так нельзя.

сука. так нельзя. проносится в голове славы снова и снова. а что нельзя? да, блять, всё. с мироном нельзя ничего, и не потому что он запрещает, а потому что слава не может. не может быть ласковым, не может быть нежным, не может нихуя. а с мироном хочется быть и нежным, и ласковым, и любящим. но слава не может. мирон лежит на другом конце двухспальной кровати, не спит, хотя время ночь, да и после того, что было, пора бы уже. слава опять поступил, как уёбок сраный. опять сделал больно. что ему вообще можно доверить, если даже в такой момент он делает больно. - мир, ты как? - слава приподнимается на локте и смотрит на спину мирона. а нахуя слава спрашивает, он и так всё знает. знает, что опять сделал больно. в очередной раз. ему в очередной раз доверились, а он опять проебался. лучше бы он с этим гребаным баттлом проебался, а не с мироном. – нормально.. – единственное, что говорит мирон, и идёт в ванную. слава смотрит на уходящий силуэт. он любит мирона. нет, любит — неправильное слово. он им живёт. каждый, сука, день. каждый день он просыпается, чтобы видеть в этих глазах радость. утром он эту радость и видит. а вечером опять делает больно. слава знает, что мирон его ненавидит за это, но не может прогнать, не может просто сказать, чтобы слава шёл нахуй к шлюхам, которым платят, чтобы делать с ним всё, что хочешь. а мирон не шлюха. мирон — человек, которого хочется любить, целовать, обнимать, видеть его улыбку, как он пишет свои тексты, но точно не то, что он видит сейчас. сейчас мирон идёт в ванную, спустя час вернётся обратно, ляжет спать, а утром будет смотреть, будто слава не причинял ему боль, будто не нарушил обещание, которое давал миллион раз. слава встаёт и тоже идёт в ванную. подходит к двери, стучит несколько раз. из-за двери только тихий голос "заходи". мирон стоит, упёршись руками о раковину. в одних серых спортивках, которые нацепил по дороге сюда — на голое тело. смотрит на своё отражение. не моргает. смотрит на синяки на боках, которые слава оставил, когда сжимал слишком сильно. это было не больно тогда — больно стало через час, когда адреналин ушёл. смотрит на засосы на груди, которые слава оставлял со словами "нравится, блять, с другими гулять, потаскуха ебанная?". мирон тогда не ответил. он вообще никогда не отвечает на это, потому что если начать оправдываться — значит, правда есть за что. смотрит на следы удушья на шее, которые слава оставлял, когда кончал. слава убирал руки, когда уже кончал. не потому что боялся задушить по-настоящему. а потому что самому страшно становилось от того, что он делает. мирон знает это. знает, что славе страшно. знает, что слава потом плакал один раз — мирон слышал сквозь дверь, но не вышел. не мог выйти. потому что если выйдет — начнёт утешать того, кто минуту назад держал его за горло. какого хуя. мирон не считает себя мазохистом. он просто устал. устал настолько, что проще позволить сделать больно, чем объяснять, почему нельзя. чем снова слушать "прости, я больше не буду". потому что слава будет. будет снова. и мирон уже не злится. ему просто грустно. такая глухая, тёплая грусть, как будто внутри уже всё отключили, а сердце по привычке ещё бьётся. он не ненавидит славу. это было бы легче. ненависть — это топливо, на ней можно уйти. а мирон смотрит в зеркало на синяки, и единственное, что он чувствует — это стыд. не перед славой. перед собой. за то, что остаётся. а слава тем временем стоит за дверью. он не считает его потаскухой. он знает, что мирон бы не пошёл ни с кем гулять. знает, что мирон бы так не поступил. славе стыдно за свои ебанные слова, стыдно за свои действия. стыдно жить, блять, зная, что он причиняет мирону боль. но не может перестать. но он не может его отпустить. сам не может. если бы мирон был сильнее, если бы не был мазохистом ебанным. если бы послал его уже. слава бы ушёл. – слав, ты идёшь? — мирон спрашивает тихо, не оборачиваясь. потому что слышал его шаги за дверью ещё минуту назад. слава открывает дверь и заходит. замирает на пороге. мирон видит его отражение — растерянное, виноватое, злое на себя. слава подходит к мирону сзади, обвивает его талию своими руками, прижимает к своей груди. – прости.. – шепчет слава, начиная покрывать его шею мелкими поцелуями, там, где татуировка "1703". жалкими поцелуями. будто это может стереть синяки. мирон не отстраняется. он смотрит в зеркало на то, как слава его обнимает, и думает: почему я позволяю себя трогать? – слав, не надо — говорит мирон спокойно. без истерики. без попытки убрать его руки. просто констатирует факт: не надо. потому что "не надо" давно ничего не значит. мирону нужно побыть одному. он простит славу. всегда прощал. и этот раз не будет исключением. слава не уходит. обычно он всегда после этой просьбы уходил и ложился спать, не дожидаясь мирона, а сейчас не может. ему стыдно. он уже устал от этого. устал от постоянных извинений. устал от постоянных терзаний себя. да и мирон тоже устал. устал прощать его. устал давать шанс, зная, что слава этот шанс проебёт. слава не убирает руки, наоборот, держит только крепче. мирон закрывает глаза. на секунду. чтобы не видеть себя в зеркале. – закрой дверь — говорит. — там сквозняк. это не про сквозняк. это про то, что если дверь открыта — можно выйти. а если закрыта — значит, мирон сам выбрал остаться.