Богоизбранная.

«Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мёртв, и се, жив во веки веков, аминь.»

— Откровение 1:17-18

      Международный саммит Vought International. Закрытая встреча представителей трёх супер-программ — США, Россия, Китай. Вдобавок политические кураторы, учёные, безопасники. Не для прессы (прессу пустили только на короткий протокольный выход в начале), а для «сверки часов» и демонстрации силы друг другу. Женева. Воскресенье. Бог отдыхал на седьмой день. У Хоумлендера же выходных не бывает.       В стандартной русской рулетке шесть камор в барабане: пять исходов безопасны, и только один — летальный.       Каждый пустой щелчок — как божья благодать, приносящая облегчение и лёгкую эйфорию. Револьвер переходит к следующему. Но всё становится сложнее, когда играешь в одиночку.       Первый выстрел — холостой.       Королева Мэйв решила своевольничать. Не приехала на саммит Vought International из-за своей подружки латиноамериканки. Она удосужилась сообщить это Хоумлендеру только когда тот уже был на месте. Неприятно. Впрочем, ладно. Он справится один.       Второй выстрел — холостой.       Он не в центре: ни внимания, ни главного стола. Его подвинули. В центре — представитель китайской делегации, партийный функционер. Тугой, непробиваемый, в штатском, но с выправкой. Рядом с ним российский замминистр обороны. Подле функционера — китайские суперы, Цзинь-тун и Юй-нюй. Золотой отрок и Яшмовая дева, прекрасная пара. Близ замминистра — глава команды «Север», Град. Он тоже супер. Так почему Хоумлендера посадили в самый край? Ему сказали, мол, места распределены не по супер-статусу, а по политическому весу делегаций. В прошлом году всё было по-другому.       Когда на объектив пал выбор прессы, Хоумлендеру пришлось улыбаться. Через силу, через волю, едва не превращая дружелюбную улыбку в оскал.        Китайцы и русские о чём-то говорили между собой. Не шёпотом, а вслух, громко: Патриот всё отчётливо слышал. Это не было намеренной провокацией — его просто игнорировали. Тотальное безразличие.        Любой скандал сорвал бы встречу, Vought бы его прижал.       Он сжимал кулаки под столом до онемения.       Вдох-выдох. Ладно.       Третий выстрел — холостой.       Пернатое существо даже не поздоровалось с ним, когда тот поприветствовал её мимоходом. Просто пошла дальше. Не взглянув, не отсалютировав. Она ведь наверняка услышала.       Ничего страшного. Серафима порой даже не осознаёт, где находится. Иногда тупит в стену. Чёрт бы её побрал.       Четвёртый выстрел — холостой.       Непринятие во внимание от российского ангела — уже привычно, причём для многих. Китайская снисходительность — это другое.       Хоумлендер обогнул Яшмовую деву, пока направлялся к своему менеджеру в другой конец зала. Юй-нюй лишь хмыкнула. Непонятный короткий звук — то ли она усмехнулась, то ли вздохнула. Патриот замедлил шаг, уже настроившись на конфликт, однако в последний миг решил не оборачиваться. Пусть этот талисман из печенья с предсказанием хмыкает. Какое ему дело? Конвейерная штамповка из Уханя. Интересно, а почему Золотой отрок промолчал? Или у них квота на эмоции одна на двоих? Чрезмерное выражение чувств вредит коллективу.       Хоумлендер соблюдает дипломатию. Нельзя ругаться. Нельзя лазерить.       …какого хрена они все ведут себя так, будто его не существует?       Пятый выстрел — холостой.       Щелчок раздался в полной тишине. Хоумлендер едва заметно вздрогнул, подумав, что это заряженный патрон, тот самый, фатальный. Его страдания окончены?       Вовсе нет. Просто во время заседания, во время тягучей паузы, кто-то из китайцев — Хоумлендер даже не посмотрел — случайно уронил ручку. Спустя несколько секунд её уже подняли, а липкая тишина была оборвана очередным нудным выступлением.       Внезапная катастрофа — теракт или облава — сейчас показалась бы спасением.       Хоумлендер мелко дрожал. Желваки заходили под кожей, на шее отчётливо забилась жилка.       Нужно проявить долготерпение.       Пока в кулуарах нарастал гул — гости наперебой обсуждали новые проекты — Хоумлендер скрылся на верхнем балконе. Задержись он в зале ещё хоть на минуту, и от этого здания остались бы только руины.       Мёртвый хват на перилах: холод металла контрастировал с жаром ладоней сквозь перчатки. Патриот чувствовал пульс в кончиках пальцев.       