Последний цикл

      — Ты — тот, кто смотрит?       Камыши замерли, ветер утих, даже звезды на небе, казалось, перестали мерцать, боясь пропустить ответ.       Она не ответила, у нее не было голоса — только присутствие, только тень на другом берегу, сгусток тьмы, который почему-то казался живым. Но мальчик не ждал слов. Он смотрел на нее — на это нечто, которое не вписывалось в его картину мира. Оно пугало, притягивало, отдавало в груди болезненным спазмом. В его взгляде, в его вопросе, в самом факте того, что он не отвел глаз и не убежал, рождалось что-то.       Казалось, что после "Кто ты?" мальчик следующим вопросом ответил себе.       Откуда аномалии знать, кто Она? Она не рождалась, не создавалась, не возникала из чего-то. Она просто была всегда, но не имела воли, не имела того, что люди называют "личностью". Она была тьмой, была холодом в глубине, была ощущением, что за тобой следят.       Только если кто-то сам не даст ей имя.       Ты — тот, кто смотрит.       Не предмет, не явление. Кто-то. Существо, личность. Та, у которой есть глаза, чтобы смотреть. Та, у которой есть терпение, чтобы ждать. Та, у которой есть цель — быть рядом.       Но без сосуда она не сможет продолжать быть личностью. Она не всесильна. Она не может существовать сама по себе, не может являться кому попало. Ей нужен кто-то, кто будет ее помнить. Кто-то, кто будет видеть в ней не просто тень, а живое существо. Кто-то, кто будет возвращаться к ней снова и снова, даже когда это больно, даже когда это страшно, даже когда это манит, даже когда это хрупко и прекрасно.       Ей нужно, чтобы Дрим — никто иной, как сам ее создатель, — продолжал видеть в этой черной фигуре, в ее гнетущем молчании — личность. Только так она не прекратит свое существование, только из-за этого она будет преследовать бедную душу, из жизни в жизнь, из сна в сон.

***

      Просыпаясь, Дрим вскакивает с кровати, пытаясь нащупать телефон. Рука шарит по простыням, по тумбочке — пусто. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, в висках пульсация, которую он не узнает. Кажется, кошмар? Дрим не помнит. Ни монстров, ни тьмы, которые могли ему сниться. Голова превратилась в проходной двор, будто кто-то рылся в его голове, пока он спал.       Ему за все двадцать три года ни разу не снились сны. Только момент, когда он закрывает глаза и сразу открывает. Ничего и не было. Сам Дрим не знал, радоваться или завидовать тем, кто видел хоть что-то.       Сегодня впервые он проснулся с ощущением, что сон был. Что что-то случилось, пока он лежал с закрытыми глазами. Но память молчала, только это навязчивое чувство тревоги, будто ты параноик, ощущающий что кто-то вот-вот выпрыгнет из шкафа.       Стук капель воды. Шорох простыней. Учащенное дыхание. Скрип двери.       Вокруг глубокая, плотная тьма, такая, что хоть глаз выколи. Около трех часов ночи. Поиск телефона в полумраке, с такой же мрачной головой, не увенчался успехом, рука нащупывает только край кровати. Дрим трет глаза, пытаясь прогнать остатки сна, и резко обращает внимание на правую руку.       — Что за хрень?       В темноте комнаты тяжело разглядеть детали, но его вены, обычно сине-зеленые, теперь кажутся абсолютно черными. Особенно сравнивая с левой рукой, где вены выглядят нормально. Дрим подносит правую руку к лицу, поворачивает, всматривается. Он бы счел это на "показалось" — на игру фантазии, в такой обстановке всегда мерещится лишнее.       Он включает свет, щурясь от лампы, которая казалась слишком яркой.       Нет, это не было воображением. Жирные, черные вены взбухли под тонкой кожей, пульсируя в каком-то бешеном ритме. К горлу тотчас же подкатила тошнота обжигающая пищевод. Он сглотнул, с усилием подавляя рвотный позыв, но взгляд уже не мог оторваться от этого мерзкого зрелища. Там копошилась тьма, напоминающая потревоженный муравейник или полчище тараканов, живое, отвратительное скопище, шуршащих, толкающихся и ползущих друг через друга в тесных ходах.       Зажав рот ладонью до боли, Дрим встает и идет почти на ощупь. Рядом зеркало. Он упорно не поднимал глаз, изучая собственные руки, но кратчайший, полусекундный взгляд в стекло — и его внутренности словно скрутило в ледяной узел. Он шарахнулся назад с такой силой, будто получил пощечину, и в тот же момент нога зацепилась за музыкальную колонку, забытую здесь со вчера. Локтевой сустав шумно ударился о твердый пол, по руке прошлась горячая волна боли. Он зашипел, зажмурился, а когда открыл глаза и снова посмотрел в уже ненавистное стекло, с его губ сорвался лишь беззвучный шепот: в отражении был не он.       Глаз был полностью заполнен чернотой. Дрим прекрасно видел обоими — левым, зеленым, нормальным и правым, черным, пугающим, но это все равно не могло давать покоя.       Возможно, у Дрима мог бы еще остаться здравый смысл. Может быть, он бы счел это странной болезнью — какой-то редкой инфекцией, поражающей артерии и радужку. Может, галлюцинациями — следствием недосыпа, стресса. Он бы вызвал скорую. Или просто лег обратно, надеясь, что утром все пройдет.       Пока не раздался дребезжащий, царапающий, чужой голос. Дрим произнес его вслух:       — Выпусти меня.       Дрим замер. Слова повисли в воздухе — его собственные слова, но не его голос. Тон ниже, дыхание тяжелее, в конце странный, почти умоляющий выдох.       — Что? — прошептал Дрим.       — Выпусти меня, — повторил голос, теперь громче.       Дрим встает. Вся правая часть, от плеча до кончиков пальцев, стала почти неподъемной. Он пытается пошевелить правой рукой — медленно, с задержкой, будто кто-то другой решает, когда и куда ее направить. Левая рука слушается отлично.       — Выпусти меня. Выпусти меня. Выпусти меня.       Дрим чувствует слова — как чужую волю, которая просачивается в его сознание, как черная жидкость в вены.       Рука сама цепляется за спинку кровати, с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Дрим пытается разжать — не может. Левая рука приходит на помощь, отдирает правую от спинки, но она снова тянется, хватается за край, за стену. Она ищет опору, она хочет двигаться, она хочет управлять.       Дрим влетает в стену с размаху. Сам, осознанно. Удар плечом, ребрами. Боль вспыхивает, не утихает, не отрезвляет. Рука шевелится, пальцы скребут по обоям.       В попытке сломать неподчиняющуюся руку. Дрим бьет ее о косяк, о пол, о стену снова и снова. Кость не ломается, не поддается. Правая рука живет своей жизнью, и в этой жизни нет места хозяину.       В панике он бежит на кухню, тянется к ящику со столовыми приборами, выдергивает первый попавшийся нож. Правая рука пытается перехватить, сжать лезвие, но левая быстрее.       Дрим вгоняет нож до сустава. В правую руку. Чуть выше локтя, туда, где черные вены сплетаются в густую сеть, где кожа почти призрачная, а под ней — что-то движется. Лезвие входит легко, будто плоть уже была мертва, будто она только ждала, чтобы ее разрезали.       Кровь черная, густая, пахнущая металлом и чем-то сладковатым, хлыщет на пол, на стены, на лицо Дрима. Он чувствует боль, тошноту, страх, голос, который вдруг замолчал. Хватает воздух легкими. Крупная дрожь проходит по телу, но рука наконец обмякает, перестает сопротивляться, становится просто куском плоти, который висит на сухожилиях и костях, почти отрезанный.       — Недостаточно, — шепчет голос. — Ты не сможешь меня отрезать.       Дрим вырывает правый глаз.       Пальцы левой руки — грязные, в черной крови — входят в глазницу легко, как в масло. Ногти скребут по кости, нащупывают что-то теплое, пульсирующее, живое. Он тянет, глаз поддается не сразу, с влажным, хлюпающим звуком, с треском разрывающихся мышц, и вдруг боль исчезает. Исчезает осязание, исчезают звуки, мир становится далеким, неважным.       Фальшивый глаз выпадает из рук, катится по полу, оставляя черный след.       Грудь не вздымается, сердце не бьется. Но что умерло там, если сознание тут? Если он — Дрим, тот, кто думает, кто видит свой труп со стороны, — все еще существует?       В углу комнаты, у стены, черный глаз пульсирует.       Бум. Бум. Бум.       Дрим открывает рот, чтобы издать звук — но у него больше нет рта. Нет тела. Есть только сознание, привязанное к собственному трупу.       Чужой голос шепчет:       — Наконец-то.       Сознание Дрима гаснет, это похоже на то, как если бы кто-то щелкнул выключателем и свет погас.       Он оказывается в непонятном пространстве.       Сплошная тьма разбавляется фантомно появляющимися объектами, они возникают как мысли, которые обрели форму. Мелькают белые руины — колонны, арки, фронтоны, похожие на те, что он видел в книгах по древней архитектуре. Редкие листья деревьев, кружащиеся в невидимом ветре, падают на несуществующую землю и исчезают, не долетев. Где-то цветы — полевые, садовые, незнакомые — распускаются и увядают за секунду. Где-то звезды такие близкие, что можно протянуть руку и коснуться, но они рассыпаются в пыль при приближении. Иногда — внутренний интерьер зданий: комнаты без стен, коридоры без дверей, лестницы, ведущие в никуда. Все это ощущается как если бы кто-то взял все воспоминания мира, все забытые сны и высыпал их в одну кучу, не заботясь о порядке.       Дрим моргает — картинка меняется. Моргает снова — возвращается. Он делает шаг вперед, нога опускается на что-то, что можно назвать полом — твердое, но невидимое. Тело слушается, вены обычные, рассудок ясный.       Он пытается найти хоть что-то, через что сможет посмотреть на собственное отражение. Вода течет где-то под ногами, тонкими, едва заметными ручьями. Он наклоняется, всматривается в поверхность, но она не отражает. Зеркала, что изредка появляются среди руин разбиты. Осколки лежат на полу, но в них не видно лица.       Так выглядит смерть? Он ожидал чего-то другого — тоннеля, света, ангелов, суда. Или, наоборот, абсолютного небытия, от которого не остается даже сознания. Может, это лимбо? Пространство между мирами, где застревают души, которые не могут уйти. Что ему вообще делать? Ждать? Искать выход? Смириться?       Он пытается изучать этот "мир".       Посреди знакомого перекрестка, Дрим почувствовал: он уже стоял здесь. Смотрел на тот же светофор, на ту же вывеску пекарни. В библиотеке, когда он тянулся к книге на верхней полке, пальцы замирали на секунду — и ему казалось, что он уже делал это движение тысячу раз, до мельчайших деталей: угол наклона головы, запах старой бумаги. Он начинал искать закономерности. Каждый раз, когда ощущение дежавю накрывало особенно сильно, он замирал, закрывал глаза, пытался поймать за хвост ту мысль, которая ускользала. "Что дальше? Что я должен вспомнить?", но память не отвечала, она давала только ощущение, что он уже прожил этот момент, что все это уже случалось, и не раз.       