Снег, который помнит тепло

Ацуши всю дорогу смотрел в иллюминатор, наблюдая как меняется пейзаж: родная Япония, потом океан, дальше перелёт через чужие поля, леса и вот, снега становилось всё больше. На родине он тоже выпадал, иногда очень обильно, но такое видит вживую первый раз. Пальцы подрагивали от волнения, где-то в спине покалывало от нетерпения встречи, а чем ближе время подходило к посадке, тем сердце стучало быстрее. Немного волнительно, ведь другая страна, другая культура, но что-то да знал, даже немного выучил язык и всё только благодаря возлюбленному. В аэропорту было множество людей, пахло морозом и чем-то ещё незнакомым. Схватившись за лямки единственного рюкзака за спиной и почти побежал к выходу на другую сторону, вглядывалась в лица встречающих. Фёдора узнал сразу: он стоял чуть в стороне от толпы, в длинном сером пальто и тёмном шарфе, намотанном так, что виднелись только глаза. Но даже по этому спокойному, чуть отстранённому силуэту понял: его ждали. — Фёдор! — радостно крикнул Накаджима, почти что бросившись к нему, по дороге чуть не сбив какую-то женщину с чемоданом. Как только расстояние сократилось, налетел с объятиями. Кое-как оба устояли на ногах. — Тише. — Достоевский прижал к себе возлюбленного, крепко-крепко. — Успеешь ещё. — Я соскучился. — выдохнул куда-то в шарф; пахло чем-то домашним, немного кофе, книгами и кажется хвоей. — Очень-очень скучал. Ты не представляешь как. Фёдор ничего не ответил. Только провёл ладонью по его спине, придерживая затылок ещё какое-то время. После им пришлось разлепиться, пока на них не начали косо смотреть. Сев в машину, оба поехали домой. Квартира встретила теплом и желтоватым светом от люстры в зале. За окном медленно падал снежок, на стуле уже был сложен тёплый плед и вскипячённый чайник дожидался своего часа на плите; чай ждать пришлось не очень долго. В уголке стояла искусственная ёлка украшенная гирляндой, советскими новогодними игрушками и звездой на макушке. — Ты уже украсил ёлку! А я думал вместе будем. — Ацуши наигранно надулся, на что ему ответили лёгкой довольной улыбкой, моментально обезоруживая. На ноги Накаджима надел шерстяные носки, закутался в плед и уже хотел было взять кружку в руки, как их мягко перехватили. Сухие губы коснулись костяшек в неком блаженном жесте. — У тебя руки такие тёплые. — заметил Фёдор, поцеловав ещё немного. — А у тебя ледяные. Моя Снежная королева. — хихикнул в ответ, слегка смущаясь от действий любимого. Благо теперь уж ему точно разрешили взять кружку чая в руки, слегка отпивая. Парочка сидела несколько минут, молча глядя в окно. Плечом к плечу, согреваясь о тела друг друга. Они часто так делали, в основном по инициативе Достоевского, который любил тишину и покой. По крайней мере когда-то обоим подобные посиделки помогли справиться с небольшими трудностями. — Слушай. — Ацуши отхлебнул чая и повернул голову. — А есть какие-то особые новогодние традиции? Ну, не в целом по стране, а в городе? Увы, подобного не было и в помине. Только посмотрев на эти перламутровые отливающие золотом глаза, не очень захотелось расстраивать и пришлось придумать на хочу что-то банальное. — Например, загадывать желание в полночь, глядя на падающую звезду, — сказал он. — Говорят, если увидишь падающую звезду в последнюю минуту года и успеешь прошептать заветное желание, то оно обязательно сбудется. — Но небо затянуто облаками, как тогда загадать? Звёзд вообще не видно. В голову моментально ударила идея. В глазах Фёдора зажёгся какой-то озорной огонёк, уголки губ приподнялись на мгновение. — Тогда можно просто смотреть на меня, — произнёс он так спокойно, будто это было самой очевидной вещью на свете. Ацуши моментально поперхнулся чаем, экстренно отставив кружку в сторону. Лицо заливалось краской до самых ушей. Вообще не ожидал такого меткого и неожиданного комплимента, вот и растерялся. Думал что-то ответить, но получился только сдавленный писк. — Федя! — Что? — тот выглядел невинным, как ангел. — Это эффективная замена. Я всегда рядом. Ацуши уткнулся лицом ему в плечо, чтобы скрыть пылающие щёки. Фёдор тихо рассмеялся: мягко, грудью, и от этого смеха всё внутри Ацуши переворачивалось. — Ты невыносим, — пробормотал он. — Знаю. Но именно таким ты меня и полюбил. Проболтав ещё пол часа, когда все окончательно успокоились, а особенности один японец, пришло предложение выйти на прогулку. Фёдор заботливо натянул свой запасной шарф на чужой шее, достаточно длинный, так что пришлось повозиться. — Если замёрзнешь, я буду виноват. И шапку надеть. В конечном итоге, когда оба оделись по погоде, вышли из квартиры, а после из подъезда. На улице было тихо. Снег приглушал звуки, фонари отбрасывали на сугробы оранжевые пятна. Их дыхание превращалось в облачка пара, и Ацуши ловил себя на дурацкой улыбке, от которой не мог избавиться. Они шли медленно, рука в руке. Фёдор