У подножия Этны

— Армин, гребаный насрал, где твоя блядская костлявая омежья задница?! Вздрагиваю. Злой хриплый окрик отдается в голове чугуном. За три месяца я так и не привык к сиплому голосу, пропитанному ненавистью ко всему живому. Сплевываю остатки горькой желчи, утираю рукавом губы и поднимаюсь с колен. Если бы господин только знал, жертвой каких обстоятельств стала его гордость — роскошный фарфоровый унитаз, — наверняка бы схватился за плеть. Или за лупару. К счастью… — Спущу твою ебучую шкуру, если ты… Пытаюсь ответить, что уже иду, но измученное горло саднит. Откашливаюсь и кричу: — Я был в туалете! Скоро поднимусь! — Армин, не поверишь, насколько мне похрену где ты был, — его голос раздается где-то над головой. — Я должен был пожрать еще десять минут назад. А пять минут назад я должен был поссать или, быть может, даже посрать. Уверен — он наслаждается каждым своим словом. Протираю лицо, медленно выдыхаю и выхожу из туалета. Почти не поднимая ног, иду на кухню. Стараюсь шаркать как можно громче, чтобы этот говнюк точно услышал и не смел даже помыслить, что я отлыниваю от работы. Беру со стола поднос с его завтраком и поднимаюсь на второй этаж. Считаю каждую ступень, то ли надеясь, что однажды их станет больше, то ли пытаясь отвлечься хоть на что-нибудь, лишь бы не думать о предстоящем дне. Терпи, Армин. Терпи.

***

— А я ведь тебя знаю… Его тонкие обветренные губы искривились в оскале. Черные злые глаза впились в лицо. Внезапно захотелось отступить хотя бы на шаг, но за спиной была лишь тяжелая белая дверь, а за ней — ублюдки с револьверами. Выбор без права выбора. — Ты ведь тот герой из Мистербьянко, да? — Я н-не поним… — голос предательски сорвался на полуслове. Этого человека я видел впервые. Так откуда он?.. — Я, конечно, в своем нынешнем состоянии бесполезный кусок дерьма, но с мозгами-то у меня порядок, — оскал исчез с лица, исписанного шрамами. — Это же ты с дружком полдеревни кормил с рынка? Животный страх забрался куда-то под шкуру, в область живота. Я все-таки отступил и уперся спиной в холодную древесину.

***

— Ты хочешь, чтобы я тут сдох от голода? — орет на меня, едва переступаю порог его спальни. — Я бы, блядь, ползком быстрее добрался до кухни! Едва не выплевываю предложение именно этим и заняться в следующий раз, вместо того, чтобы орать на всю виллу, но вовремя прикусываю язык. Ставлю поднос на тумбочку возле кровати и подхожу к окну. Отдергиваю тяжелые красные шторы, не обращая внимания на прилипший к спине взгляд. — Язык проглотил? Теплый солнечный свет касается лица. На долю секунды прикрываю глаза и позволяю себе им насытиться. Мне нужна всего секунда. А потом я вернусь к постели и… — Если ты продолжишь себя так вести… — То вы с меню шкуру спустите, — злобно бросаю, открываю глаза и оборачиваюсь. — Или убьете. Знаю. Господин приподнимает брови. Нет, Армин, так нельзя. — Я не буду…

***

В доме, несмотря на распахнутые настежь окна, стоял едкий запах сырости. Я сразу их заметил. Никогда не видел таких огромных окон. Еще бы. Я вообще никогда не видел таких домов. Высокие потолки, выкрашенные в зеленый с белым стены, камин… Даже когда читал те ворованные книги про богачей, до конца не верил, что описанное там в самом деле существует. — И что же ты такого натворил, что он схватил тебя за задницу? Тонкая сигара, зажатая в его пальцах, медленно тлела. — Масло своровал, — я ответил честно, с трудом открыв слипшиеся губы. Он хрипло рассмеялся, а затем закашлялся, будто старая больная собака. — А губа-то у тебя не дура… — отдышавшись, он вытер рот тыльной стороной ладони. — Но за такое этот ублюдок отправил бы тебя на пару месяцев к Пиксису, на виноградники, но никак не ко мне. Ветер, гуляющий с побережья, шевелил занавески. Несколько жирных мух жужжали над тарелкой фруктов, стоявшей на низком столике. Издалека доносился надрывный лай собаки. Казалось, что жило все, кроме него. Он сидел в глубоком кожаном кресле как-то неправильно и слишком неподвижно.