Суперы, кураторы, министры, замминистры — все они были маленькими с ракурса сверху. Насекомые. Наноничтожества. Они попросту не могли сравниться с ним. Он наблюдал за ними как… как Бог. Да, как Бог. Почти.       Партийный функционер. Он невысок, обладает кривыми зубами, уродливой улыбкой и всклокоченными тёмными волосами. Но он окружён публикой.       …чем дешевле товар, тем больше на него спрос.       Хоумлендер разжал зубы, но через секунду снова сжал: Золотой отрок и Яшмовая дева попались на глаза. Они стояли рядом друг с другом. Они всегда вместе. Бок о бок. Идут в комплекте, точно чайный сервиз — яркий вычурный фасад, однако хрупкие как фарфор. Он мог бы… разбить их. С громким звоном.       Талисманчики упорно молчали. Позировали, словно на витрине рынка. Может быть синхронизировали прошивку. Это у них распространено. Зато Град — российский супергерой — скоромошничал прямо под носом у высокопоставленных лиц. Жестикулировал так, будто в любой момент мог пуститься в пляс посреди зала. Или завести хоровод с напыщенными политиками разных стран. Своеобразная разведка Кремля.       Град на английском — Hail. Hail Vought. Hail Homelander. Может, его назвали так, потому что он только и делает, что падает? Кусками льда с неба. Или на колени перед правительством. И то, и другое — жалко.       Перила слегка вибрировали под силой хвата Хоумлендера.       Серафима где-то шляется, как всегда. Хорошо, что она не здесь. Её белый цвет всегда работал как главный триггер, словно красная тряпка для быка. Она выглядит… в прямом смысле как ангел. Как посланница небес. Как что-то божественное. А он? Олицетворение Соединённых Штатов. Но ведь этого мало. Недостаточно. Он не хочет быть ограничен одной несчастной страной. Сакральность Хоумлендера внутри него; она не визуальна. Для людей истина в том, что они видят перед собой. Дизайн костюма. И Серафима выигрывает, даже не соревнуясь — вот что бесит больше всего.       У китайской и российской делегаций есть супер-пары. Мужчина и женщина. Конечно, у американской делегации она — пара — тоже есть. Просто Мэйв сегодня подвела. Разочаровала. В который раз? Хоумлендер уже сбился со счёту. Он вообще со всего сбился. Голова бурлила и колола. Патриот размеренно выдохнул (как только размеренно он мог), пытаясь утихомирить свой пыл.       Все в парах, все вдвоём, пусть даже фальшиво, на камеру, по протоколу — а у него нет никого. Он один. Всегда один.       Если бы он только… Траектория лазера: если бы он прожжёг затылок Града, то пострадал бы и глава закрытого НИИ, курирующий «Север». Дабл-килл. Это его смиренная мечта, дарившая покой.       Хоумлендер рвано дышал, ровно никак не получалось. Он мог бы убить их всех прямо сейчас. И они бы ничего не сделали. Совсем. Осознание своей мощи не радовало Патриота — скорее, просто… смягчало его гнев.       Но он не убьёт. Потому что тогда это будет их победой, а не его. Они увидят, что довели его до белого каления, что сильно воздействовали на него и вынудили окончательно потерять самообладание. Хоумлендер не собирается доставлять им такое удовольствие. Пусть и дальше барахтаются в смердящем мареве своего идиотизма.       Почему они все внизу, в этой трясине, в этом муравейнике, а он один-единственный находится на верхнем этаже? Возвышается над ними. Но почему к нему никто не подошёл? Никто из его команды или менеджмента. Никто даже не посмотрел наверх. Он стоял на балконе не как одинокий волк, а как прокажённый, обездоленный атлант.       Хоумлендер почувствовал, что в супергеройском костюме стало тесно: мышцы напряглись до изнеможения. На саммитах всегда шумно: посуда бряцала у кейтеринга, в углу работала вентиляция, все болтали и говорили, спорили и смеялись, бродили и ходили, цокая каблуками в такт — звук, точно бесконечно падающая ручка китайца. Как будто кто-то стреляет, не делая пауз. Пули, видимо, попадали прямо в затылок Патриота. Или в лоб, или в виски, неважно! Голова гудела в унисон с ноющими мышцами; она трещала по швам, как и натянутое до предела терпение Хоумлендера.       Патриот сгорбился, сжимая металлические перила так, что на них остались впадины — следы его неистовой ярости. Гул голосов постепенно слился в монотонное шипение. Всё это — столь чуждое, раздражащее, непрекращающееся. Человеческое.        Что он сделает, если сейчас кто-то подойдёт к нему и посмеет сказать хоть слово? Сорвётся? Лазернёт? Просто уйдёт? Он не знает. Искренне не знает.        