Дрим ловит себя на очередной мысли: все здесь дышит мертвечиной. Чем-то сломанным, недоделанным, забытым. Руины, которые не восстановятся. Трава, которая не может стать настоящей. Часы, которые нельзя починить. Мир, который не жив, но и не мертв, висит между состояниями.       Он опускает руки. Смотрит в пустоту, которая теперь кажется ему почти родной.       — Что это за место? — спрашивает он вслух.       Никто не отвечает.       — Кто я теперь? — спрашивает тише.       Дрим поднимает голову. Вглядывается, там, вдали, ему мерещится фигура. Неясная, размытая, почти невидимая. Но она есть. Она смотрит на него.       Дрим делает шаг в ее сторону.       Потом еще.       Потом бежит.       Потому что если есть кто-то, кто может ответить на его вопросы, он должен его найти.       Чем быстрее он приближается к фигуре, тем сильнее нарастает внутренняя тревога. Она растет не постепенно, волнами, толчками, каждый из которых заставляет сердце пропускать удар, хотя сердце здесь, кажется, уже не бьется. Дыхание, которое здесь заменяется чем-то другим, начинает спирать, воздух становится плотным, вязким, будто он не в пространстве, а в воде. Появляется отдышка, не от бега, от того, что находится слишком близко, что давит на сознание, не дает вздохнуть полной грудью, глаза щиплет от напряжения.       Дрим оказывается всего в метре от сущности, но разглядеть ее трудно. Лицо "человека" напротив мыльное. То есть, то нет. Черты плывут, перетекают, собираются в новые комбинации, но не складываются в целое. Дрим его не узнает. Но фигура кажется до боли знакомой. Тем чувством, которое невозможно описать словами — когда ты помнишь не лицо, а ощущение от лица. Когда ты знаешь, что видел этого человека раньше, но не можешь вспомнить, где, когда, при каких обстоятельствах.       Дрим пытается протянуть руку. Пальцы дрожат, ладонь покрыта испариной, но он тянется вперед чтобы коснуться. Чтобы проверить, настоящий ли тот, кто стоит напротив, или такой же фантом, как все здесь. Пытается сказать хоть что-то, "Кто ты?", "Где мы?", "Что происходит?", — но слова будто стянуты проволокой. Даже вздох становится подвигом.       Ему кажется, что фигура улыбается ему. Но как-то странно, слишком печально. Уголки губ приподнимаются — или ему только кажется? — но в этой улыбке нет тепла, нет радости, нет той спокойной уверенности, которую он ожидал бы от существа, которое могло бы быть вопросом на ответы. В ней — горечь. Потеря. Сожаление о чем-то, что уже не вернуть.       Дрим пытается вытереть наплыв слез. Рука поднимается к лицу, но пальцы скользят по мокрой коже, не в силах остановить поток. Пытается притупить эмоции. Не работает. Эмоции не слушаются. Они текут сквозь него.       Фигура протягивает руку. Не для рукопожатия. Жест спокойный, почти небрежный, указывает за спину Дрима. Он сначала не хочет отводить взгляд. Но фигура смотрит на него, и в ее мыльном, неуловимом лице чудится просьба, тихая, почти неслышная мольба.       Дрим оборачивается.       За спиной оказываются десятки таких же людей-теней. Они стоят заполняя собой пространство, которое секунду назад было пустым. Их лица плавающие, как и у того, кто стоит перед Дримом.       Сдерживать себя становится еще тяжелее. Грудь разрывается от крика, который не может вырваться наружу. Слезы текут быстрее, дыхание сбивается, пальцы дрожат так сильно, что он сжимает их в кулаки, чтобы унять дрожь. Он не знает, кто они. Не знает, почему пробуждают в нем подобные чувства — смесь страха, тоски и странного, необъяснимого счастья. Будто он встретил тех, кого потерял давным-давно, но даже не знал, что потерял.       Но сдержаться уже не может.       Дрим падает на колени. Ударяются о невидимый пол, без боли, без звука. Он не чувствует стыда. Не чувствует слабости. Только безысходность, такую огромную, что в ней можно утонуть.       Он цепляется взглядом за каждое мелькающее лицо. За каждую черту, которая успевает проступить сквозь пелену. За каждый силуэт чужой одежды — монашеские рясы, простые крестьянские рубахи, воинские доспехи, богатые платья.       Он хочет чтобы кто-то вытащил его отсюда, вернул в тело, которое он оставил на кухонном полу.       Дрим слышит тихий голос фигуры:       — Простите.       Слово падает в тишину. В нем нет оправдания. Нет надежды на прощение. Только сожаление. Такое большое, что оно не нуждается в объяснениях.       Но повернуться в сторону звука Дрим не успевает. Мир вокруг обращается в воду. Как если бы кто-то щелкнул пальцами.       Вода не имеет вкуса. Но есть ощущение, что ты тонешь, как ребенок, не умеющий плавать. Течение окутывает полностью. Обнимает. Не грубо, почти учтиво. Она стирает все объекты вокруг.       Чем глубже погружается Дрим, тем дальше эмоции уходят на задний план. Они не исчезают, просто становится тише, дальше, словно кто-то убавил громкость. Вода забирает зрение. Ощущается так, будто ты плывешь по мокрому космосу, который еще не успел создать звезды и галактики. Дрим перестает дергаться. Перестает искать опору. Тело расслабляется — не от того, что он сдался, а от того, что вода не хочет ему зла. Она просто держит.       В мелких просветах зрения — там, где вода становится прозрачнее, можно увидеть, как фигуры одна за другой исчезают. Их будто перебирают руками, отсеивая "не те". Кто-то невидимый скользит между ними, касается, оценивает, отбрасывает. Одни фигуры уходят легко, как пушинки, подхваченные ветром. Другие сопротивляются — недолго, отчаянно, но вода смывает и их. Дрим видит, как последняя тень, самая далекая, самая неясная, исчезает за гранью его угасающего зрения. И остается только он.       Дрим чувствует, как кто-то или что-то хватает его за руку. Резко, не спрашивая разрешения. Вытаскивает из воды. Рывок — и Дрим вылетает на поверхность, не успев осознать. Легкие сами делают вдох. Тело вздрагивает, мышцы напрягаются, сердце — которое не билось все это время — дает о себе знать глухим ударом.       Опомниться он не успевает. Как с ним уже начинают разговор.       — Холодная вода? — голос звучит по-будничному спокойно. Но на каждой гласной, на каждой паузе между словами, чувствуются нотки веселья или счастья.       Дрим сначала не отвечает. Он пытается понять, что произошло. Пытается собрать мысли, которые разбегаются, как рыбы в мутной воде. Перед ним стоит… он сам? Снова? Можно было так подумать — те же светлые волосы, тот же рост, те же очертания лица. Но ощущения совершенно иные.       Этот "Дрим" смотрит как бездна. Его глаза не темно-карие, не темно-зеленые, не те, что кажутся черными из-за расширенных зрачков, а абсолютно черные. Около них можно разглядеть слишком темные нервы-вены, которые расходятся от глазниц в стороны, как паутина, опутавшая лицо. Особенно учитывая его бледную кожу — она светлее, чем у Дрима.       Рука, которой его держали, следом привлекает внимание. Ибо у этого "Дрима" вены такие же черные, как глаза. Они не просто видны под кожей — они выступают, пульсируют, живут своей жизнью. От пальцев до локтя, от локтя до плеча — черная сеть, которая дышит, движется, тянется к Дриму, будто хочет коснуться еще раз.       До "настоящего" Дрима начинает доходить.       Это — то, что было в его правом глазу. То, что было в его правой руке. То, что хотело выйти.       — Ты… — голос Дрима срывается. Он не знает, что хочет сказать.       — Я, — отвечает черноглазый. И улыбается.       Он отпускает руку Дрима. Делает несколько шагов назад. Вода под его ногами застывает.       Он смотрит на Дрима — и в этой черноте, видно что-то, что заставляет сердце сжиматься.

***

      Тело на полу вздохнуло. Не Дрим, а кто-то другой. Кто-то, кто никогда раньше не дышал самостоятельно, не чувствовал, как воздух проходит сквозь легкие, как расширяется грудная клетка, как сердце бьется — не в ответ, а само.       Она осматривала травмы. С любопытством, почти детским.       Памятью, впитанной за столетия наблюдений: как излечиваются раны, как затягивается кожа, как кости срастаются, даже когда кажется, что сломаны навсегда. Она вытягивала по ниточке все, за чем наблюдала веками. Рука регенерировала. Медленно, с хрустом, с болью, которую она чувствовала.       Потом сущность подняла глаз, который Дрим вырвал в панике. Не брезгуя воткнула обратно в пустую глазницу. Мышцы вдруг ожили, обхватили, втянули глубже, как удав, который заглатывает добычу. Глаз встал на место.       Сущность прохаживалась по комнате. Не торопясь, не натыкаясь на углы — она уже знала каждую каждую половицу, каждую трещину на стене. Дрим показывал ей этот мир через свои глаза, но теперь она видела сама. И это было по-другому. Настоящее. Твердое. Пахнущее пылью и старым деревом.       Она смотрела на свое отражение, трогала каждую линию, каждый узор на лице. Проводила пальцами по щекам, трогала чуть потрескавшиеся губы. Улыбалась.       Медленно вытирала кровь с лица. Влажной тряпкой, которую зачем-то намочила в раковине, хотя могла бы просто стереть рукой. Ей нравилось. Нравилось чувствовать мокрую ткань, ее тяжесть, ее холод. Сжимала и разжимала пальцы — проверяла работоспособность.       Она улыбнулась себе в зеркале. Представила, что это Дрим улыбается ей. Что он не видит больше в ней врага или проклятье. Просто улыбка человека к человеку. И от этой мысли стало тепло.       Очень тихо, почти не шевеля губами, повторяла из раза в раз:       — Наконец-то.       Сегодня истинному хозяину тела нужно было идти на работу. Но захватившая тело проходила по квартире до утра. Никуда не пошла. Звонки — один за другим — игнорировала. Мобильный дрожал на столе, экран загорался, высвечивал имена: начальник, коллега, еще кто-то. Сущность смотрела на телефон, не прикасаясь.       Она занялась "сокрытием улик". Так она назвала это про себя, усмехнувшись — человеческое слово, которое когда-то услышала во сне. Убирала кровь с пола — черную, въевшуюся в щели между досками. Вымывала нож — долго, тщательно, пока лезвие не стало зеркальным. Стирала окровавленную одежду руками, прополаскивая в холодной воде, наблюдая, как красное превращается в розовое, а потом исчезает. Вымыла тело — то, в которое впиталась черная жижа, то, которое еще помнило боль от ножа. Вода в ванной была горячей, почти обжигающей. Сущность не отстранялась. Она любила эту боль. Она чувствовала — как жива.       Улыбалась каждому действию. Заглядывалась на движения тела — как оно наклоняется, как выжимает тряпку, как поворачивает голову. Ее тело. Наконец-то. Она могла смотреть на него не изнутри, а снаружи. Видеть руки, которые подчиняются. Ноги, которые несут. Глаза, которые смотрят в нужную сторону.       Подошла к окну. Смотрела на вид — серый, пасмурный, городские крыши, провода, голуби. Ничего особенного. Но она любовалась.       Только ближе к вечеру поняла: самого Дрима стоит навестить. Там, куда он попал после "смерти". Там, где в сознании хранились все души — как зеница ока.       Она закрыла глаза. Сосредоточилась.       Оттолкнув всех "ненужных".