***

— Себя так вести. Вместо ответа господин скалится и поднимает руку. — Хочу отлить. Кто бы сомневался. Рвано вздохнув, подхожу к постели и достаю из-под нее судно. Когда выпрямляюсь — из рта против воли вырывается тихий стон. К щекам тут же подступает огонь. Косым взглядом отслеживаю его реакцию, но, кажется, он не заметил. Сдерживаю еще один выдох и наклоняюсь к господину. В нос тут же бьет приглушенный кисловатый запах альфы. Или, быть может, это просто его пот. Не знаю. Господин заученным движением обхватывает мою шею. Резко отклоняюсь и вырываю его из беспомощно-лежачего положения. Колючая щетина царапает шею, а горячее похмельное дыхание утопает в воротнике рубашки. — Вот жеж блядь, дряхлый стал, как чертова псина, — сипит, пока я пытаюсь совладать с его ногами. — Слава хрен-знает-кому, что ты немного отожрался. Теперь хоть ручонки не трясутся, когда делом занимаешься. Стискиваю до скрежета зубы, все-таки просовываю руку под изуродованные ноги и грубым рывком сажаю его на край постели.

***

— Чтобы попасть в этот дом, нужно было хорошенько постараться. Так расскажи же, чем ты заслужил путевку в ад, щенок. Последнее слово прозвучало пощечиной. Такой же, какую отвесил Леви Аккерман, когда я упал перед ним на колени и с мокрыми от слез щеками умолял не отправлять меня на виноградники, потому что тогда… — Моему другу нужна помощь, — ответил я и отвел глаза. — Он умирает. — Тоже мне, новость. Мы все умираем. И умрем, рано или поздно. Такова природа, ты в курсе? Я следил за мухами, севшими на гроздь винограда, и теребил в руках полы рубашки. Отчего-то не решался вновь посмотреть на сидевшего в кресле. — Ему нужен доктор, — едва слышно сказал я. — Подожди, — он вновь рассмеялся. — Ты продал себя чертову Аккерману ради гребаного друга? Господи, парень, ты что, совсем больной? Вероятно. — Слышь, щенок, подойди-ка сюда. Я не шелохнулся. Осознание сотворенного там, на рынке, начало доходить с запозданием. Я ведь и в самом деле продал себя ради Эрена. — Парень, запомни одну важную штуку, — его голос стал совсем хриплым. — Я не повторяю дважды. Понятия не имею, что наобещал тебе этот мелкий ублюдок, но в этом доме твоя жизнь зависит исключительно от меня и моей доброй воли. На улице стояла середина лета, а по босым ногам все равно пробежал колючий холод. Я чувствовал его взгляд. Злой, внимательный, надменный, такой, от которого выворачивает наизнанку. Захотелось наплевать на ублюдков с револьверами, выскочить за дверь и бежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда, но я сделал первый шаг. Затем второй. Потребовалось еще пять, чтобы оказаться рядом с его креслом. Он затушил сигару и посмотрел мне в глаза. — А теперь раздевайся. Стыд, страх и злоба вспыхнули одновременно и огнем ударили в голову. — Я не буду, — процедил я. — Будешь. Или я вышвырну тебя отсюда, и твой друг останется без доктора. Леви ведь наверняка тебя не простой сиделкой присл… Ему не пришлось договаривать. Я скрипнул зубами, стянул через голову рубашку и чуть не порвал шнурок на штанах, пока трясущимися руками пытался его развязать. — Эту хренотень тоже снимай, — он кивнул на белье, когда штаны упали на пол. Я открыл рот, чтобы возразить, затем вспомнил про Эрена, закрыл рот и спустил белье.