Хоумлендер услышал кошачьи, мягкие, — почти что невесомые, — шаги, что были ближе и ближе с каждой секундой. Что-то серафическое начало коробить периферийное зрение Хоумлендера. Прильнуло к перилам, чуть ли не повиснув на них, меланхолично опустило голову — нимб скользнул шлейфом; крылья полностью расслабились: безжизненно опустились до пола — ни одно пёрышко не дрогнуло. Сама безмятежность бельмом на глазу.       Хоумлендер вытянулся в струнку и смотрел прямо. Непоколебимо, гордо задрав подбородок. Но он уже чувствовал, как чей-то палец лёг на спусковой крючок. Её палец? Его собственный? Неважно. Курок был взведён.       Серафима разглядывала людей внизу точно так же, как и Хоумлендер пару минут назад, но без спесивой надменности: пока Патриот пренебрежительно клеймил их ничтожествами, Серафима пыталась разглядеть в них сложных и притягательных индивидов. Получалось лишь с некоторыми.       — Если бы пол под нами сейчас исчез, то кто бы упал первым? Кто бы успел среагировать?       Ей не нужно было обращаться к Хоумлендеру по имени или смотреть ему в глаза, чтобы он понял, что она говорит с ним. Точно так же ей и не нужно было добавлять всякие условности в виде гипотез и теорий, чтобы он понял, что она предполагает абстрактную модель развития событий.       В этом зале они были единственными, кто мог воспарить над землёй, кто мог познать небо. У неё — крылья, у него — левитация. В этом крылось их исключительное отличие от толпы и тайное родство друг с другом.       Кто из них падёт первым?       — Я не падаю, я приземляюсь. — Хоумлендер ответил с ядовитой ноткой, всё ещё не поворачиваясь.       Ангел приняла замечание без возмущения:       — Тогда кто из нас приземлится первым?       Хоумлендер прикрыл глаза, помолчал некоторое время и, наконец, шумно выдохнул, взглянув на неё:       — Ты всегда начинаешь разговор с бреда или только когда я рядом? — в глазах искрилось раздражение.       — Это допущение, а не бред, — Сераф повернула голову к нему. — Разве можно было начать этот разговор как-то иначе?       Хоумлендер плотно сжал челюсть:       — Да. С приветствия.       Они вместе выдержали умеренную паузу.        — Я не знала, что нужно здороваться с теми, кто и так видит тебя. — Серафима задумчиво опустила взгляд.       Её слова обезоружили Патриота. Сераф была невыносимо честной. Она в принципе была невыносимой.       Патриот не ответил. Он не знал, что ответить. Где-то в горле поднимался ком негодования, и Хоумлендер решил перевести внимание обратно к панорамному виду.       Серафима разглядывала китайскую супер-пару с тем же невольным благоговением, с каким пробирный мастер изучает редчайшие самородки.       — Невозмутимость Цзинь-туня поражает. Я понимаю, почему его нарекли Золотым. Он инертен к суете мира так же, как высшая проба благородного материала.       Цзинь-тун. Она произнесла это без тени насмешки. С уважением. К этому ходячему манекену.       — Золотой выродок, — процедил Хоумлендер, выплюнув слова. — Стоит как литая болванка.       Он с нескрываемым интересом уставился на Сераф, гадая, что будет дальше. Защитит? Возразит? Молча уйдёт?       — «Выродок»… — она нахмурилась, но не от враждебности, а от погружения в размышления. — «Выродок» подразумевает отклонение от нормы. Он — норма для своей программы. Скорее пустотелая отливка       Хоумлендер едва слышно цокнул языком и отвернулся, сильнее сжав перила, которые уже и так достаточно пострадали от его рук.       Серафима не сводила глаз с нефритовой куколки. Смотрела на Яшмовую деву так, будто в её глазах вместо зрачка была прицельная марка. Крылья приподнялись из-за фокусировки внимания. Юй-нюй дивна: призрачная линия скулы, лебединая шея, прикрытая стоячим воротничком, тёмные шелковистые волосы. Свет переливался на нефритовых вставках её костюма. В зелёных нишах отражалась каждая часть зала — будто те самые живые блики Ренуара, что дробят солнечный луч, превращая одежду и лица в вибрирующую игру красок. Серафима чуть наклонила голову: нет, она не любовалась, а сравнивала текущие параметры с архивными. Оценивала, изменилось ли что-то с последней встречи. В этом сосредоточенном взгляде и заключалась её привычка помнить.       