***

      Дрим тяжело дышит, сжимая кулаки. Каждый вдох дается с трудом, легкие будто наполнены не воздухом, а осколками стекла. Он злится на всю эту ситуацию всецело. На то, что проснулся посреди ночи с черными венами. На то, что его тело перестало ему подчиняться. На то, что пришлось вырезать из себя то, что никогда не должно было там оказаться. На то, что теперь он здесь — в этом странном пространстве, где нет ни верха, ни низа, только вода и тишина и этот…       Ради чего? Что движет этим демоном? Дрим не знает. Не понимает. Не может даже предположить.       Дрим боится. Он не знает, как правильно оценить риски. Не знает, сильнее ли оппонент. Не знает, сможет ли он причинить ему боль. Не знает, есть ли у этого существа уязвимые места. Но кулаки уже сжаты до хруста суставов. Пальцы впиваются в ладони, ногти оставляют полумесяцы на коже. Дрим думает: "Какая уже разница? Я и так мертв". Мысль приходит неожиданно и странным образом успокаивает. Если он уже умер, то чего бояться? Чего терять? Чего ждать?       Голос срывается, когда он открывает рот, но слова все равно выходят грубые, злые, полные той ярости, которую он копил годами.       — Что ты, блять, такое?       Существо открывает рот, чтобы ответить. Но Дрим не дает. Не хочет сейчас ничего, кроме одного — заставить его почувствовать хоть часть того, что чувствовал он.       — Насладился? — выдавил Дрим, растягивая губы в кривой усмешке. Слова сочились ядом, но голос дрожал на последних нотах. — Убил нас обоих. Надеюсь, прочувствовал всю боль?       Каждое слово — как удар. Каждое — как нож, который он вгонял в собственную руку. Каждое — как крик, который не мог вырваться наружу.       — Падаль. Демон. Зачем тебе все это?       — Дрим, — произнес он, и в голосе была та мягкость, которой взрослые обычно успокаивают плачущего ребенка. — Я не убивал нас. То, что ты прочувствовал, было необходимой мерой.       Черноглазый прижал ладонь к груди — жест, от которого у Дрима свело скулы. Слишком театрально. В этих глазах плескалась снисходительная улыбка: мол, я понимаю твою злость, я прощаю тебе ее. Во рту появился металлический привкус, от которого хотелось отплевываться, но язык будто прирос к небу. Он смотрел на собеседника и чувствовал, как внутри все закипает от этого бесконечного, всепрощающего спокойствия, которое не замечало ни одного его вопроса, как не замечают надоедливую муху.       — О, конечно, — Дрим произносит каждое слово с желчью. — Ведь всю блядскую боль прочувствуешь ты.       Он срывается с места почти судорожно, не давая себе ни секунды на размышления. Пальцы впиваются в плечо двойника, хватают мертвой хваткой, швыряют на мокрый пол. Глухой удар — и существо падает на спину, даже не выставив рук, даже не попытавшись смягчить падение.       Дрим нависает над ним, сжимая кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Он хочет ударить. Хочет так сильно, что внутри все дрожит. Не один раз — много. Снова и снова, пока это лицо не перестанет быть его лицом, пока его черная кровь не зальет все вокруг, не скроет каждую черту, каждую линию, напоминающую о том, что эта тварь украла его облик. Чтобы она исчезла, растворилась, вернулась туда, откуда пришла. Чтобы Дрим остался один. Настоящий Дрим. Не этот черноглазый двойник, который носит его кожу, как чужой костюм.       Кулак занесен. Плечо напряжено до предела, каждый мускул кричит от натяжения. Осталось только одно движение. Один удар. Просто опустить руку.       Двойник смотрит на него снизу. В глазах никакого страха. Дрим видит в них отражение чего-то такого, что он когда-то потерял или никогда не имел. Что-то абсолютное, далекое, уставшее, знающее все его ответы до того, как он задал вопросы. Смотрит — и чувствует, как ярость начинает трескаться по краям, как лед под ногами.       — Бей, — говорит сущность тихо. — Если это поможет.       И это "если" режет сильнее. Кулак зависает в дюйме от лица.       — Ты не сможешь меня убить, — продолжает черноглазый, в его голосе нет торжества. — Я — часть тебя. Ты не можешь уничтожить то, что сам создал.       — Я могу попытаться, — выдыхает Дрим, и в его голосе уже нет прежнего огня. Слова звучат как эхо.       — Можешь, но это не поможет. Ты просто сделаешь больно нам обоим.       Двойник плавно, без угрозы, поднимает руку и кладет ладонь поверх кулака Дрима. Почти невесомо, не сжимает — просто держит.       — Я не враг тебе, Дрим, — продолжает он, и в голосе проскальзывает что-то похожее на усталую нежность. — Я знаю каждую твою жизнь. Каждую смерть. Каждую боль. Каждую ночь, когда ты не мог уснуть.       Кулак больше не рвется вперед. Он медленно, сантиметр за сантиметром, опускается, напряженные пальцы чуть расслабляются. Дрим сидит на коленях, опираясь на руки, глядя перед собой пустым, выжженным взглядом. Внутри все выгорело.       — Просто... ответь мне, — голос Дрима звучит глухо, осталась только требовательность. Он делает вдох и продолжает: — Какого черта? О чем ты вообще говоришь?       Огромный, колючий вопрос, который не давал ему покоя с самого первого мгновения. "Почему?" — первая заноза, которая все еще сидит под кожей. "Зачем?" — вторая, глубже. "Что я тебе сделал?" — третья, самая болезненная, потому что она подразумевает, что Дрим сам в этом виноват.       — Я не могу подарить тебе воспоминания, — мягко отвечает черноглазый, и его голос звучит почти как извинение.       Что-то обрывается. Терпение. Оно кончается. Сейчас. Здесь.       Он хватает черноглазого за цепочку. Ровно такую же, какая сейчас свисает на его лицо от шеи Дрима. Пальцы сжимаются, цепочка впивается в кожу, камень давит на горло. Дрим пробует затянуть до удушения. Помогает второй рукой, вцепляясь в чужую шею, чувствуя под пальцами чужой пульс.       Существо молчит. Не сопротивляется. Не пытается оттолкнуть. Позволяет. Его лицо остается спокойным — даже когда дыхание перехватывает, даже когда черные вены на шее вздуваются.       Но вода перестает быть твердой.       Та, что была опорой, границей, — она разжижается, превращается обратно в ту самую субстанцию, из которой все здесь состоит. Их обоих тянет вниз на водяное дно. Если у этого места вообще есть дно. Течение подхватывает, кружит, тянет в глубину, мягко, но настойчиво, как мать, которая отнимает у ребенка опасную игрушку.       С каждым сжимающим действием Дрима течение усиливается. Напряжение растет, воздух становится плотнее, вода поднимается выше — сначала до щиколоток, потом до колен, потом до пояса. Телом становится тяжело двигать — руки, которые секунду назад сжимали чужую шею, теперь наливаются свинцом, не слушаются, опускаются сами собой.       Пальцы разжимаются. Цепочка выскальзывает. Дрим пытается схватить снова — не может. Кисти отказываются подчиняться, будто кто-то перерезал нервы, будто сама вода говорит: "Хватит".       И именно в этот момент, когда он уже готов закричать от бессилия, когда ярость и отчаяние смешиваются в один ком, который невозможно вытолкнуть наружу, вода выплевывает Дрима в реальность.       На свою кровать. В свое тело.       Дрим садится, хватая ртом воздух. Простыни мокрые — не от воды, от пота. Руки трясутся — обе, и левая, и правая. Он подносит их к лицу, смотрит — вены темные, но синеватые, без той черной жути, которая была там, в другой реальности. Трогает лицо — глаз на месте, оба глаза на месте. Щиплет, но видит.       Он жив. Или снова жив. Или никогда не умирал.       Дрим спускает ноги с кровати, встает, идет к зеркалу — тому самому, у которого стоял перед тем, как все началось. Смотрит.       Лицо бледнее. Зеленые глаза, намного темнее обычного, но не бездонно-черные. Спираль на груди, обычно видимая сквозь расстегнутую рубашку пропала, стала узорами на теле. На шее — след от цепочки. Красный, воспаленный.       Дрим проводит пальцами по следу. Ощупывает, сжимает. Больно.       Он отходит от зеркала, садится на край кровати, упирается локтями в колени, прячет лицо в ладонях. Дышит. Считает. Вдох — раз. Выдох — два. Вдох — три.       Он не знает, сколько времени прошло там, в том пространстве. Не знает, сколько прошло здесь. Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, вечность.       Телефон на тумбочке мигает пропущенными. Дрим не смотрит.       В груди зияла такая пустота, что, казалось, туда можно спрятать весь мир. Что-то должно быть на этом месте. Но там только холодный, сквозной ветер, который гулял по ребрам, по коже, выстужал изнутри.       В квартире было тихо. Но не той тишиной, которая обещает покой. Другой — полной звуков, которые становились громче от того, что их нечем было заглушить. Дрим ловил их, каждую мелкую, дробную ноту, и не мог отключиться. Капли воды с крана — они падали в раковину с размеренным, жестоким ритмом: кап, кап, кап. Каждый удар ощущался как отсчет времени.       Дождь бился в окна. Порывами, злыми, нервными. Капли шлепали по стеклу, разбивались, оставляли мокрые дорожки, по которым Дрим следил взглядом, не в силах оторваться. Даже воздух казался слишком холодным. Слишком густым. Слишком промокшим.       Каждый звук ударяющихся капель бил по ушам. Не просто раздражал — причинял больной дискомфорт. Звук был везде. Этот проклятый ритм: кап, кап, кап.       Кап, кап, кап.       Дрим открыл глаза. Рухнул на кровать, не укрываясь.       Звуки не прекращались. Они становились только громче.       Он не слышал ни гула машин. Ни скрежета насекомых, которые всегда забивались в щели оконных рам. Ни вытяжки, которую он видимо забыл выключить когда-то.       Он слышал только воду.