***

— Вот теперь и подохнуть можно. Он изрекает это с каким-то блаженством и стряхивает последние капли в судно. К горлу вновь подбирается та же тошнота, которая заставила опорочить фарфоровый унитаз господина во время завтрака. Сглатываю, опускаю судно на пол и, поднимая то одну ногу господина, то вторую, натягиваю белье обратно на его дряхлую задницу. Случайно задеваю рукой бок, изъеденный огромным шрамом, и все-таки не выдерживаю. Пересекаю спальню, впиваюсь пальцами в подоконник и отправляю в сад остатки скудного завтрака. Воробьи, щебетавшие в кустах розмарина, замолкают и перелетают на бергамот. Прохладный осенний ветер нежно гладит раскаленные щеки. — Извините, Господин, — хрипло говорю и оборачиваюсь к нему. — Видимо, что-то не то съел вчера. Жду очередной издевки или едкого дьявольского смеха, но натыкаюсь лишь на сухой недобрый взгляд, от которого по спине словно проходятся плетью. — Что-то не то съел, говоришь? Вместо ответа киваю. — Сними-ка рубашку, Армин. Раздраженно передергиваю плечами, не понимая, на кой черт это нужно, но привычка не спорить с ним въелась под кожу. Хватаюсь за ткань на спине и скидываю с себя рубашку. Господин смотрит на меня несколько секунд, а затем проводит по лицу рукой и громким стоном протягивает: — Бл-я-я-дь.

***

Первое прикосновение его мозолистых пальцев было обжигающим. Я зажмурился. Старался не дышать и не чувствовать. Отключиться, потерять твердый пол и очутиться в другом месте. Там, где Эрен еще не болел, а Микаса не думала о торговле собой где-то на окраинах Катании, только бы найти возможность заработать на доктора. Я чувствовал, как он ведет кривую линию от живота до лобка, как останавливается, как надавливает сильнее, чем следовало, когда спускается совсем ниже. Хотелось исчезнуть. Или хотя бы заглушить хоть чем-нибудь бешеный стук сердца и панику, от которой ноги почти не держали, а тело трясло, как лодку во время шторма. — Ну и что, щенок, твой друг того стоил? Или те деревенские, ради которых ты каждую неделю подставлял свою шкуру? Жар его пальцев исчез. Я распахнул глаза и встретился с его взглядом. — А всему виной гребаная жажда стать героем, лишь бы потешить свое больное самолюбие, — он отвернулся. — Одевайся. И приготовь мне что-нибудь пожрать, а то с голоду скоро подохну. Кухня там.

***

— Принеси портсигар. — В рубашке или без? — вопрос срывается с языка быстрее, чем успеваю его обдумать. Мысленно проклинаю усталость и вжимаю голову в плечи. Черт, Армин, я же сказал, терпи! — Да хоть голым, блядь, принеси мне сигару! — господин едва не срывается на крик. Этого достаточно. Я бегом пускаюсь из спальни, мчу по лестнице, хватаю со стола его чертов портсигар и, перепрыгивая через несколько ступеней за раз, поднимаюсь обратно. Протягиваю ему портсигар чуть дрожащими руками, а сам пытаюсь отдышаться, чувствуя себя загнанной лошадью. Тяжело. В последнее время многое тяжело дается. Господин прикуривает, делает две затяжки, разглядывает тлеющую сигару, а затем все-таки поднимает на меня глаза. Только тогда осознаю, что все еще держу рубашку под мышкой. Перехватываю ее, собираясь надеть, но господин подает голос: — А ты ведь даже не в курсе, да? Замираю с рубашкой над головой. — Что? Из него вырывается то ли смешок, то ли сиплый лай. — С кем трахался, говорю, в последний раз? Надеваю рубашку и поправляю низ. Все что угодно, лишь бы не смотреть на господина. От заданного им вопроса пальцы инстинктивно сжимаются в кулаки. Как будто ему и без того недостаточно. — Это важно? — Да, черт возьми, сейчас это охренеть как важно. Чувствую себя идиотом, который не может уловить что-то лежащее на поверхности. Скриплю зубами, злясь и на него, и на себя. — Зачем? Вы хотите с ним что-то сделать? Вам мало… — Господи, Армин, — он перебивает меня. — Я не могу поднять собственный хер, чтобы трахнуть сраную омегу, которую подослал мой гребаный племянник, чтобы следить за мной! И ты, блядь, думаешь, что я в состоянии с кем-то что-то сделать?!

