста, вернись». Йеджи убрала руки от лица. Глаза были красными, по щекам текли слёзы. — Ты правда помнишь? — спросила она. — Правда, — Рюджин поставила сливки и пионы на столик, подошла вплотную. — Я помню, что люблю тебя. И помню, как сильно. Йеджи смотрела на неё, и слёзы катились по щекам. — Ты идиотка, — прошептала она. — Я знаю. — Ты не сказала мне сразу. — Хотела сделать сюрприз. — Это самый лучший сюрприз в моей жизни, — Йеджи ударила её в грудь — не больно, скорее для вида. — Но ты всё равно идиотка. — Я знаю, — Рюджин обняла её, прижала к себе. Йеджи уткнулась носом в её плечо и разрыдалась — громко, не сдерживаясь. Рюджин гладила её по спине, перебирала волосы, целовала в макушку. — Я здесь, — шептала она. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — всхлипнула Йеджи. — Обещаю. Они стояли в гостиной, обнявшись, пока за окном темнело. Пионы пахли сладко — так же сладко, как Йеджи. Сливки стояли на столике, ждали утра. — Ты купила самые жирные? — спросила Йеджи, когда слёзы закончились. — Самые жирные, — Рюджин усмехнулась. — И пионы красивые. — Последние в этом сезоне, — Рюджин поцеловала её в лоб. — Продавщица сказала, что до весны больше не будет. — Тогда мы будем беречь их, — Йеджи подняла голову, посмотрела на неё. — Как тебя. — Меня уже не надо беречь, — Рюджин вытерла остатки слёз с её щёк. — Я вернулась. — Навсегда? — Навсегда. Йеджи улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный, бесконечный день. — Тогда идём пить кофе, — сказала она. — Со сливками. Ты будешь морщиться, но выпьешь. Ради меня. — Всегда, — ответила Рюджин. Они ушли на кухню, оставив пионы на столике. Розовые с белыми краями. Как обещано.