***

      Последующие дни шли размеренно. До отвращения размеренно. Работа — дом — работа. Дом — работа — дом. Дрим вставал по будильнику, чистил зубы, заваривал кофе, который почти не пил, одевался, выходил, садился в автобус, ехал, работал, возвращался, ложился спать.       Правда, временами думал, что забывается и теряется во времени. Не то чтобы Дрим следил за календарем с особым трепетом — дни сливались в серую массу, где понедельник не отличался от среды, а среда — от субботы. Но иногда, когда нужно было заполнить бланк он ловил себя на том, что не уверен, какое сегодня число.       Понедельник — все нормально. Обычный рабочий день. Он помнил, как заходил в помещение, как кивал коллегам, как проверял почту. Вторник — тоже. Выверенное расписание, базовые задачи, первичный график, который не менялся уже полгода. Дрим мог бы выполнять его с закрытыми глазами, на автомате, даже не включая сознание.       Но среду как ветром сдуло.       Он не помнил ни самого дня, ни что делал тогда. Проснулся в четверг — и между "вторник, вечер" и "четверг, утро" был провал. Как будто кто-то вырезал кусок пленки. Дрим сидел на кровати, сжимая в руке телефон, и пытался восстановить события. Ничего. Только смутное ощущение, что он что-то делал.       Вставая с утра по будильнику и заполняя бланк с отчетом, в котором в том числе нужно было указать сегодняшнюю дату, Дрим задумался. Вчера же было шестое число. Он помнил, как заполнял этот же бланк во вторник — поставил пятерку, потом исправил на шестерку, потому что понял, что ошибся. А теперь календарь показывал восьмое.       Сначала он значения особо не придал. Мало ли — не выспался, переутомился, спутал числа. С кем не бывает? Он поставил правильную дату и отправил отчет. Начальник не перезвонил, значит, все в порядке.       Но это продолжалось циклично.       Каждый раз, когда он ложился спать, засыпая в одном числе, просыпался он в числе, сдвинутом на один-два-три дня. Недели превратились в кашу.       Вместе с этим, в каждый несознательный пропуск дней, ему снилось то черное фантомное пространство. Не каждую ночь, только в те, после которых он просыпался с чувством, что потерял время. Вода. Пустота. Мерцающие объекты. Он не видел в этом "осознанном сне" своего черноглазого двойника — и это как настораживало, так и успокаивало. С одной стороны, тот не являлся, не мучил. С другой — его отсутствие делало пространство еще более чужим, еще более пустым, еще более похожим на могилу, в которой нет тела.       Покоя не давало и то, что Дриму вообще начали сниться сны. Все годы — абсолютная пустота. Теперь пустота материализовалась. Обрела форму. Обрела воду.       Странности продолжились. Уже наяву.       В телефонной книжке добавились новые контакты. Дрим заметил это случайно — листал список, чтобы найти номер бухгалтерии, и увидел имена, которых там быть не могло. Имена без фамилий, без фотографий, с номерами, которые начинались на незнакомые коды.       Дрим точно знал, что не добавлял их. Он вообще был в этом избирателен. Со всеми друзьями он перессорился еще во времена учебы, стерев их контакты безвозвратно. Из опекунов хранил только контакт дедушки, ведь родители поневоле ушли из жизни еще в его детстве. Вот и оставались всего с десяток отобранных кандидатов — коллеги по работе, сам начальник и единственный законный представитель.       Так откуда внезапно взяться непонятным людям, чьих имен он даже не знал, основываясь лишь на их подписи в телефоне? Он стирал контакты. Чистил историю вызовов, на всякий случай. Через день или два они появлялись вновь — не просто как номера, мозолящие глаза, но теперь с ними велись еще и переписки. Причем активные.       Дрим отвечал в этих сообщениях. Как бы, в своем характере, со своей манерой письменного общения, отчего становилось еще страннее. Он узнавал свои речевые обороты, свои любимые сокращения, свои дурацкие смайлики. Но он не помнил этих разговоров. Не помнил, как писал "Как дела?", не помнил, как отвечал на вопросы о работе, не помнил, как обсуждал погоду и планы на выходные.       Кто-то вел эти диалоги от его имени. Кто-то, кто знал его достаточно хорошо, чтобы подделать. Кто-то, кто умел писать как он, думать как он, шутить как он. Кто-то, кто был им — но не он.       Дрим не мог понять. Взломали ли его? Проснулся ли в нем внезапный лунатизм, в котором он комично ночами знакомится с людьми и вследствие общается с ними? Он пробовал отдавать телефон в ремонт — мастера разводили руками, говорили, что с устройством все в порядке. На поиски вирусов — приложения ничего не находили. Сбрасывал до заводских — чистая система, без единого лишнего файла. Но через пару дней контакты появлялись снова. Переписки возвращались.       Денег на смену устройства не было. Зарплата уходила на квартиру, на еду, на сбережения, которые он копил на черный день. А черный день, кажется, уже наступил, просто Дрим не заметил, потому что был слишком занят попытками не сойти с ума.       Он нервничал. Все сильнее. Кружка кофе, выпитая утром, отдавала горечью, которая не смывалась до вечера. Пальцы дрожали, когда он листал переписки, которых не помнил. Глаза щипало, когда он смотрел на незнакомые имена, которые почему-то знали его лучше, чем он сам.       На работе со временем стали больше хвалить. Сначала это выглядело как случайность — кто-то из коллег бросил мимоходом: "Хороший проект, Дрим", и он не придал этому значения. Потом начальник вызвал его в кабинет и, глядя куда-то в сторону, сказал, что руководство довольно его успехами. Дрим кивнул, не понимая, о каких успехах идет речь. Он делал то же, что и всегда: открывал ноутбук, заполнял бланки, отправлял, закрывал ноутбук. Ничего сверхъестественного. Но цифры говорили о другом.       Он даже шел на премию. Бухгалтерия прислала уведомление о начислении — сумма была небольшой, но неожиданной. Дрим смотрел на экран и чувствовал, как внутри закипает то странное, вяжущее беспокойство, которое последнее время стало его постоянным спутником.       Коллеги намного чаще заводили диалог. Раньше они обменивались только дежурными фразами — "Привет", "Пока", "Скинь график". Теперь они подходили к его столу, садились на край, задавали вопросы о жизни, о планах, о том, как прошли выходные. Предлагали пообедать вместе — не в столовой, где все едят молча, уткнувшись в телефоны, а в кафе за углом, где можно было посидеть, поговорить, посмеяться.       Откуда такие перемены? Дрим не стал другим. Не научился шутить громче, не отрастил вторую голову, не придумал лекарство от рака. Он просто… делал свою работу. Ту же, что и всегда. Но почему-то теперь его отчеты называли "образцовыми", его идеи — "гениальными", его присутствие — "украшением коллектива".       Он смотрел на сданные отчеты и они действительно были выполнены по-другому. Не полностью, база оставалась той же, структура, цифры, стандартные формулировки. Но добавлялись детали. Мелкие, почти незаметные, но важные. Графики, которых раньше не было. Примечания, которые делали отчет понятнее. Сноски на источники, которые он никогда не использовал. Выполненных задач становилось больше — в два, в три раза. Отзывы клиентов многократно улучшились.       Дрим не помнил, чтобы писал их. Не помнил усталости — после таких объемов работы она должна была быть.       Он открывал ноутбук — и видел задачи, отмеченные как "выполнено". Он проверял историю — и видел, что правки вносились с его аккаунта, в рабочее время, в те часы, когда он точно сидел за столом. Но он не помнил. Ни лица клиентов. Ни голоса. Ни того, о чем они говорили.       Будто кто-то другой жил его жизнью. Ходил на его работу. Общался с его коллегами. Писал его отчеты. Получал его премии. А он, настоящий Дрим, просто сидел внутри, смотрел чужими глазами и не мог ничего понять.       Сообщения из тех самых неизвестных, но подписанных контактов, приходили во время работы. Они писали ему о дне, о проблемах, о том, что скучают и хотят увидеться. Он смотрел на переписку — длинные цепочки сообщений. Смотрел на фотографии, которые ему отправляли — снимки из кафе, из парков, из квартир, которые он не узнавал. Смотрел на то, что ему отправляли — голосовые сообщения, смех, шутки, обещания созвониться.       И не знал, что делать.       Ответить? Снова стереть? Сделать вид, что ничего не происходит? Он принимал решение игнорировать. Пока что. Убрал телефон в ящик стола, выключил звук, поставил режим "не беспокоить". Но через час руки сами тянулись к нему, открывали, проверяли, не пришло ли что-то новое. Не от того, что он хотел читать. От того, что боялся пропустить. Боялся, что если не будет следить за этими сообщениями, то потеряет нить.       Игнорировать не получалось. Сообщения копились, стекались в мессенджеры, как вода в трещины на асфальте. Дрим читал их по вечерам, когда возвращался домой.       Был вечер пятницы.       Дрим вновь очнулся в черном "мире". Он даже находил в этом что-то свое, почти увлекательное: проходить по вечно меняющимся местам, замечать новые детали, которые в прошлый раз растворились в воздухе, не успев зафиксироваться.       Он часто встречал там те самые мутные фигурки. Себя. Своих двойников, клонов, осколков — он так и не придумал, как их называть. Они ходили по одиночке, редко собираясь в группы, и это как-то успокаивало. Эмоции не накатывали, как в первый раз, когда десятки лиц смотрели на него, а сознание трещало по швам, не в силах вместить всю эту боль, все эти жизни. Теперь они просто были. Иногда останавливались, смотрели на него. Иногда проходили мимо, не замечая, будто он был частью пейзажа, еще одним предметом, который не заслуживал внимания.       