***

Мик появился в Ачи-Кастелло спустя две недели. Я проснулся от звонкого цокота копыт и, почему-то уверенный в самом худшем, в одном белье бросился в сад. Мик успел спешиться и подвести замыленного коня к небольшому фонтану, устроенному в тени бергамота. — Ну, как старик? — не оборачиваясь, спросил он. Солнце, только поднявшееся над морем, слепило, а ноги облепила скошенная вчера трава. В груди тяжело грохотало. — Живой, — ответил я единственное, на что хватило воздуха. Меня интересовал совсем не он, не сейчас, не после двух пережитых недель. При первом знакомстве господин не соврал. Дон Аккерман действительно отправил меня в ад. И если это путешествие было напрасным, то… — Новости? Чем он жил, чем дышал все это время? Я открыл рот, но ничего так и не сказал. А что я мог сказать? Что он то целыми днями проклинает меня и не желает вставать с постели, то просто забавы ради приказывает несколько раз за утро таскать его со второго этажа на первый? Что в первый же день, после обеда, он заставил меня обустроить ему место в спальне, хотя давным-давно обжился в гостиной? Что жалость, которая разорвала меня, стоило увидеть его беспомощность, всего за две недели сменилась холодной ненавистью? — Так что? Мик бросил быстрый взгляд через плечо. — Наверное… — я выдохнул, стараясь вытравить из головы хриплые проклятия господина. — Ничего такого. Он ни с кем не общается и почти не выходит из дома. Изредка просит меня вынести его либо в сад, либо спуститься к побережью, но больше ничего. — Ты уверен? Я кивнул. Господин и правда влачил абсолютно бесполезное существование. Он даже ничего не читал, хотя столько книг, сколько нашлось в его библиотеке — я не видел никогда. — Ну, раз так, то добро. Мик несколько раз ударил по надутому боку коня, провел рукой по мокрой гриве и одним прыжком забрался в седло. — Если выяснится, что ты упустил хоть что-нибудь… — Нет, — ответил я, хоть на языке и вертелось совсем другое. Например, что невозможно упустить хоть что-нибудь, если объект твоей слежки не в состоянии даже посрать самостоятельно. — Я не спускаю с него глаз. Мик покачал головой и схватился за поводья. Только когда он развернул коня по тропинке к выходу, я все-таки решился. — Господин! Он придержал коня и оглянулся. — Что насчет… — горло схватил спазм. — Эрена? Конь громко фыркнул и переступил копытами. Мик закатил глаза и отвернулся. — А я уж подумал, ты что-то дельное вспомнил, — ответил он и поплелся к воротам. Воздух, казалось, совсем пропал из легких. Ноги подогнулись. Я ухватился за ветки бергамота, чтобы не рухнуть в траву. Неужели?.. — Живой твой ублюдок, живой, — выкрикнул Мик в воротах и пустился рысью по грунтовой дороге, поднимая за собой пыль.