Хоумлендер заметил, что Серафима конкретно залипла: она смотрела на Яшмовую деву дольше, чем на Золотого отрока. А на него самого она вообще не смотрела. Её восхищение ни разу не было адресовано ему. Ни в жизнь. Почему? Патриот догадывался, и от этих невысказанных теорий он лишь больше озлоблялся.       — У Юй-нюй хорошая кожа. Тёплая. Я помню это с прошлой встречи.       Хоумлендер поморщился:       — Китаянка как китаянка.       — Да.        Серафима не сочла это за оскорбление девы. Для неё это скорее являлось комплиментом. Разве китайский народ не прекрасен в своём существе? Хоумлендер с лёгким недоумением взглянул на ангела, осознал то, что она поняла его слова по-своему, и отвернулся. Он хотел было добавить что-то ещё, более едкое, но осёкся. Она снова выбила у него почву из-под ног. Не специально. Просто существуя. Хоумлендер снова взирал вниз. Снова на это восточное чудо. Он чуть помрачнел:       — Твоя Вшивая дева даже не моргнула, когда я прошёл мимо. Она лишь хмыкнула. Как это трактовать? Отвращение? Высокомерие? Они вообще испытывают настоящие эмоции?       — Испытывают. Просто они их… хорошо контролируют.       Патриот усмехнулся: сухо, без веселья.       — Скорее их самих контролируют.       — И в этом нет ничего плохого. Эффективность самоконтроля ситуативна. Может… подвести.       Свинцовое молчание. Где-то внизу звякнул бокал — звук долетел до верхнего этажа и растворился, не оставив эха.       — У всех есть предел.       У всех есть предел, однако предел Хоумлендера — наиболее краток. Это как в игре «Тянуть жребий»: тот, кто вытягивает самую короткую палочку — проигрывает. Патриот переступил с ноги на ногу — впервые за несколько минут. Выдохнул. Зацепился взглядом за «Путина в трико». Град передавал ключ-карту кому-то из российских кураторов. Такая уж субординация.       Хоумлендер фыркнул:       — Перун, видно, любит играть роль «подай-принеси».        Серафима даже не моргнула. Патриот язвительно продолжил:       — В вашем дуэте ты явно главная.       — Не сказала бы. Мы равны.       Хоумлендер поджал губы, чувствуя, как внутри тела что-то во всю пылает, испепеляя последние крупицы его терпения. Почему Серафима и Град равны? Почему Золотой отрок и Яшмовая дева равны? Почему у них нет строгой иерархии? Почему у них всё хорошо? Только у Хоумлендера присутствует перманентное желание что-то кому-то доказать, показать и предъявить. Это стремление утратило событийность и превратилось в фоновую константу. Для него не существует момента «вне» этой борьбы; доказательство собственной исключительности стало тем незаменимым ландшафтом, по которому он способен двигаться.       Патриот наблюдал за Градом и чувствовал затылком, как Серафима, не спрашивая разрешения, сканировала его через свою серафическую оптику. Может, выжечь их двоих без остатка? Если мир — это ландшафт вечной борьбы, то его лазер — способ этот ландшафт окончательно разровнять. Выжечь их дотла, до костей, до молекул. Единственное равенство, в которое он верил, наступало в тот миг, когда его лучи превращали чужую избранность в обыкновенный мусор.       — Джон, твой уровень кортизола зашкаливает. Тебе нужна экстренная декомпрессия. Я могу сделать тебе минет прямо сейчас.       Бурлящий кипяток раздражения внутри Хоумлендера тотчас затих. По ощущениям, его только что облили ведром ледяной воды.  Суперслух, который зачастую улавливал шёпот за три квартала, ныне транслировал в его мозг только эту короткую фразу, повторяющуюся эхом. Плечи, челюсть, пальцы на перилах — всё разжалось, опустилось; но не от долгожданного расслабления, даже наоборот — от подступающего, крадущегося напряжения. На мгновение Хоумлендер забыл, как дышать. Он медленно, очень медленно повернул голову.       Патриот попытался найти в выражении лица ангела хоть что-то, изобличающее её несерьёзность. Серафима смотрела на него так же, как на Юй-нюй или на Цзунь-туня. Только не с восхищением, которое он так вожделел, а с холодным анализом. Застекленевшие глазки.       — …Что? — его голос, обычно такой властный, дал петуха и прозвучал на октаву выше.       — Это логично. — Серафима продолжила, игнорируя его шок. — Глубокая стимуляция нервных окончаний вызовет мгновенный выброс эндорфинов. Данный акт поможет тебе снять напряжение. Я готова оказать эту техническую поддержку.       Хоумлендер пришёл в исступление, насупившись. Он словил когнитивный ступор от услышанного. Это шутка такая? Русские ведь любят чёрный юмор, да?       — Ты стебёшься, что ли?        — Я говорю как есть. Сухое изложение обстоятельств, не более.        В экспрессии Сераф не было ни намёка на возбуждение, сарказм или фальшь. Только непробиваемая интенция. Как будто бы она предложила не оральное ублажение, а чудодейственное лекарство для больного пациента. Минет — это такая универсальная панацея: спасает от любых недугов. И отказываться — глупо; ведь какой дурак не хочет себе хорошее здоровье?       — Я могу помочь тебе.       — Ты хоть понимаешь, где мы? — Патриот перешёл на агрессивный шёпот, словно опасаясь, что их кто-то может подслушивать.       — Локация не принципиальна. Можем сменить её на более подходящую.       Хоумлендер мотнул головой, будто отгоняя наваждение. Провёл рукой по волосам — усталый жест.        — Ты... ненормальная. — он выпалил это не как оскорбление, а как диагноз, в котором сам до конца не был уверен.       Серафима резко обернулась: через левое плечо, так, как будто бы кто-то скомандовал «кругом». Её электромагнитное поле почувствовало приближение знакомой биосигнатуры. Профессор Морозов — тучный мужчина преклонного возраста с безупречно сиящей лысиной на голове (и столь же сиящей улыбкой) — шёл прямиком к ним. Хотя, скорее, конкретно к Серафиме. Он деловито сунул руки в карманы брюк и начал вещать:       — Серафима, график на завтра. Вылет ранний, прошу не опаздывать. Крылья перед досмотром обработают составом — это новое требование, антистатик. Медики также просили напомнить, что в прошлый раз было отклонение по третьему ряду маховых. Ничего критичного, но хотят перепроверить.       Хоумлендер стоял рядом, как неприкаянный. Его снова не берут во внимание. Теперь уже двое русских. Сераф слишком адаптивна: ныне она болтала с профессором столь будничным тоном, словно пару минут назад не предлагала оральную помощь Патриоту.       По тыльной стороне руки полоснули лезвием бритвы. Кровь не пошла, но ощущения были те же — острые, режущие, жгучие. Перчатка капитулировала перед этим прикосновением. Хоумлендер осторожно, будто боясь, опустил взгляд вниз. Крыло Серафимы. Точнее, его кончик — всего пара мягких перьев. Это не было «неприятно» из-за щекотки, это было просто больно. До зубовного скрежета.        Контакт отозвался в теле одновременно жжением от удара и бархатистой лаской. Патриот задыхался в этом парадоксе, не зная, к какому чувству испытывать бóльшую ненависть.       Однако он не дёрнулся. Он вообще не двинулся. Застыл изваянием.       Перья продолжили скольжение по коже: как лезвие без нажима.       Профессор Морозов продолжал что-то мурыжить, но Хоумлендер его уже не слышал: слова превратились в радиопомехи, слившись с пролётным гулом нижнего этажа. Патриот смотрел на профиль ангела, на то, как шевелились её губы при ответах профессору, и чувствовал, как внутри закипает то, чему нет названия. Но оно хуже злости и желания.       Ещё одно слово Морозова — и Патриот бы убил. Не лазером — голыми руками. Но вместо этого он сделал шаг.       Хоумлендер рванул Сераф за руку, впившись в предплечье. Потащил к пожарному выходу, к лестничной клетке. Красная табличка с надписью «EXIT» — иронично, если сопоставить с тем фактом, что они никуда не собираются выходить, напротив — они ступают на terra incognita , входят в крутое пике. Красный — его второй по счёту любимый цвет; проигрывает лишь белому. Из-за молока или из-за той, чьё прикосновение он всё ещё чувствует каждой клеткой своего организма — непонятно, да и не особо важно. Ирония момента не только в красном, она и в «пожарном». Недаром ведь серафимы с древнееврейского — пылающие. Она обожгла его своими невыносимыми речами, опалила крылом и напрочь испепелила вспоможением. Всё внутри — огонь. Даже при условии, что все пожарные наряды Женевы сию минуту прибудут на подмогу — потушить пламя не удастся. Да и Хоумлендер не очень-то и изъявляет желание ликвидировать возгорание. Пусть горит.       Серафима обернулась через плечо и кинула напоследок:       — Позже, профессор.       Её крылья слегка приподнялись от скорости темпа, в котором она следовала за Патриотом.       Профессор Морозов застыл на месте с назидательным жестом — вздёрнутый вверх указательный палец — и с приоткрытым ртом — то ли он не договорил фразу, то ли это от ошеломления в связи с происходящими на глазах событиями.       Ситуация приобрела нештатный характер. И, возможно, не только нештатный. 