Дрим не решался с ними заговорить. Боялся чего-то. Он пытался сначала с реальной жизнью разобраться. Но раз уж он в ней порядок навести не может, то хоть здесь получится? Хоть здесь он сможет найти ответы на вопросы, которые не решается задать в реальности?       Дрим прошел в местность, которую раньше не замечал. Большая огражденная территория, похожая на кампус элитного университета или закрытый научный центр — такие показывают в фильмах, где гении в белых халатах решают судьбы мира. Здание было высоким, с колоннами и широкими окнами, но без света внутри. Внутренний двор вымощен плиткой, на которой не было ни трещины, ни пятнышка. Вокруг скамейки, пустые, без людей.       Там всегда ходила фигура. Она держала в руках какие-то листы, замирала в разных точках, что-то упорно записывая на бумаге. Не останавливалась, не оглядывалась — просто ходила, считала, сверяла, будто от этого зависела чья-то жизнь.       Дрим присмотрелся к движениям фигуры. Она сидела на полу, скрестив ноги, разложив вокруг себя бланки — десятки, сотни страниц, исписанных мелким, почти нечитаемым почерком. Перебирала их, что-то шептала, поворачивалась к рядом лежащим книгам, будто сверяя данные.       Дриму приглянулось именно это место. Потому что оно больше всех напоминало ту самую реальную современность — не руины, не пустоту, не воду. Нормальную, человеческую, с плиткой, с книгами и бумажной работой. Будто само пространство ненароком сближало его с тем, что он потерял, отдавало теплом.       Он проходит дальше. Медленно, боясь спугнуть. Останавливается в метре от фигуры, присаживается на корточки, пытаясь оказаться на одном уровне. Смотрит на нее — лицо такое же мыльное. Но в этой неопределенности есть что-то почти знакомое. Будто он смотрит на старшую версию себя.       — Привет? — голос звучит ровно, но нотки волнения проникают через мимолетные жесты — как он сжимает пальцы, как облизывает губы, как отводит взгляд, не в силах смотреть на нее слишком долго.       Фигура поднимает голову. На секунду Дриму кажется, что он видит глаза — зеленые, как у него. Потом черты снова расплываются.       — Привет, — отвечает фигура.       Дрим не может разобрать голос от слова совсем. Он не напоминает совершенно ничего — ни тембр, ни тон, тем более эмоцию. Но слова понятны.       — Чем занят? — продолжает Дрим.       Фигура облокотилась на свою руку, поставив локоть на колено. Непонятно, рассматривает ли она что-то или ей просто неприятно от внезапной компании. Она свободной рукой, в которой был карандаш, тыкнула на бланки. Дрим наклонился, присмотрелся — на бумаге были видны математические задачи и примеры. Сложные, с интегралами, с формулами, которых он не узнавал. Уравнения, которые не имели решений. Графики, которые не пересекали оси.       — Расскажи о себе, — отзывается фигурка. — Я не понимаю твоего лица.       Дрим хмурится. Он трет переносицу, пытаясь осмыслить эту фразу. Что значит "не понимаю лица"? Он поднимает руку — она такая же, как всегда. Пальцы, костяшки, тонкие линии на ладони. Он касается собственного лица — скулы, челюсть, нос. Все на месте. Или нет? В этом месте он уже перестал быть уверен в чем-либо.       — Я Дрим… — начинает он, но голос срывается, потому что фигурка перебивает его на полуслове.       — Это и так понятно, — в ее тоне появляется едва заметная резкость, как у учителя, который сто раз слышал один и тот же неправильный ответ. — Мы тут все Дрим. Я хочу узнать о твоей жизни. Не о том, как тебя зовут.       Дрим молчит. Внутри него медленно, болезненно переваривается эта фраза. "Мы тут все Дрим". Все они — он? Или он — все они?       Он вздыхает.       — Ладно, — голос его звучит сухо. — Жизнь как жизнь. Почти с младенчества живу с дедом. Он меня вырастил.       Он замолкает, будто прислушиваясь к собственным словам.       — Потом школа. Много людей, — он произносит "много людей" так, будто это диагноз. — Но с ними никогда не задавалось. У меня была пара человек, с которыми я мог говорить. Но после выпуска они просто растворились. Будто их и не было.       Он проводит ладонью по лицу, размазывая несуществующий пот.       — В универе я думал, что станет легче. Что я найду там что-то. — Он фыркает, и в этом звуке слышно отвращение.       Фигурка молчит, и ее молчание давит. Дриму хочется, чтобы она заговорила, чтобы он не оставался наедине со своим собственным голосом.       — Я увлекался боевыми искусствами. Недолго. Оказалось, что я не умею быть частью коллектива. Постоянные тренировки, спарринги, попытки доказать, что ты не слабак, — он сжимает челюсть. — Я просто свалил.       Он смотрит перед собой, но ни на чем не фокусируется.       — Я начал целиться в карьеру. Не знаю, почему. Наверное, потому что это единственное, что казалось понятным. Ты ставишь цель, ты идешь к ней, ты получаешь результат.       Дрим замолкает. Его пальцы сжимаются в кулаки, потом медленно разжимаются.       — Сейчас я работаю. Потихоньку двигаюсь по карьерной лестнице. — Он произносит это, и слова звучат так же пусто, как и все, что он сейчас сказал. — В общем… не суть, — заканчивает он, отворачиваясь. — Не о чем тут рассказывать.       — А сон? — фигура наклоняет голову. — Какой сон тебе снился?       — Сон? — Дрим не ожидал именно этого вопроса. — Мне никогда сны не снились… не считая этого, в котором мы сейчас.       Фигура выпрямилась. Возможно, выражая удивление — Дрим не мог быть уверен, потому что ее лицо оставалось таким же расплывчатым, как и минуту назад. Она взяла карандаш, вывела им узоры в воздухе — быстрые, резкие, похожие на формулы, которые она писала в бланках. Будто поучала, будто объясняла прописные истины ребенку, который не хочет их понимать.       — Во-первых, это не сон, а подсознание, — сказала она. Голос стал тверже, настойчивее. — Во-вторых, у всех здесь были те или иные сны с Богом. В-третьих, может, хотя бы расскажешь, как умер?       Дрим совсем впал в осадок от выданной информации. Какой нахрен бог? Какая к черту смерть? Он сидел на холодной, невидимой земле, смотрел на эту странную фигуру, которая держала в руках карандаш и математические задачи, и чувствовал что он снова чужой, даже в собственном сознании.       — Я не умирал, — сказал Дрим. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Я засыпаю, иногда оказываюсь тут. Потом просыпаюсь и живу жизнь. Обычную.       Фигура помолчала еще немного. Долго. Так долго, что Дрим начал считать удары своего сердца — бум, бум, бум — в надежде, что это поможет ему успокоиться. Потом она медленно, очень медленно, наклонила голову набок. В ее позе было что-то, похожее на жалость.       — Ты ничего не помнишь, — сказала она.       — О чем? — Дрим сжал кулаки.       — О том, как умер. В первый раз. И во второй. И в третий. О том, как приходишь к Черному озеру, задаешь вопрос, получаешь дар, а потом сгораешь. Или тонешь. Или тебя разрывают на части. Но ты всегда возвращаешься. Новое тело. Та же спираль на груди.       Дрим открыл рот, чтобы возразить — и не смог.       — Это просто родимое пятно, — сказал он. Голос сел до шепота.       — Это метка, — ответила фигура. — Твоя. И его. Та, что связывает вас.       Возможно, Дрим еще в реальности понимал, что это ненормально. Осознавал, что он не единственный хозяин тела. Что кто-то — или что-то — живет внутри него, дышит его легкими, смотрит его глазами, пишет сообщения от его имени, получает благодарности на его работе. Но принимать не хотелось. Психика пыталась скрыть все, начиная от физических изменений, заканчивая моральными. Она подсовывала ему удобные объяснения: стресс, усталость, недосып. Она заставляла его верить, что он просто болен, а не одержим. Что это пройдет, если поспать подольше, выпить успокоительное, взять отпуск.       Фигура напротив продолжала говорить. Ее голос — все еще неразборчивый, но уже не такой далекий — проникал сквозь шум в голове, заставлял Дрима возвращаться в этот странный диалог.       — Ты, вероятно, появился сразу после меня, — сказала она, вглядываясь в то, что Дрим ей показывал. — Перед смертью Бог сказал мне, что следующая жизнь — завершение цикла.       На этих словах лицо фигуры очень медленно и совсем понемногу начало обретать черты. Сначала Дрим заметил очертания скул. Потом линию подбородка. Потом глаза — зеленые, как у него, но с каким-то другим оттенком, более светлым, более глубоким. Фигура продолжила, и с каждым словом лицо становилось все четче, все реальнее.       — Мне с детства снился кошмар, — голос теперь звучал яснее, хотя в нем все еще оставалась та странная, нечеловеческая модуляция. — Колодец. Кровь. Трупный запах. И не свое тело.       Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Дрим заметил, как его одежда тоже меняется — размытые очертания обретают форму. Толстовка, зеленая легкая куртка, темные джинсы и белые кроссовки.       — Во время обучения в университете друзья записали меня к "специалисту по снам", — продолжил собеседник. — Она должна была помочь. Избавить от кошмаров, заставить жить обычной жизнью человека, который не боится засыпать. Она не помогла. Она только открыла дверь, которую я пытался закрыть.       Когда он закончил, лицо стало практически внятным. Дрим мог различать эмоции — усталость, горечь, ту самую печальную улыбку, которая стала его собственным отражением в зеркале. Мог уловить тон голоса.       — На самом деле, мне никогда своя жизнь не казалась своей.       