***

Пол уходит из-под ног. Хватаюсь за прикроватную тумбу и стараюсь удержаться. Мысли проносятся одна за другой, разлетаются в разных направлениях и сливаются обратно. Он знал? Как давно? Или это просто беспочвенные подозрения? В животе вновь все приподнимается. Если он и правда знал, то почему?.. Запястье внезапно отдается болью. — Армин, посмотри на меня, — хрипит господин, сжимая мою руку. — Я похож на идиота? Становится жарко, ужасно жарко. Мир начинает плыть. Тугая петля накидывается на шею и стягивает, давит, душит. Хочу вырваться, отшатнуться, но господин не позволяет сопротивляться и притягивает к себе. Для немощного у него чертовски сильные руки. Он мог бы без труда придушить меня ими, если бы только захотел. — Или ты думаешь, что я гребаный святой, раз за три месяца ни разу к тебе не притронулся? Трясу головой, выдаю скулящее "нет" и пытаюсь выскользнуть из хватки. Не смотрю на него. Не хочу. Слишком хорошо знаю, какой у него взгляд, когда он в таком состоянии. Господин тоже знает. Наверняка именно поэтому второй рукой хватает меня за лицо. Грубыми горячими пальцами надавливает на щеки, опускает мою голову и заставляет посмотреть на него. — Ты знаешь, кто был прошлым доном семьи Аккерман? Мычу, что не знаю. Говорить не могу. Щеки сводит от боли. — Конечно, черт возьми, в вашей сраной Мистербьянко вы вообще ни хрена не знаете! — брызги слюны падают на мою кожу — А хочешь узнать, что с ним произошло? Нет, не ври, щенок, ты хочешь знать, я уверен! Ты с самого начала хотел это знать! Лицо, изрешеченное шрамами-оспинами, двоится перед глазами. Только злые сощуренные глаза остаются на месте и выжигают изнутри. — Его семья вместе с партнерами решили, что этот старый хер слишком много на себя взял, когда отправил на континент парочку доверенных ребят. Видишь ли, ублюдок решил, что пора выходить за пределы этого гребаного полудохлого острова. Едкое кислое табачное дыхание забивается в нос. — И вот одним прекрасным июньским утром этот старый мудила заскочил в любимую пекарню на пьяцце. Как обычно задержался там на часик-другой. Вышел оттуда сытый и вроде бы даже счастливый… Армин, если бы ты знал, что за парнишка там работал, ты бы меня понял… Так вот, заваливается он в свою гребаную карету, проезжает пару улиц и… пиздец! Карета взлетает в воздух, точно мешок с дерьмом, набитый динамитом! Смысл сказанного ловлю урывками, пытаюсь осознать, но беспомощность сковывает, мешает думать. — И представляешь, какая штука… Этот сукин сын оказался живучей тварью. Остался беспомощным куском дерьма, но выжил, представляешь? — кричать он перестает, но продолжает скалиться. — А вторая штука, Армин, в том, что в одну реку нельзя войти дважды. Семья потеряет авторитет перед партнерами, если попытается его добить. Вот только этот старый ублюдок за свою жизнь умудрился наворотить столько херни, что ссыкливые мрази боятся его даже когда он не в состоянии поднять собственный хер. Особенно боится его любимый племянник, который и отдал приказ нашпиговать эту сраную карету динамитом. Он выпускает мое запястье, но пальцы на щеках все еще болезненно впиваются в щеки. — Почему… — задаю единственный вопрос, который приходит в голову после всего услышанного. — Да хер его знает, наверное, потому что херовым папашей оказался, когда мать его копыта отбросила, — перебивает господин и наконец позволяет отстраниться. — Нет… — силюсь сложить пришедшие на ум слова, но язык еле ворочается. — Почему… Если вы обо всем знали, то почему… Просто не убили меня?

***

Он почти неделю не вылезал из постели. Только орал, пил и требовал жрать. Когда кончилась очередная бутылка вина, то ли четвертая, то ли шестая за несколько дней, я пошел на склад. Как обычно прошел мимо наставленных друг на друга сундуков и ящиков со всяким барахлом, но внезапно остановился. Заметил кое-что краем глаза. Интересно, почему до этого никогда не замечал? Целых полтора месяца ходил туда-сюда по пыльным половицам и не обращал внимания… Я скинул тяжелый ящик с сундука и пролез к углу. Сбоку висело два седла и поводья. Под ними, прислоненный к голой кирпичной стене, темнел обрез. Потертый временем приклад был сделан из темного дерева. Ствол почти не блестел. Я смотрел на него слишком долго, перекатывая в голове мысли. — Где мое блядское вино, Армин?! Окрик вырвал меня из оцепенения. Я поставил сундук на место и пошел за вином, но ночью, когда господин наконец провалился в пьяный сон, вернулся обратно. На ощупь прошел к ружью, пошарил рукой по полкам, нашел маленький коробок и радостно выдохнул. Не понимал, что конкретно собираюсь сделать, просто знал, что должен взять все это и отправиться на побережье. Весь день об этом думал, пока подливал господину вино и менял судна, которые он заполнял с какой-то невероятной скоростью. Пока спускался по каменным ступеням, слушал далекое кваканье и стрекот сверчков. Тихая перекличка цикад, доносившаяся из кустов, сливалась с шумом моря. Небо было ясное, луна полная. Мы с Микасой и Эреном любили такие ночи. Пока Эрен не заболел. Я поправил ремень обреза, впившийся в грудь, и едва не навернулся на последней ступени. Выругавшись, прошел к каменному выступу, на который всегда приносил господина, когда тот просил спустить его к морю. Неправильно. Не просил, а приказывал. Прохладный соленый ветер ласкал лодыжки. Я уселся на камень, положил ружье на колени и достал коробок из кармана. Волны, искрящиеся под луной, шипели, разбиваясь о скалы. Красивые. Я открыл коробок, достал один патрон и положил на ладонь. Он выглядел совсем маленьким, да и страха никакого не вызывал. Я хмыкнул. А потом я внезапно вспомнил, что оставил господина спать на спине, хотя он нажрался как свинья. Когда господин нажирается как свинья, то спросонья его выворачивает наизнанку. Черт. Пришлось убрать патрон обратно в коробок и вернуться на виллу.

