Внезапная рокировка

Обычно все было иначе. Никита задавал ритм, Никита решал, как глубоко войти и когда остановиться. Вова лишь послушно следовал, позволяя вести себя, кусая губы от удовольствия, но никогда не перехватывая инициативу. Никите нравилась эта предсказуемость и власть — мягкая, но абсолютная. ‎ ‎Сегодня все пошло наперекосяк с первого же поцелуя. ‎ ‎Адидас прижал его к стене неожиданно резко, впиваясь в губы так, что у Кащея перехватило дыхание. А когда он попытался привычным жестом ухватить Вовку и развернуть, его собственные запястья оказались прижаты к холодной поверхности. ‎ ‎— Тихо, — выдохнул Вова ему в шею, и в этом голосе не было привычной покорности. ‎ ‎Никита хотел рассмеяться, бросить что-то вроде "ты ахуел?", но осекся. В карих глазах Вовы горело что-то новое — твердое, голодное, не терпящее возражений. ‎ ‎Дальше все завертелось как в лихорадке. Адидас вел его по комнате, не спрашивая, и скинул на кровать. Прежде чем Никита успел хоть что-то возразить, холодный металл щелкнул у горла. Ошейник. Настоящий, кожаный, с кольцом. Он дернулся и тут же почувствовал ощутимое натяжение — Вова уже закрепил поводок. ‎ ‎— С ума сошел? — голос Кащея сел, вышел хриплым, совсем не властным. ‎ ‎Вова ничего не ответил. Только намотал поводок на кулак, сокращая дистанцию, и перевернул Кащея на живот одним плавным движением. ‎ ‎Он уперся лбом в простынь, когда услышал сзади шорох одежды. Его собственное тело предавало его мгновенно — член уже налился, истекая смазкой, и он возненавидел себя за эту мгновенную, позорную готовность. ‎ ‎Адидас вошел без лишней нежности. Глубоко, сразу на полную длину, и Кащей выгнулся, раскрывая рот в беззвучном крике. И тут же поводок натянулся — Вова потянул, заставляя его запрокинуть голову. ‎ ‎— Не молчи, — тихо сказал он. — Я хочу тебя слышать. ‎ ‎И начал двигаться. ‎ ‎Ритм оказался убийственным — жестким, рваным, без намека на какую-либо снисходительность. Каждый толчок прошивал его насквозь, а поводок то ослабевал, позволяя уткнуться носом в постель, то снова натягивался до треска. ‎ ‎Никита скулил. Не стонал, не рычал — именно скулил, высоко и отчаянно, как затравленный зверь. Он чувствовал, как член продолжает истекать, пропитывая простынь под животом — предэякулят выходил чуть ли ни сплошным потоком и это было унизительно, но сладко. ‎ ‎— Такой мокрый, — прокомментировал Вова совершенно спокойно, проведя пальцами по влажному бедру Никиты и демонстративно облизнув их. — Кто бы мог подумать, что нашему авторитету так нравится, когда его трахают на поводке. ‎ ‎Кащей хотел огрызнуться, но вместо этого из горла вырвался новый скулеж — более громкий, более сломанный. Вова натянул поводок сильнее, выгибая его шею сильнее, и одновременно ускорился, вколачиваясь в простату с каждой секундой. ‎ ‎Оргазм накрыл Никиту внезапно, он кончил просто от проникновения — без прикосновений к члену, только от толчков и натяжения ошейника. Сперма ударила в простынь несколькими толчками, смешиваясь с уже текущей смазкой, и он на секунду ослеп, проваливаясь в пульсирующую пустоту. ‎ ‎Вова кончил следом, глубоко, с рычанием, вжимаясь бёдрами в ягодицы Никиты и наматывая поводок на кулак до упора. ‎ ‎После они лежали в тишине. Вова отпустил поводок, но ошейник не снял. ‎ ‎— Ну что, — голос Вовы звучал хрипло, но в нём уже проступали привычные мягкие нотки. — Еще будешь говорить, что не любишь подчиняться? ‎ ‎Кащей не ответил. Он только тяжело дышал, чувствуя, как кожаный ободок ошейника покалывает разгорячённую шею, и впервые за долгое время не хотел ничего контролировать.