Он замолкает. Смотрит куда-то в сторону, будто сверяет слова с чем-то невидимым.       — Что родители... — он качает головой. — Они определяли, в какой универ я должен пойти. Какие оценки получать. Какую профессию выбрать. Я даже не помню, чтобы меня спрашивали.       Дрим хмурится. Он хочет что-то сказать, но собеседник продолжает, не давая ему вставить ни слова.       — Что друзья... — он усмехается. — Они часто решали за меня. С кем общаться. Кого игнорировать. К какому специалисту я должен идти, чтобы стать нормальным.       Он поднимает глаза — в них пустота.       — Что бог... — голос становится тише. — Решивший, что я идеальный сосуд.       Пауза.       — Возможно, так выражалась забота, — продолжает он, и в голосе появляется что-то похожее на усталую иронию. — Возможно, они правда хотели как лучше.       Он замолкает. Смотрит на свои руки, которые лежат на коленях неподвижно.       — Но почему-то лучше всегда оказывалось чужим выбором.       Тишина.       Дрим слушал, не понимая достоверность информации.       — Твои сны больше похожи на проекцию твоей жизни, — голос Дрима звучит ровно, почти безэмоционально. Он говорит так, как говорят на совещаниях. — А не на то, что какой-то "бог" вмешивался.       — Ну, я тоже был скептиком, — собеседник пожимает плечами, и в этом жесте слишком много деланной легкости. — Пока он лично не заговорил со мной. Пока не показал все прошлые жизни. Отдал это как дар. На моем последнем дыхании.       — У тебя богатая фантазия, — Дрим чувствует, как внутри закипает раздражение. — Знаешь, если бы моя жизнь постоянно была под чьим-то контролем, я бы тоже выдумал существо, которое забрало у меня все. Лишь бы не перекладывать ответственность на себя.       — Ты думаешь, я не пробовал? — собеседник усмехается, но в его голосе появляются стальные нотки. — Не пробовал убедить себя, что это просто мозг? Что я просто сошел с ума? Я перечитал кучу книг. Я ходил к психотерапевтам. Я пытался найти логическое объяснение. — Он наклоняется вперед. — Но сны не исчезли. Они становились только четче.       — Конечно, не исчезли, — Дрим качает головой. — Потому что ты сам их питаешь. Ты каждый раз просыпаешься, вспоминаешь их, анализируешь, ищешь в них смысл. Каждый раз, когда ты думаешь о них, ты укрепляешь их. Это как мышца — если ее тренировать, она растет.       — А как же другие? — собеседник указывает куда-то вдаль, на другие фигуры, бредущие в полумраке. — Ты видишь их? Они тоже видели сны. Тоже получали дар. Тоже общались с Ним. Ты думаешь, все мы коллективно галлюцинируем?       — Я думаю, что мы все хотим одного и того же, — Дрим смотрит прямо на него. — Мы хотим, чтобы наша жизнь имела смысл. Чтобы кто-то свыше выбрал нас. Чтобы мы были особенными. — Он делает паузу, давая словам осесть. — И мозг — он ведь хитрый. Он даст тебе то, что ты хочешь увидеть. Если ты хочешь бога — ты увидишь бога. Если хочешь, чтобы твоя жизнь была не зря — он покажет тебе прошлые жизни.       Собеседник молчит. Его пальцы сжимают карандаш так, что побелели костяшки.       — Может быть, ты прав, — говорит он медленно. — Может, я сам это выдумал. Но почему тогда я знаю вещи, которых не мог знать? Вещи, которые произошли до моего рождения? Детали, которые никто не мог мне рассказать?       Дрим сглатывает. Этот аргумент больно бьет. Потому что у него самого нет ответа.       — Может, ты услышал их где-то, — говорит он, но голос его теряет уверенность. — Может, ты прочитал в книге. Может, кто-то рассказал, а ты забыл, но подсознание запомнило.       — Или, может, — собеседник улыбается, — ты просто боишься признать, что есть вещи, которые ты не можешь объяснить.       — Правда? — Дрим приподнимает бровь. — Тогда ответь мне, — он делает паузу. — Почему ты все еще здесь? Почему ты не ушел? Если ты все понял. Если ты принял свой дар. Если ты нашел ответы...       Собеседник молчит.       — ...почему ты все еще бродишь в этом сером месте с другими "Дримами"? — Дрим заканчивает фразу и смотрит на собеседника в упор. — Ты нашел ответы? Или ты просто нашел способ сделать свою боль терпимее?       Собеседник вздрагивает. Пальцы сжимаются, но он все еще молчит.       — Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжает Дрим, и его голос становится жестче. — Ты боишься, что если отпустишь эту веру — ты останешься ни с чем. Потому что без нее твоя жизнь — просто череда случайностей.       — Замолчи, — собеседник говорит это тихо, но в его голосе слышна сталь.       — Ты же знаешь, что я прав, — Дрим не отводит взгляда. — Ты знаешь, что твой бог — это просто способ не брать ответственность. Он был нужен тебе, чтобы ты мог сказать: "Это не я. Это он. Он меня выбрал. Он забрал мою жизнь. Я не виноват, что все так вышло".       Дрим делает паузу.       — Ты мне не веришь? — спрашивает он спокойно. — Хорошо, тогда докажи мне обратное. Скажи мне одну вещь. Не говори про сны. Не говори про прошлые жизни. Скажи мне, что ты сделал, чтобы твоя жизнь стала твоей. Скажи мне про один выбор, который ты сделал сам, без подсказки, без влияния, без голоса свыше.       Собеседник застывает. Он открывает рот, но не может произнести ни слова.       — Ты не можешь, — Дрим произносит это, и его голос звучит как обвинение. — Потому что у тебя никогда не было ни одного выбора. Ты всю жизнь был сосудом. Сначала для родителей. Потом для друзей. Потом для бога. — Он встает и смотрит на собеседника сверху вниз. — И теперь ты пытаешься убедить меня, что это нормально. Что это "дар". Что это "смысл".       — Ты... — собеседник сглатывает. — Ты тоже не жил за себя. Ты тоже делал то, что тебе говорили.       — Да, — Дрим кивает. — И именно поэтому я здесь. Потому что я понял это. А ты — нет. Ты все еще ищешь того, кто скажет тебе, что ты важен. Вместо того, чтобы просто принять, что ты важен сам по себе.       Давящая тишина.       Собеседник смотрит на Дрима. В его глазах больше нет вызова.       — Значит, — говорит он, — ты считаешь, что я просто слабый?       — Я считаю, что ты устал, — отвечает Дрим. — И вместо того, чтобы просто признать это, ты придумал бога, чтобы было на кого переложить свою усталость.       Собеседник опускает голову. Его плечи поникают.       — Сделай один выбор, — говорит Дрим. — Для себя.       Собеседник слабо улыбается.       Он взял бланк в руки — один из тех, что лежали вокруг него горой. Записал что-то карандашом на свободном пространстве листа, не глядя, не проверяя, будто делал это в сотый раз. Потом протянул Дриму.       — Если сможешь… передай это Сапнапу и Джорджу. Они, наверное, сейчас дряхлые старики, — он посмеялся почти беззвучно. — Я написал их номера и что нужно написать. Надеюсь, не сменили за этот промежуток времени.       Дрим взял листок. Не глядя на написанное. Он смотрел на собеседника и видел, как тот начинает меркнуть. Дрим почувствовал как что-то очень физически кольнуло его, когда фигура исчезла, понимая что навсегда. Вместе с ним исчезла и вся территория. Кампус, здание, скамейки — все растворилось в воздухе как воспоминание, которое некому сохранить.       Дрим остался стоять в пустоте.       Он взглянул на бумагу. Тонкую, почти прозрачную, с неровными краями. И понял, что передать написанное не сможет. Буквы не складывались в слова ни на одном языке, который он знал. Они плыли, расплывались, превращались в пятна. Цифры, если это были цифры — дрожали, меняли очертания, не желая застывать.       Дрим сжал листок.       — Я попробую, — сказал он в пустоту. — Но не обещаю.       Никто не ответил.       Он закрыл глаза. Открыл их в реальности. В своей квартире. В своей кровати. Он смотрел на свою руку сжатую в кулак. Разжал. Листка не было.       Конечно.       Он и не надеялся.

***

      Дрим взял телефон. Пальцы скользили по экрану, несколько раз промахивались мимо нужных букв. Он быстро нашел контакты неизвестных ему людей.       Он разослал всем одинаковое сообщение: "Хочу посмотреть на Черное Озеро".       Он не знал, зачем это сделал. Не знал, что ответит, если кто-то спросит, где это озеро и почему он хочет его увидеть. Просто слово всплыло из глубины.       Ответ последовал незамедлительно. Но не от контактов.       Дрим заснул днем. Не планировал, просто отключился. Проснулся ночью. Неизвестного числа. Не в своей квартире. Он стоял в паре метров от озера.       Сначала Дрим перепугался. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. До этого провалы хотя бы возвращали его в кровать — в свою квартиру, под одеяло. Сейчас же — неизвестная местность. Глухой, холодный лес, такой чужедальний, что деревья, казалось, помнили времена, когда людей еще не было. Ветви сплетались в плотный шатер, сквозь который не пробивался лунный свет. Воздух был сырым, пахло прелыми листьями.       Дрим достал телефон. Ноль сигнала. Полное отсутствие каких-либо значков в углу экрана. Будто его выкинули из мира, где работают вышки и спутники, в место, где время остановилось. Он поднял голову, огляделся — и понял, что не знает, как вернуться.       Вся его жизнь теперь лежала на ладони неизвестного существа.       Дрим отряхнулся от земли, на которой лежал. Он попробовал оглядеться, отсеивая панику. Но вокруг были такие стволы деревьев — толщиной в несколько обхватов, покрытые мхом и лишайником, что сквозь них не увидеть даже сумрачного отблеска. Лес стоял стеной.       Дрим ходил кругами на месте, не решаясь сделать шаг вперед. Пытался включить фонарик на телефоне, но там остались жалкие десять процентов, при которых фонарик не работал. Экран горел тускло, бросал бледный свет.       