***

      Грехопадение в чистом виде. Колени ощущали ворсистую поверхность — персидский ковёр в номере швейцарской гостиницы. По текстуре он чем-то напоминал лебяжие или даже ангельские перья. Одно большое вырванное крыло. Как шкура на полу. Трофей. Пожива ангела куда весомее, чем пожива лебёдушки. Ибо более эксклюзивно.       Серафима сложила крылья так, как войско складывает парадное знамя перед сражением — временно, бережно, с пониманием, что скоро нужно будет расправить снова.       Два белых лепестка, сомкнувшиеся в бутон. Или два лезвия, покамест вложенные в ножны.       Плащ Патриота с флагом Соединённых Штатов был скомкан на кровати под ним — единственный элемент беспорядка; ложка дёгтя в бочке мёда.       Золотой ремень пронзительно лязгнул в тишине номера. Сераф деликатно скрутила его и отложила в сторону. Затем оттянула переднюю часть комбинезона вниз. Хоумлендер не верил своим глазам — коленопреклонение ангела. Перед ним. У его ног. Прямо сейчас. Он не спит и не галлюцинирует.        Серафима взглянула наверх, встретившись с его нетерпением. Хоумлендер ждал, алкал, предвкушал. Его пульс был быстрее обычного, ровно как и дыхание. На лице не было улыбки — он будто немного нервничал.       Ангел коснулась его крайней плоти одними губами, словно обхватила разноцветную трубочку для сока. Пошла дальше, всё ещё не прерывая зрительного контакта — коснулась языком — только кончиком — и замерла. Точно так же дети примерзают языком к столбу в зимнюю пору. Не шевелясь, не дёргаясь, на грани осознания, что сделали, но пока без принятия последствий.       Нимб давал рассеянный, ласковый свет, слегка озаряя бёдра Хоумлендера. Тот поджал губы, не сводя глаз с преклонённого серафима. Ангел опустила взгляд вниз, закрепив реакцию объекта воздействия. Продолжила движение, не сильно углубляясь, лишь начиная, разогревая.       …откуда она вообще знает, как это делать?       Хоумлендер расслабил нижнюю часть лица и даже чуть прикрыл веки. Её техника выполнения и впрямь была ангельской: нежная, вкрадчивая, эфирная. Язык струился шёлком по члену, как по тающему десерту, по крем-брюле. Серафима иногда отстранялась для того, чтобы игриво склонить голову и легонько укусить, — совсем не больно, точно шаловливый котёнок, — будто пробуя сахарную вату: в несколько приёмов, подетально, внаклонку.       Дыхание Патриота стало ровнее, но тяжелее. Его рука — в алой перчатке — легла на плечо ангела, не давя, не прижимая ближе, а просто осязая. Серафима воспринималась вне гравитации — даже сейчас она будто парила в невесомости, а не заземлялась в преклонении — поэтому Хоумлендер нуждался в прикосновении, в контакте, в ощущении её, её тела. Сераф дошла до середины, всё так же не торопясь, плавно работая языком. Хоумлендер неосознанно мазнул большим пальцем к ключице, спрятанной под одеждой. Словно погладил. Текстура костюма — что-то среднее между войлоком и шёлком, матовое и противоскользящее. Миновав ткань, пальцы коснулись обнажённой кожи у основания челюсти. Это прикосновение было долгожданным: трепетным, подлинным. Не сдавливая, он просто оставил пальцы там, прислушиваясь к неторопливой пульсации под тонкой кожей.       Серафима отпрянула. С приоткрытыми, влажными губами. Она выдвинула одно из своих крыльев в сторону, искоса рассматривая, будто видит в первый раз.       — Шесть. — сдержанно отметила Сераф. — У серафимов шесть крыльев.       Вдох Хоумлендера оборвался на середине. Мысли, ещё секунду назад летевшие по инерции, споткнулись о её слова. Шесть крыльев? Он не сводил глаз с ангела, пытаясь осознать смысл сказанного. Наблюдал, как она, только что делившаяся с ним теплом, теперь с отстранённым интересом глядела на свои перья. Будто перед ней был не орган чувств, а экспонат за витриной. Этот резкий переход обезоруживал. И гипнотизировал. Патриот застыл — не в оцепенении, а от системной ошибки. От того, что привычный сценарий снова перечеркнули.       Серафима не обратила внимания на его замешательство:       — Два крыла для тайны глаз, два — для чистоты ног, и два — чтобы держать высь.       Она говорила о крыльях так, будто зачитывала техническую спецификацию. Два для тайны глаз, два для чистоты ног, два чтобы держать высь. Хоумлендер моргнул. Часть его всё еще хотела продолжения близости, но рассудок уже лихорадочно визуализировал эти лишние пары крыльев. Как они складываются? Как Сераф вообще стояла бы на коленях с шестью? И почему она говорит об этом сейчас? Он даже не смог разозлиться — ярость растворилась в сюрреализме происходящего и остаточном возбуждении.       Патриот смотрел на ангела в упор, не понимая мотивов этой странной исповеди.       — Я неполноценна. — её тон остался всё таким же безучастным. — У меня всего одна пара крыльев.       