***

Жду, когда господин рассмеется, натянет на лицо привычный оскал и скажет, что собирался, но передумал. Вот только он не смеется. Даже не улыбается, хотя должен бы, я ведь его знаю. — Армин, если ты за эти три месяца так и не заметил, что я, блядь, в состоянии передвигаться только ползком, то я даже хрен знает, что и думать. Отступаю, чуть пошатываясь, и наконец вдыхаю полной грудью. Господин смотрит на меня исподлобья, явно хочет что-то добавить, но вместо этого возвращается к сигарам и закуривает очередную, заместо той, что отбросил, пока кричал на меня. — Принеси мне выпить, а потом съеби отсюда нахер, лады? Собираю остатки самообладания и молча шагаю к двери. Он останавливает меня на пороге. — Ты так и не ответил. Так кто это был? Оборачиваюсь. Господин смотрит в сторону окна. На подоконнике два взъерошенных воробья что-то выискивают под своими маленькими лапами. — Один фермер из Маскалуча. Обещал заплатить вдвое больше за работу, если… Вы поняли. — И как, удвоил? — Не заплатил ни гроша, — отвечаю и выхожу из спальни.

***

— Мне нужно съездить в Мистербьянко. Я несколько недель набирался храбрости, чтобы выпалить эти слова. Выбирал подходящий момент, ожидал и тешил себя надеждой, но, кажется, зря. Господин даже не прекратил жевать свой чертов ужин. На его жесткой и седой щетине осталась крошка от хлеба. Я смотрел на нее несколько секунд, а затем глубоко вдохнул и предпринял еще одну попытку: — Хочу убедиться, что Мик не врет, и Эрен на самом деле жив. Он наконец прекратил жевать и открыл рот. Сердце замерло. — Да похер мне, делай что хочешь, только дай спокойно пожрать. Руки тут же ослабли. В голову ударили радость и страх. — Правда? — переспросил я, не веря собственным ушам. — Гнедого возьми на конюшне и отъебись ты уже от меня, — прошипел он и принялся за нарезанный кусками сыр. Я тут же вскочил из-за стола, едва не уронив стул. Словил его возле пола, поставил на место, извинился и вылетел из виллы. В спину ударил крик господина. — Да я не про сейчас же! Как я в спальню-то попаду, тупая твоя башка?! Ой, да похер, в задницу тебя, сам разберусь! Разгулявшийся ветер заглушил его голос. Я слышал все, но решил не останавливаться. Слишком хорошо изучил его характер за два с половиной месяца, проведенных вместе. Он мог передумать в любое мгновенье. В Мистербьянко я оказался ближе к полуночи. Гнал гнедого так, что у него взмылились бока, но ничего не мог с собой поделать. Пока проезжал по окраинам Катании, молился Господу, чтобы никто из подчиненных дона меня не заметил, а когда оказался за пару миль от деревни, молился, чтобы Эрен все-таки оказался жив. Этой ночью Бог меня услышал. Вернулся я в Ачи-Кастелло под утро. Господин храпел за столом ровно там же, где был оставлен вечером. Пустая бутылка вина валялась возле тарелки. Когда я потянулся к ней, чтобы убрать, господин схватил меня за руку. — Ну и как, живой? — спросил он сонным пьяным голосом и приподнял голову. — Живой, — ответил я и стряхнул с себя липкую ладонь. — Ты гребаный идиот, Армин, — сказал он и, уткнувшись в руки, сразу же провалился обратно в сон.