рассказывал что-то про историю этого района, про старые дома и подобное. Собеседник кивал, наслаждаясь моментом до одной шальной мысли. Задержав немного шаг, будто надо ботинок поправить, быстро слепил снежок и кинул в чужую спину. Достоевский замер и медленно обернулся с театральным изумлением. — Ты... — драматическая пауза. — Ты только что мне объявил войну, Накаджима. — Ничего подобного. — соврал Ацуши, уже делая второй снежок. То, что началось дальше, нельзя было назвать иначе чем "детская возня". Они бегали по пустынной улице, хохоча в голос, прятались за сугробами и засыпали друг друга снегом. Ацуши был быстрее, но Фёдор оказался хитрее: сделал вид, что поскользнулся, и когда любимый подлетел помочь, запустил ему снежком прямо в лицо. — Грязная тактика! — закричал Ацуши, отфыркиваясь. — Победителей не судят, — парировал Фёдор и, смеясь, попятился назад, чтобы уйти из зоны досягаемости. Только немного не рассчитал. Лёд под снегом оказался коварным: нога поехала вперёд, руки взметнулись в воздух, и Фёдор с глухим "ух" рухнул спиной в пушистый сугроб. — Федя! — моментально к нему подбежали, боясь что мог что-то сломать, но кажется всё было в порядке. Он просто лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в чёрное небо. Снежинки падали ему на ресницы, на щёки, на тонкую шею, не прикрытую шарфом из-за того, что тот частично развязался. Щёки у него были ярко-красными: от мороза и беготни. А ещё смех, абсолютно новый для обоих. Фёдор смеялся открыто, почти по-детски, и от этого смеха в груди Ацуши что-то оборвалось, а потом забилось с новой силой. — Ты как? — спросил Ацуши, нависая над ним. — Прекрасно, — выдохнул Фёдор. — Снег мягкий и холодный. И вообще, ложись рядом. Он всё ещё улыбался, той самой лёгкой, расслабленной улыбкой, которую Накаджима видел так редко. Снег запутался в его тёмных волосах, ресницы слиплись от растаявших кристалликов, а красные щёки делали его невероятно живым и красивым. В этот момент Ацуши замер, не скрывая того, что любуется. "Ками, — подумал тот, чувствуя, как в груди разливается что-то горячее и огромное. — Он самый красивый человек на свете. Я хочу запомнить его таким навсегда". Сердце пропустило удар, а потом заколотило где-то в горле. Ложится рядом не стал, взаместо этого упал на Фёдора сверху: мягко, почти невесомо, обхватил ладонями его лицо и уткнулся носом в шею. Пальцы тут же намокли от растаявшего снега, но Ацуши не замечал холода. — Фёдор, — прошептал тот, и голос дрожал от переполнявшей нежности. — Я тебя так сильно люблю. Смех прекратился и Достоевский сосредоточился на монологе, не решаясь перебить. — Ты даже не представляешь, как сильно, — продолжал Ацуши, касаясь губами его щеки. — Так сильно, что иногда страшно. Ты моё самое главное сокровище. Шптал снова и снова: в шарф, в висок, в уголок губ, которая всё ещё хранила следы улыбки. Слова лились сами собой, горячие и искренние. — Люблю. Люблю тебя. Безумно. Фёдор молчал несколько секунд. А потом его рука легла на поясницу Ацуши, притягивая ближе. — Знаю, — тихо ответил Фёдор, и голос его сел. — Я тоже тебя люблю. Ты — моё самое тёплое чудо в этом холоде. Ацуши поднял голову. Смотрел в темные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме искренней нежности. — Правда? — спросил в ответ шёпотом, решая удостовериться из детского любопытства. — Никогда ещё не врал тебе, — ответил Фёдор. Они лежали в снегу, не замечая холода. С неба всё так же падали редкие снежинки, где-то вдалеке лаяла собака, а фонарь над ними мигнул. Ацуши наклонился и поцеловал кончик красного носа: коротко, бережно, словно тот был хрупким сокровищем. Фёдор прикрыл глаза и улыбнулся на это, да так, что у Ацуши перехватило дыхание. — Пойдём домой, — предложение поступило сразу. — А то я чувствую, как начинаю превращаться в ледышку. — А я думал, ты и есть ледышка, — усмехнулся Ацуши, помогая ему встать. — Только снаружи. Они отряхнулись и пошли обратно. Фёдор всю дорогу держал Ацуши за руку, засунув их обе в карман своего пальто, дабы скрыть от посторонних глаз. Ацуши шёл и улыбался в шарф, который пах чем-то родным. Дома их ждал горячий шоколад и кот соседей, который каким-то чудом пробрался в квартиру и теперь недовольно смотрел на принесённый с улицы снег. — Смотри, — прошептал Ацуши, обнимая Фёдора со спины и кладя подбородок ему на плечо. — Даже кот нас осуждает. — Кот всегда всех осуждает, — вздохнул Фёдор. — Это его работа. Ацуши рассмеялся, и смех этот был таким же тёплым, как шоколад в кружках. Он поцеловал Фёдора в щёку, просто так, без повода и прошептал: — Спасибо, что я могу прилететь к тебе. Фёдор обернулся. Посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Спасибо, что прилетаешь, — ответил он. За окном всё падал и падал снег. А внутри было так тепло, как бывает только в последних числах уходящего года, когда рядом тот самый человек.