Серафима сказала это так буднично, что до Хоумлендера не сразу дошло. А когда дошло — пальцы крепко сжались на её шее. Он только-только впустил в себя это чувство безопасности, как вдруг блаженство дало осечку. Сераф оборвала этот момент. Зачем? Чтобы пожаловаться на то, какая она ущербная? Чтобы поныть о своих крыльях? Нет. В её глазах не читалось сетование — в них вообще не было ничего, кроме великой скорби за всех сущих и не совсем. И это раздражало — и заводило — лишь больше. Поневоле.       — Я не спрашивал. — он бросил слова глухо, почти по-хамски, но внутри всё ещё перемалывал её слова.       Серафима вновь коснулась головки. Продолжила, как после передышки или перекура. А то, что Хоумлендер надломился — это ничего. Побочный эффект.       Патриот ждал этого всю жизнь, но представлял иначе, более бурно — с молитвой, со слезами, с дрожью. А Серафима выполняла процедуру, как отрешённая медсестра, погрязшая в рутине. Это удручало. Спускало с небес на землю.       Она отдаёт, но не отдаётся.       Её нимб — идеальная окружность. Математически выверенный. Без дрожания краёв и размытости. Будто кто-то в лаборатории давным-давно откалибровал его раз и навсегда.        За зеркала души обычно принимают глаза, но у Серафимы всё было иначе — нимб: он вибрировал и менялся в такт каждой вспышке её чувств. Однако сейчас он светился ровно, фиксированный на одной частоте. Со стоическим духом. Не мерцал, не мигал, не колебался.        Она не чувствовала возбуждения.       Она вообще хоть что-то чувствует?       К чёрту Серафиму с её неживым нимбом. Хоумлендер обратил взор к пейзажу за окном. За стеклом, в дымке горизонта, проступали вечные снега Монблана. Белоснежные склоны гор контрастировали с безупречной синевой неба. Вид на природу расслаблял. Тело налилось приятной тяжестью.        — Шесть крыльев, чтобы служить. — Хоумлендер сухо усмехнулся. — Но мне не нужно ни одного, чтобы вершить судьбы.       Через мгновение его пробрал озноб. Могли ли заснеженные пики дыхнуть стужей с такого расстояния? А нет, это просто Серафима вновь отстранилась. Его речь стала катализатором для очередной нотации.        Вязкая патока наслаждения вдруг превратилась в лёд.       — Пророку Иезекиилю было явлено грозное видение: с севера нахлынул великий вихрь, неся в себе облако, объятое пульсирующим пламенем. Из самого сердца огня явились четверо: существа, в чьём облике слились черты человека, льва, тельца и орла.        Нежданный пересказ библейского сюжета совсем сбил с толку Хоумлендера.        — Ты мне тут святое писание цитируешь или минет делаешь? — сурово отрезал он.       Серафима непоколебимо продолжила:       — Рядом с ними, вторя каждому движению, вращались таинственные сферы — живые колёса, вложенные друг в друга. Их высокие ободья были усеяны мириадами неусыпных глаз, чей взгляд пронзал пространство. Они не оборачивались в шествии своем, следуя воле Того, Кто восседал на престоле из сапфира, в сиянии радуги и расплавленного металла.       Хоумлендер поднял руку — широкая ладонь прошла сквозь нимб и приземлилась на затылок, зарывшись в белёсые волосы. Будто погрузилась в облако. Нимб остался статичным — Патриот не может его коснуться; никто не может. Тот факт, что у Серафимы есть что-то, чего он не может контролировать, сильно действует на нервы.       Воздух в номере вдруг стал холоднее — или это ему казалось. Член, оставленный без внимания, мокрый от её слюны, теперь зябко сжимался. Холодок пробежал по коже, мурашки — не от наслаждения, а от того, что она бросила его на полпути.       Рука настойчиво надавила на затылок, требуя Сераф возобновить ублажение. Она не сразу поддалась наказу, дополнив свою мысль:       — Серафимы не выбирают направление. Их несёт Престол. Я тоже не выбираю. Не выбрала и сегодня.       И после этого продолжила в том же плавном темпе. Может, чуть глубже.       Языком — по каждой вене — как по дорожке.       Развилка.       Хоумлендер фыркнул: конечно, она не выбирает, она лишена права выбора. Это он выбирает, решает и действует. Сегодня он выбрал физическую разрядку заместо чьей-то смерти. Прерогатива.       Интенсивнее. «Перерыв на лекцию» был затишьем перед бурей — словно океан отступил от берега, чтобы через мгновение вернуться сокрушительным цунами.       Рваный ритм в груди. Хоумлендер пытался дышать бесшумно — тщетно, Сераф ловила каждый сбой, каждую заминку в его дыхании. Её суперслух не хуже его.       …может, даже лучше?       Рука на макушке сжалась до боли, но ангел и бровью не повела.       Когда она ушла глубже, то крылья приподнялись — Хоумлендер почувствовал мимолётное движение воздуха. Интересно, под перьями есть каркас? Какой-нибудь остов? Насколько крепкий?       Языком по венам, по дорожкам, до самого тупика.       Традиционный перформатив застолья — «До дна!».       