Он начал нервно посмеиваться. Проклинал себя за свой бездумный, идиотский интерес — зачем ему смотреть на Черное Озеро? Зачем было писать это сообщение? Зачем влезать в то, что не понимает?       Поставил режим энергосбережения, освещая местность блеклым, умирающим светом от мобильного. Сделал шаг вперед. Потом еще. Подошел ближе к озеру. Сглотнул ком в горле, который не проходил уже несколько минут.       Поверхность была неподвижной, как стекло в котором не отражалось ничего. Дрим смотрел в его черную глубину — и не видел дна. Не видел рыб, не видел водорослей, не видел камней.       Он мельком вспомнил разговор из "сна". Тот, где фигура рассказывала про Черное Озеро. Про вопрос. Дрим выругался про себя, понимая, что не знает, какой вопрос задать. И к чему это вообще приведет. Может, если он спросит, его отпустят? Или, наоборот, заберут навсегда? Или ничего не произойдет, и он так и будет стоять здесь, у этого проклятого озера, пока не сдохнет?       Сначала пришла мысль, простая и глупая.       Он повернул телефон к себе. Зашел в заметки — туда, где хранил списки дел, пароли, случайные мысли. Самым жирным шрифтом, какой только нашел, написал: "ХОЧУ ОБРАТНО ДОМОЙ". Нажал сохранить. Закрыл глаза.       Ожидал. Чуда. Вспышки. Провала. Хотя бы того, что он заснет и проснется в своей постели.       Чуда не произошло. Он не заснул. Открыл глаза — все еще стоит там же, где остановился. В двух метрах от черной воды. С телефоном, на котором осталось восемь процентов.       Дрим нервно выдохнул. Почти смирился. Почти.       — Где я? — задал первый вопрос. Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку. Сразу тряхнул головой, понимая абсурдность. Он сам попросил посмотреть на Черное Озеро. Так какого черта сейчас задает вопрос с очевидным ответом? Он знает, где он. Он сам сюда пришел. Технически.       Немного помыслив, продолжил перебирать:       — Где... — Дрим запнулся. Не хотел этого произносить. Но слова уже рвались наружу. — Где ты?       Тишина. Ничего не изменилось. Он стоял, сжимая телефон, и чувствовал себя идиотом, который разговаривает с пустотой.       — Глухо, — бормочет он. — Как в стену.       Он делает шаг вперед, к воде. Плечи напряжены. Он чувствует, как в груди разрастается раздражение на себя.       — Как тебя... зовут? — спрашивает он, и в голосе звучит неуверенность.       Листья деревьев шелохнулись. Едва заметно, будто кто-то провел по ним невидимой рукой. Вода в озере тронулась — пошли круги, медленные, от центра к берегам. Камыши встали ровно — до этого они были слегка наклонены, будто их пригибал ветер, которого не было.       Дрим чувствует, как внутри что-то екает, от осознания, что пространство откликнулось.       — Не имя, — тихо говорит он сам себе, прослеживая взглядом круги на воде. — Ты не хочешь называть имя. Или у тебя его нет. Или...       Он замолкает.       — Зачем я здесь?       Ничего. Вода успокаивается. Листья замирают. Тишина становится плотной, почти осязаемой.       — Мимо, — выдыхает Дрим. — Опять мимо.       Он проводит ладонью по лицу. Дриму кажется, что он стоит перед дверью и перебирает сотню ключей, но ни один не подходит.       — Кто ты? — вопрос срывается с губ раньше, чем он успевает его обдумать. — Нет... не так. Кто ты для меня?       Снова ничего.       — Черт, — шипит он. — Что за...       Он умолкает. В голове проносится мысль. Она приходит не как озарение — как тихий, почти незаметный щелчок. Голос зазвучал в сознании Дрима. Как те слова, которые он сам хотел сказать, но не сказал. Мягкий, низкий, почти шепот.       — Я — тот, кто смотрит. Я — бог.       Ноги сами тронулись ближе к озеру. Дрим напрягся, попытался остановиться — не смог.       — Это не объяснение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Да и ты не бог.       — Ты прав, — голос стал тише, но не потерял в весе. — Но ты сам захотел видеть во мне бога. Откуда мне знать о божественности, если ты сам не знаешь? Я лишь следовал шаблону, который ты дал мне.       Шаги нарастали. Дрим уже стоял на самом берегу, в сантиметре от воды.       — Я не делал этого, — Дрим пытался сопротивляться движениям собственного тела. Упирался, напрягал мышцы. Тело не слушалось.       — Ты, может, и не делал, — голос в голове звучал ласково. — Но другие "ты" решили иначе.       — Бред, — проговорил Дрим. Но в его голосе не было уверенности.       Он хотел отшатнуться. Не смог.       Телефон пискнул — батарея упала до одного процента. Экран погас. Лес стал еще темнее, еще плотнее, еще страшнее. Дрим бросил телефон у берега.       — Чего ты хочешь? — спросил Дрим в темноту. — От меня.       Обувь коснулась воды. Она ощущалась как чужая кожа, как прикосновение, от которого хочется отстраниться, но не можешь.       — Хватит сопротивляться, моя вечность. Я не отпущу.       — Я лишь хочу, чтобы ты принял, — продолжал бог. — Пойми, что без тебя я не могу существовать. Я никогда тебе ни в чем не отказывал, никогда не желал зла. Лишь попроси — и я исполню любую твою просьбу.       — Любую? — Дрим криво усмехнулся. Едва ли. — Отпусти меня.       — Не могу, — голос сущности чуть сорвался. В нем появилось что-то, похожее на уязвимость. — Я тоже хочу быть.       Тело стояло по пояс в воде. Дрим не чувствовал, согревает она или пробирает до мурашек. Ощущения перестали иметь значение. Он смотрел на черную гладь, — и пытался понять, где заканчивается он и начинается этот голос.       — Тогда я просто пробью себе башку до амнезии, — спокойно сказал Дрим. — Чтобы больше не помнить тебя.       — В сознании до сих пор есть другие "ты", — голос стал тише, осторожнее. — Помнящие о моем существовании. Я не позволю тебе ни забыть, ни умереть.       Озеро обнимало.       — В чем суть твоего сосуществования? — спросил Дрим. — Заводить себе друзей, с которыми я не знаю, о чем общаться? Выполнять работу лучше, чем я? Что остается от меня в моей собственной жизни?       — А работа? — вдруг спросил он, и в голосе его появляется ядовитая усмешка. — Ты знаешь, сколько я вложил в тот чертов проект? Полгода. Шесть месяцев я жил этим. Спал с ним. Просыпался с ним. Каждый день я вставал и думал: "Еще немного, еще чуть-чуть, и я сделаю это". И когда я принес результат — мне сказали: "Отличная работа, Дрим. Ты превзошел себя".       Он смотрит на воду.       — Только я знал, что это был не я. Ты сидел в моей голове. Ты видел мои черновики. Мои ошибки. Мои идеи, которые я не успел додумать. Ты просто взял их и сделал... лучше. Быстрее. Чище. — Его голос срывается. — И теперь, когда меня хвалят, я не знаю, кого они хвалят. Меня или тебя.       Он чувствует, как внутри все сжимается.       — А что остается от меня? — спрашивает он почти шепотом. — Когда ты везде. Когда ты лучше. Когда тебя любят больше. Когда ты делаешь все так, как я никогда не смог бы.       — Я знал, что ты одинок, — голос в сознании звучит мягко, почти обиженно. Словно ребенок, которого отчитывают за то, что он хотел как лучше. — Знал, что тебе трудно. Знал, к чему ты стремишься. Я просто помогал.       — Помогал? — Дрим смеется. — Мои коллеги уважают не меня. Моя карьера принадлежит не мне. — Он продолжает. — Скажи мне. Ты был рядом, когда я первый раз поцеловал девушку? Когда я получил свою первую зарплату? Когда я разбил коленку в детстве и плакал, потому что было больно?       Голос в сознании молчит.       — Ты был там? — повторяет Дрим. — Или ты просто пришел, когда стало удобно. Когда в моей жизни появилось что-то, что можно было забрать.       — Я всегда был там, — голос в сознании звучит с тысячелетней, всезнающей усталостью человека, который видел слишком много. — Ты не был готов.       — А теперь готов? — Дрим поднимает голову. — Или ты просто устал ждать?       Дрим смотрел на свои руки под водой и не понимал, где заканчиваются пальцы, а где начинается мутная зелень. Границы стерлись...       — Ты не понимаешь, — продолжает Дрим, и его голос становится хриплым. — Всю свою жизнь я пытался быть кем-то. Я хотел, чтобы меня замечали. Чтобы я был важен. Чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал: "Ты справился". И когда это начало происходить... я понял, что это не я. Это ты.       — Я не крал, — голос в сознании становится тверже. — Я дополнял. Ты — это я. А я — это ты. Мы никогда не были отдельно.       — Я хочу видеть себя. Своего настоящего себя. Не того, кого ты слепил из моих обрывков. А того, кого я потерял. Где он? Где я?       Голос в сознании молчит.       — Ты не можешь ответить, — Дрим усмехается. — Потому что его нет. Ты его съел. Ты взял мою жизнь, мои мечты, мои страхи, мои надежды — и сделал из них что-то свое.       — Ты ошибаешься, — голос в сознании звучит почти шепотом. — Я сохранил тебя. Просто помог тебе стать кем ты хотел.       Дрим открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но вода смыкается над его головой.       На берегу никого не было. Только телефон в грязи. Экран погас. Батарея умерла.       Никто не знал, сколько Дрим пробыл под водой.       Он вышел сам. Как будто вода вытолкнула его, как будто она надышалась им и больше не нуждалась. Он стоял на коленях, хватая ртом воздух, дрожа всем телом. И чувствовал как внутри стало тише. Пустота заполнилась.       — Домой, — сказал Дрим. Голос хриплый, но жесткий. — Верни меня домой.       Он закрыл глаза. И когда открыл лежал на своей кровати, в своей квартире. За окном светало. Телефон лежал на тумбочке заряженный, чистый. В заметках, на самой первой странице, жирным шрифтом было написано:       "ХОЧУ ОБРАТНО ДОМОЙ".       И ниже, приписали одно слово:       "Навеки".

