Хроники белого куба. I. Эксперимент.

Отделяющее Моргота от эльфов стекло помутнело. Он исчез в этом мареве, словно его и не было, оставив на месте себя пустоту. В неестественной тишине механический голос зазвучал вновь. — Третий цикл. — возвестил голос. — Объект: Майтимо. Перед вами кнопка, которую можно нажать, или не трогать. Нажатие: молнии поражают вас. Вы испытываете физическую агонию, в то время как Финдекано страдает морально, будучи вынужденным наблюдать за вашей мукой, и эти страдания духа ему несет ваш выбор. Бездействие: молнии поражают Финдекано. Он испытывает боль, а вы страдаете морально, став причиной его страданий и будучи вынужденным наблюдать за его мукой. Маэдрос замер, его ладонь тяжело легла на рычаг. Это было испытание не на жестокость, а на саму суть их связи. Он посмотрел на Финдекано сквозь мутное стекло. После всего, что они прошли, после того как Финно спас его с Тангородрима, мысль о том, чтобы снова стать причиной его боли, была невыносима. Но он знал Финно. Он знал, что для друга видеть его страдания — это пытка более страшная, чем любые молнии. — Я не могу... — прошептал Маэдрос. — Если я выберу себя, я ударю тебя в самое сердце. Если выберу тебя — я предам всё, ради чего ты меня спасал. Финдекано прижался лбом к холодному стеклу. Его голос был приглушенным, но отчетливым: — Майтимо, не смей. Не смей брать боль на себя. Ты уже достаточно страдал на скале. Маэдрос стоял перед невозможным Принять физическую боль на себя, но обречь друга на ад сочувствия. Избавить его от созерцания своих мук, но вечно жить с образом корчащегося за стеклом друга. Куда Маэдрос мог направить удар в этом цикле, где не было «правильного» ответа, а любая форма спасения ранила душу не меньше, чем тело? Маэдрос стоял, закрыв глаза. Секунды капали, как кровь на камни Тангородрима. Он чувствовал, как за мутным стеклом замер Финдекано — его верный Финно, который прошел через ад, чтобы вернуть его к жизни. Выбрать боль для себя — значит нанести Финдекано страшный удар по душе. Видеть, как тот, кого ты спас ценой неимоверных усилий, снова корчится в агонии, и знать, что это был его выбор — это пытка бессилием. Выбрать боль для Финдекано — значит стать его палачом, предать саму суть их братства. — Прости меня, Финно, — прошептал Маэдрос, и нажал на кнопку. Ослепительная белая вспышка прошила его тело. Это была не та боль, что на скале — та была тупой и долгой. Эта была мгновенной, всепоглощающей, она выжигала нервы изнутри. Маэдрос рухнул на колени, его пальцы судорожно впились в белый пол, но он молчал. Он вложил всю свою волю в то, чтобы не закричать, чтобы не умножать страдания друга за стеклом. За помутневшим стеклом послышался глухой удар — Финно в ярости и бессилии ударил по преграде кулаком. — Майтимо! Нет! Зачем?! — его голос сорвался на рыдание. Он видел сквозь мутную пелену лишь содрогающийся силуэт брата. Для Финдекано это были самые долгие полчаса в жизни. Он стоял, прижавшись лицом к холодной поверхности, шепча слова поддержки, которые Маэдрос вряд ли слышал за гулом разрядов. Моральная мука Финно была абсолютной: он был невредим, но его сердце разрывалось от осознания, что Маэдрос прямо сейчас «платит» своей плотью за отсутствие его боли. Когда гул стих, Маэдрос лежал на полу, тяжело дыша. Его белые одежды слегка дымились, но тело, повинуясь законам Куба, начало стремительно восстанавливаться.