Как-то чересчур упоительно. Она снова оставит его замерзать без её внимания? Хоумлендер застыл в ожидании — нет, ничего, не в этот раз. Она его дразнит, сама того не осознавая. Или осознавая — с ней никогда нельзя знать наверняка.       Он не может расслабиться до конца. Это мучительно, и это приятно до лёгкого головокружения. Дискомфорт заводит.       Пальцы разжались — Хоумлендер заметил и сразу же сжал обратно, не понижая планку. Вышло только унизительнее: он уже не направлял её, не вдавлял, а держался за неё, как за якорь в шторм.       Нимб стал ярче — или Хоумлендер уже бредил. Что если бы они были в полной темноте? Как бы это выглядело в мраке, где единственным источником света послужил бы нечеловеческий атрибут Серафимы? Кинематографичная бы вышла экспозиция.       Её причёска растрепалась: пряди падали на плечи, на костюм, струились и растекались. Белое на белом.       Слепящая белизна её образа накладывала вето на любую нечистоту; пылинка на ней показалась бы святотатством.       Увидеть её в крови — всё равно что осквернить святыню. Слишком близко к тому, чего Хоумлендер на самом деле хочет.              Она остановилась в третий раз. Бог любит троицу, не так ли?       — Мне неведомо твое естество. Но в моём мире тот, перед кем серафим падает ниц, именуется Богом. Не по праву силы твоей я здесь, но по праву верности моей. В том и явлена моя стезя.       Её голос вибрировал, резонируя с пульсом Патриота.       Он не понял сразу. Слова дошли не смыслом — звуком. Как будто она говорила на языке, который он знал когда-то давно и забыл. «Неведомо твое естество» — ангел не знает, кто он. Но это не мешает ей упасть на колени. «Тот, перед кем серафим падает ниц, именуется Богом» — она не утверждает, что он Бог. Она утверждает, что её поза делает его таковым.       До Хоумлендера это докатилось волной — горячей, тяжёлой, снизу вверх по позвоночнику.       Серафима не поклоняется ему из страха. Она не поклоняется ему из любви. Она поклоняется, потому что такова её функция. И если её функция — стоять перед Престолом, а она стоит на коленях перед ним, то...       Он — Престол.       Он — Бог.       Не в абсолютном смысле — в её. В её микрокосме, ограниченном стенами этого номера и ворсом ковра. И в этом восприятии он — Бог. Она только что признала это. Не потому, что он заставил, вынудил силой или манипуляциями. Просто она так устроена. Серафима не льстила — лишь исполняла своё предназначение.       Мышцы скрутило тугим узлом. Резкая судорога прошила тело, выбивая из лёгких остатки кислорода.       Вспышка. Не лазерная — мягче. Молочная. Как если бы весь снег Монблана хлынул в глазницы разом. Перед глазами поплыло, затянуло светлой пеленой — ни контуров, ни теней. Зрачки расширились до предела, пытаясь ухватиться хоть за что-то, но мир выцвел. Остался только этот пересвет — ровный, матовый, без единого жёлтого блика. Так бывает, когда долго смотришь на нимб, не моргая. Или когда мозг перегружен и уже не различает, где кончается боль и начинается наслаждение.       Белым-бело.       «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».       Шестой выстрел — боевой.       Жар в паху достиг критической точки — и отпустил. Свинец плавится при 327°C. Серафимы — пылающие, как уже было сказано. Она сглотнула, не обжёгшись.       При роковом выстреле дыхание обрывается — правило игры.       Хоумлендер жадно вдохнул воздух, вынырнув из белого зарева.       Воскресение. Кажется, так это называют.       Предыдущие пять холостых — терзания Христовы.       Кривая усмешка тронула губы — довольная, но не сытая. Сытая, но не насытившаяся.       — Ещё... — хрипнул он, притянув её за затылок к себе. — Скажи это ещё раз. Кто я?       — Мой Бог.        Для Серафимы он стал демиургом этого конкретного часа, архитектором этого короткого акта. Демиург может быть сломлен. Демиург может быть жесток. Демиург может не знать о существовании иных небес над собственной головой. Но в границах этого номера его господство оставалось бесспорным. Она поклонялась не истине, а функции — роли, которая в этот миг заменяла собой всё мироздание.       Хоумлендер был бы на седьмом небе от счастья — в прямом, не переносном смысле. Однако он всё ещё сидел на кровати швейцарского отеля, Серафима всё ещё стояла на коленях, а её нимб светился ровно и безразлично, как всегда.       Его вторая рука провела гладью по внешней части крыла — почти нежно. Вот бы вырвать эти крылья, чтобы сплести венец. Целиком. Перья осыпались бы метелью, как тополиный пух. Тонкие кости ломались бы с усладным хрустом. Плетение венца — уже из того, что останется в руках. Из пуха и спиц, из перьев и скелета, сплетённых воедино.       Лавровый венец — для триумфаторов и победителей. Терновый — для мучеников и искупителей. Ангельский — для Грядущего.