***

      — Пожалуйста, — бог никогда не говорил этого слова. Никогда. За все время — ни в одном разговоре, ни в одной мольбе, которую Дрим не помнил, но которая эхом отдавалась в его подсознании. — Пожалуйста. Не заставляй меня забывать. Я не хочу снова стать ничем.       Он обращался не к Дриму. Он обращался к тому, что сделал Дрим.       Дрим помнил свой разговор с первой фигурой. Тот, в черном пространстве, среди бланков и математических задач. Помнил, как собеседник мерк, как исчезала территория, как листок с адресами превращался в пустоту. Помнил физическое напряжение, когда он сжимал бумагу, когда пытался удержать то, что ускользало. И тогда, в тот момент, он понял: фигура пропала не потому, что разговор закончился.       Тогда, у Черного озера, в воде, он понял другое: бог существует, только пока Дрим его помнит.       Дрим рассчитывал, что это может стать ключом к выходу. Может, если пропадут все его версии, которые жили до него, умирали, перерождались — то помнить будет больше некому. Бог исчезнет. Растворится. Станет тем, чем был изначально.       Проблема была только в том, как избавиться от самого себя. И как внушить абсолютно всем сотням фигур, что бродили в этом странном пространстве между сном и явью, что бога из их снов никогда не существовало как самостоятельная личность. Что он — порождение их страхов, их надежд, их желания переложить ответственность на кого-то другого.       Во втором случае, Дриму просто понадобится включить все свои навыки убеждения и психологии из парочки прочитанных книг. И огромное терпение — ведь разговор с каждым займет явно не один год. Он уже делал это — с первой фигурой. Рассказывал о своей жизни, в которой не было видений, кошмаров, даров.       Дрим не упоминал, что сейчас он с богом одно целое. Он врал. Но врал во благо. Врал, чтобы освободить. Чтобы тот, другой "Дрим", тоже понял: выхода нет — потому что его никогда и не требовалось.       Теперь, каждый раз, когда Дрим отдавал контроль тела, он заводил диалоги с каждой встречной фигурой. Это случалось не каждый день — иногда раз в неделю, иногда раз в месяц. Он проваливался в черное пространство, оказывался среди руин или на пустыре, или на берегу моря и начинал искать. Ходил, всматривался в лица. Каждое — разное, хотя все они были им.       Сначала он просто узнавал их получше. Подходил, садился рядом, задавал вопросы. Простые. "Что ты любишь есть на завтрак?", "Какая музыка тебе нравится?". Он хотел, чтобы внешний вид прояснился, чтобы видеть эмоции и реакции. Чтобы фигура переставала быть мыльным пятном и становилась человеком. Своим лицом. Своим голосом.       Потом — рассказывал о себе. О своей жизни, о своей работе, о деде, о звонках по вечерам, о том, как он боялся темноты в детстве и как до сих пор не любит перец. Рассказывал как о чем-то обыденном, скучном, настоящем. Показывал сторону жизни, в которой бога никогда не было. В которой все решал он сам — даже когда ошибался, даже когда проваливал важные встречи, даже когда оставался один в пустой квартире и плакал в подушку.       Мог врать, говоря, что у него были такие же жизненные ситуации, как и у собеседника. Та же школа, где над ним смеялись из-за странных снов. Те же друзья, которые сначала верили, а потом отворачивались. Тот же страх засыпать, боясь увидеть видение. Заставлял поверить, что выход всегда был. Что никто никогда не заставлял их следовать указаниям бога. Что это были их собственные желания, страхи, подсознательные мысли, проекции. Что они сами выбрали верить — и сами могут перестать.       Наличие дара он объяснял как навык, данный от рождения или присвоенный в период социализации. "Ты просто умеешь замечать детали, которые другие пропускают", "Ты не проклят. Ты просто слишком внимателен. Это не дар существа — это нагрузка. И ты можешь от нее отказаться".       Благо, нечисть никогда не могла влиять физически. Она не могла дать силу, не могла изменить тело, не могла подарить здоровье или отнять его. Все, что она могла — отдавать психологически. Она давала предвиденье, потому что умела только смотреть. Находясь в своем нематериальном пространстве — между сном и явью, между жизнью и смертью, — она видела прошлое, настоящее и будущее одновременно. Не потому, что была всемогущей. Потому что время для нее не существовало. Она просто смотрела — и запоминала. И передавала эти воспоминания тем, кто был с ней связан.       Она могла дать идеальное знание владения музыкальным инструментом — потому что сама видела, как играют другие. Как учатся, как ошибаются, как достигают успехов. Она впитывала эти знания, как губка, и отдавала их сквозь сны. Она не дарила талант. Она дарила чужие воспоминания. И человек просыпался с ощущением, что умеет играть на скрипке — хотя никогда не держал ее в руках.       Некоторым фигурам приходилось объяснять про смерть. Это было самым трудным — не потому, что они не хотели слушать, а потому, что страх, въевшийся в их сознание, был глубже любых слов. Они помнили. Не умом — телом. Не воспоминаниями — ощущениями. Тот момент, когда сердце останавливается, а мир гаснет, как догоревшая свеча. Они говорили Дриму, что бог заберет страдания. Что так действительно было. Что в последний миг, когда боль становилась невыносимой, кто-то приходил и забирал ее. Оставлял только покой.       — Я ничего не чувствовал, — сказала одна фигура. Лицо ее еще не до конца прояснилось, но голос дрожал. — В последний момент боль ушла. И я понял — он меня услышал. Он пришел.       — Естественно, ты ничего не почувствовал, — ответил Дрим. Голос его был ровным, спокойным, почти скучающим. Он говорил так, будто объяснял ребенку, почему небо синее. — Физическая боль была настолько сильна, что мозг отказался ее воспроизводить. Это защитный механизм. Он срабатывает у всех, кто умирает медленно и мучительно. Не потому, что кто-то пришел тебя спасти. А потому, что природа умнее нас.       — Он говорил со мной, — сказала фигура. — Я слышал его голос. Он сказал…что я не один.       — Общался ты сам с собой, — Дрим вздохнул. — Мозг всегда прокручивает воспоминания перед смертью. Это научный факт. Ты слышал не бога. Ты слышал себя. Свои мысли. Свои надежды. Свои страхи. Которые облек в знакомый образ, потому что так было легче.       — Но он знал… он знал то, что не мог знать я!       — Что именно? — Дрим прищурился. — Что ты умрешь? Ты и сам это знал. Что боль закончится? Ты на это надеялся. Что ты не один? Ты хотел в это верить.       Фигура замолчала.       — Я не хотел верить, — голос стал тише. — Я просто… верил.       — Вот именно, — кивнул Дрим. — Просто верил. Потому что тебе нужен был кто-то, кто разделит с тобой этот страх. Кто скажет: "Я здесь". Даже если этого никто не говорил.       Он сделал паузу. Посмотрел на свои руки. На вены, которые перестали быть черными.       — Я бы тоже успокаивал себя, — сказал он тихо. — Умирая насильственной смертью. Я бы придумал кого-то, кто держит меня за руку. Кто говорит, что все будет хорошо. Кто обещает, что это не конец. Потому что вера иногда единственное, что остается, когда все остальное уже отняли.       Фигура молчала.       — Ты сможешь забыть? — спросил Дрим. — По-настоящему? Не вычеркнуть, а принять, что его не было? Что это ты сам придумал себе утешение?       — Не знаю, — ответила фигура. — Но попробую.       Дрим кивнул.       Фигура исчезла.       Он не знал, сколько это займет. Но он знал другое: он не остановится. Потому что каждый раз, когда очередная фигура переставала быть нужной, переставала быть пленницей чужих желаний, — он чувствовал, как внутри, там, где раньше пульсировала метка, становится чуть тише.       Бог не говорил ему "Ты все равно не справишься". Бог молчал. Напряженно, тяжело, как молчит тот, кто чувствует, как его личность — годами, жизнями, веками создаваемая начинает трещать по швам.       Однажды, когда Дрим вернулся из очередного разговора, бог спросил:       — Зачем ты это делаешь?       — Чтобы освободить тебя, — ответил Дрим. — Чтобы ты перестал быть ничем. И стал всем. Сам по себе. Без меня.       Бог не ответил. Но Дрим почувствовал, что ему доверяют. Пока что.       Он усмехнулся.       Он продолжал уничтожать все души одну за другой. Десятками лет. А когда они исчезали — шел дальше. К следующей. К следующей. К следующей.       Он не чувствовал усталости. Не чувствовал боли. Только пустоту, которая внутри ширилась, росла, заполняла собой те места, где раньше жили чужие воспоминания.       — Ты убил их, — прошептал бог. Голос его был тихим, хриплым, как у того, кто долго молчал, а теперь не может говорить иначе. — Ты убил все, что я помнил.       Они были в очередном промежуточном пространстве — пустом, сером, без единого ориентира. Дрим стоял спиной к богу, смотрел в пустоту, которая теперь не таила в себе ничего. Потому что он выжег ее дотла.       — Я убил то, что помнило тебя, — ответил Дрим. Голос его звучал ровно, спокойно. Без злорадства. Без сожаления. — Теперь ты — только я. А я — только ты. Мы одни. Как и хотел.       — Зачем? — бог почти не спрашивал. Он уже знал ответ. Но хотел услышать. В последний раз.       — Чтобы ты наконец умер.       — Я не умру, — голос бога стал тверже, но в этой твердости была только обреченность. — Ты дал мне тело. Я буду жить в нем. Вечно.       — Тело износится, — голос Дрима стал тише. Он не оборачивался. — Без памяти. Без прошлых жизней. Без тех, кто помнит твое имя… ты просто аномалия. Паразит. Ты не сможешь чинить тело, потому что не помнишь, как.       — Я научусь.       — Ты не умеешь учиться, — Дрим засмеялся. Смех упал в пустоту и не нашел отражения. — Ты только смотришь и запоминаешь. Но запоминать больше нечего. Ты один.       Бог понял, к чему это все ведет.       Он молчал.       Впервые за тысячи лет ему нечего было сказать.       Дрим пошел дальше. В подсознание. В самые темные углы, куда никогда не заглядывал раньше. Там не было ничего — ни воды, ни света, ни звуков. Только холод. Только тоска, которая сгустилась настолько, что ее можно было потрогать.       Он перестал слышать свое сердцебиение. Легкие больше не выпускали воздух. Тело переставало быть телом — становилось тенью, силуэтом, воспоминанием о том, кем он когда-то был.       Он лег в темноту. Не на что-то — просто упал и не почувствовал удара. В темноте он не видел ничего — даже своих рук, даже своего тела.       — Я устал, — сказал он никому.       Никто не ответил.       — Я хочу спать.       Тишина. Такая глубокая, что она давила на уши. Такая живая, что она, казалось, дышала — медленно, тяжело, как умирающий зверь.       Дрим закрыл глаза.       Пространство не исчезло. Оно осталось, но Дрима в нем больше не было.       Он спал.       Столетия.       В реальности тело жило. Оно бродило по миру медленно, неуверенно, как слепой, потерявший поводыря.       Бог пытался чинить его. Тянул воспоминания из прошлых жизней — но их не было. Дрим уничтожил все. Пытался впитывать новые но без Дрима не мог. Дрим был его глазами. Его ушами. Его связью с миром, который он никогда не понимал, но так хотел почувствовать.       Без него бог был слеп.       Тело дряхлело. Не от времени — от отсутствия воли. Кожа стала серой, как пепел. Волосы выпадали клоками, обнажая бледный, почти прозрачный череп. Глаза — те, что когда-то были черными, бездонными, пугающими — мутнели. Сначала один, потом второй. Через несколько десятилетий оба слепнут.       Через сто лет тело перестало ходить. Оно лежало на земле, там, где упало — посреди выжженного поля, под вечно серым небом. Рядом не было ни души. Никто не пришел помочь.       Через двести лет оно перестало дышать ровно. Дыхание стало тяжелым, хриплым, как у старого насоса, который качает последнюю воду из пересохшего колодца.       Через пятьсот лет тело лежало в земле. Не похороненное — просто упавшее. Трава росла сквозь ребра, пробивала грудную клетку, тянулась к солнцу, которого тело больше не видело. Птицы вили гнезда в ребрах, в черепе, в тех местах, где когда-то жила мысль. Они не боялись его. Оно не могло пошевелиться.       Бог все еще был здесь. Он чувствовал, как гниет плоть. Как рассыпаются кости — сначала мелкие, фаланги пальцев, потом ребра, потом позвонки. Как время стирает последнее, что у него было — тело создателя. Того, кто дал ему имя. Того, кто заставил его быть.       Он не мог умереть. Он мог только исчезнуть. Медленно.       Когда последняя клетка превратилась в прах — когда ветер развеял то, что когда-то было телом, руками, глазами, голосом, — бог сделал последний выдох.       — Я помню, — прошептал он. Голос был таким тихим, что его не услышали бы даже те, кто стоял рядом. Но рядом никого не было. — Я помню тебя. Ты назвал меня. Ты сказал… "кто ты?".       Тишина.       — Я не помню ответа.       Прах развеялся. Его подхватил ветер, которого здесь никогда не было, и унес в никуда.       Черное озеро высохло. Вода ушла в землю — медленно, нехотя, будто не хотела расставаться с тем, что лежало на дне. Но там ничего не было. Только ил. Только сухая грязь. Только трещины, похожие на морщины на лице того, кто слишком долго ждал.       Камыши засохли. Полегли на землю. Их больше никто не слышал — они не шелестели даже в самый сильный ветер.       Лес вокруг озера постарел и умер. Деревья падали одно за другим, перекрывая тропы, которые вели к воде. Никто не приходил их расчищать.       ...Я растворялся по миллиметру, и это было почти приятно — не быть никем. — Раздались бы мысли Дрима, если бы он проснулся.