***

Ночью ворочаюсь с одного бока на другой и никак не могу заснуть. В голове все копошится земляными червями. Жалость, которую все это время глушил и топтал господин, вновь вгрызается острыми зубами. Думаю, могу ли хоть что-то изменить. Отчего-то решаю, что могу, хоть и от одной мысли об этом в живот вонзаются ледяные вилы. Переворачиваюсь на спину и упираюсь взглядом в потолок. Глубокие черные трещины паутиной расползаются к стенам в ночной синеве. — Ну точно гребаный идиот, — цежу сквозь зубы и поднимаюсь. Стараясь ступать бесшумно, поднимаюсь на второй этаж. Прохожу по коридору и замираю перед распахнутой дверью. Он ненавидит спать в спертом воздухе. Он вообще много чего ненавидит. Пожалуй, он ненавидит все. Слабый свет луны освещает лишь клочок спальни. Постель в него не входит. Она в углу, темная, с длинным черным пятном посередине. Пока смотрю на господина и слушаю его хриплое сопение, вилы все сильнее вонзаются в живот. И на кой черт я сюда приперся? Ладони становятся липкими. Я вдыхаю поглубже и все-таки проскальзываю внутрь. За пару шагов оказываюсь возле постели, а спустя мгновение уже лежу на ней. От господина пахнет перегаром, табаком и кислым потом. А еще от него пахнет альфой. Чертовски сильно. Стискиваю зубы и кладу ладонь ему на грудь. Дыхание застревает где-то в глотке. — Ты хотел сходить отлить, навернулся и ударился башкой? Вздрагиваю от его голоса, но руку не убираю — Нет. — Тогда какого хера ты тут делаешь? Сам до конца не понимаю, оттого и не решаюсь ответить. — Я чертовски хочу спать. Будь добр, съеби. Чувствую ладонью, как бьется его сердце. Медленно, с редкими, но сильными толчками. — Просто хочу… — пытаюсь связать мысли в слова. — Попробовать. Возможно, вдруг это сработает… — Армин, я не подопытная крыса, а ты не гребаная шлюха из Катании. Пропускаю его слова мимо ушей и ныряю ладонью под простыню. Касаюсь пальцами ребристой кожи на животе и провожу ниже. С таким же нажимом, как он тогда. — Прекрати заниматься этой хренотенью. Терпкий запах альфы заполняет комнату. Следуя какому-то идиотскому порыву утыкаюсь носом в шею господина и опускаю ладонь под простыней еще ниже. — Нет, Армин. Простое, блядское нет. Забираюсь под белье, касаюсь его лобка, пропускаю волосы сквозь пальцы и обхватываю мягкое основание. По телу прокатывается жар. — Я же сказал, — господин перехватывает мою руку. — Либо ты прямо сейчас прекращаешь и съебываешь из моей спальни, либо я все-таки тебя убью. Не прекращаю и не останавливаюсь. Двигаю рукой, борясь с сопротивлением господина, кусаю его за шею, плюю на отсутствие реакции, стягиваю простынь и залезаю на него верхом. Уже опускаюсь к животу, но резкий болезненный толчок в бок сбивает меня. Мир переворачивается, а следом огненная боль вонзается в затылок. — Я оплачу лечение твоему гребаному другу и разберусь с Леви, — хрипом доносится сверху. — Но завтра ты съебешь из моего дома. Меня прошибает изнутри. Поднимаюсь на колени и шарю по постели в надежде найти его руку. Нахожу, но он тут же ее выдергивает. — Я никуда не уйду, — хриплю в темноту. — Мне плевать, Армин, хочешь ты того или нет, но завтра тебя здесь не будет. — Буду. — Нет.