Лето, которое не кончится

Предрассветное. Людвиг проснулся за час до рассвета. Это была привычка, въевшаяся в кровь за столетия - подниматься затемно, когда мир ещё спит, а тени самые длинные. Он не включал свет. Босиком прошёл по прохладному деревянному полу, отодвинул штору. За окном было ещё темно, но восток уже начинал сереть - едва заметно, как если бы кто-то невидимый провёл по небу влажной кистью. Он стоял у окна, слушая тишину. В доме пахло деревом и сушёными травами - теми, что Феличиано развесил под потолком на прошлой неделе, объясняя что-то про «энергию дома». Людвиг тогда промолчал, но не снял. Запах ромашки и лаванды смешивался с утренней прохладой, и это было… правильно. — Ты опять не спишь, — раздалось с кровати сонное, с лёгкой хрипотцой. Людвиг обернулся. Феличиано лежал на животе, растрепав тёмные волосы по подушке, и смотрел на него одним глазом. Второй был зарыт в ткань. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался слабый свет - тот самый, предрассветный, который делает всё мягким и немного нереальным. — Скоро вставать, — ответил Людвиг негромко. — Хотел проверить полив. — Ты всегда хочешь проверить полив в пять утра, — Феличиано зевнул, потянулся, и одеяло сползло с его плеча, открывая родинку на левой лопатке, похожую на маленькую звезду. — Иди сюда. Ещё рано. — Феличиано… — Иди сюда, — повторил итальянец, и в его голосе не было каприза. Было что-то другое — тёплое, как только что испечённый хлеб. — Побудь со мной. Потом будешь проверять свои помидоры. Людвиг помедлил секунду. Потом подошёл, сел на край кровати. Феличиано тут же придвинулся, положил голову ему на колени, закрыл глаза. — Так лучше, — выдохнул он. — Ты как кошка, — заметил Людвиг, машинально проводя рукой по его волосам. Пряди были мягкими, тёплыми от сна, пахли солнцем и чем-то сладким - может быть, клубникой, которую они ели вчера вечером. — Мур, — ответил Феличиано, не открывая глаз, и Людвиг почувствовал, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. Они молчали. За окном постепенно светлело. Людвиг смотрел, как тени от деревьев становятся короче, как небо из серого превращается в бледно-голубое, а потом в розоватое у горизонта. Он считал эти переходы. Он любил их - за то, что они не резкие, не шумные, за то, что они обещают. Феличиано пошевелился, вздохнул и сказал тихо: — Знаешь, чего я боюсь? — Чего? — Что однажды это кончится. Людвиг замер. Пальцы застыли в волосах итальянца. — Что именно? — голос оставался стойким, несмотря на то, что внутри все вздрогнуло.  — Всё, — Феличиано открыл глаза. В предрассветном свете они казались почти чёрными, но в глубине тлела искра - тёплая, живая. — Это лето. Этот дом. Я боюсь, что проснусь однажды - и ничего этого не будет. Только холод и дождь. Людвиг молчал долго. Потом наклонился и поцеловал его в макушку - нежно, почти неслышно. — Не кончится, — сказал он. — Я не позволю. По крайней мере, постараюсь.  Феличиано прижался щекой к его колену и снова закрыл глаза. Улыбка стала шире. — Обещаешь? — Обещаю. За окном взошло солнце. Утро. Летнее утро наступило не сразу - оно вползло в дом через открытое окно вместе с запахом нагретой земли и трав. Людвиг уже был в саду, поливал грядки из длинного зелёного шланга, и вода, разбиваясь о листья помидоров, рассыпалась мелкими бриллиантами на солнце. Феличиано вышел на крыльцо босиком, в старой футболке Людвига, которая была ему велика на два размера, и с кружкой кофе в руках. Кофе был утренним ритуалом - не его, Людвига. Немец пил только чёрный, без сахара, и заваривал его в высокой турке, которую привёз из поездки в Стамбул лет двадцать назад. Феличиано добавлял молоко и мёд, и они пили молча, сидя на деревянных ступеньках, глядя, как солнце поднимается выше. Сегодня кофе пах особенно - корицей, которую Феличиано бросил в турку тайком, зная, что Людвиг сделает вид, будто не заметил. — Ты сегодня много поливаешь, — заметил итальянец, делая глоток. — Засуха? — Прогноз обещает жаркую неделю, — ответил Людвиг, выключая воду и накручивая шланг на катушку. — Нужно, чтобы земля держала влагу. — Ты говоришь как фермер. — Я и есть фермер. — Нет, — Феличиано беззаботно покачал головой. — Ты - страна, которая решила выращивать помидоры. Людвиг выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони. На его лице не было привычной суровости - только спокойствие и лёгкая усталость, та, что приходит от хорошей работы. — Страны тоже могут что-то выращивать, — сказал он. — Не только воевать. Феличиано посмотрел на него поверх кружки. Солнце уже освещало сад целиком - жёлтое, густое, почти осязаемое. Оно ложилось на плечи Людвига, на его светлые волосы, делая их почти белыми. — Ты красивый на свету, — сказал Феличиано просто, без кокетства. Людвиг отвернулся, но не потому, что ему было неловко - он просто знал: если посмотрит сейчас на Феличиано, то не сможет удержаться от улыбки, а улыбаться в шесть утра перед работой было как-то непривычно. — Помоги лучше с завтраком, — буркнул он. — Уже, — Феличиано кивнул в сторону дома. — Яичница с помидорами. Твои помидоры. И базилик. — Ты встал раньше меня? — Я не спал после того, как ты ушёл. Лежал и слушал, как ты ходишь по саду. Людвиг наконец повернулся. Взгляд его был долгим, изучающим, и в нём не было ничего, кроме нежности, которую он редко показывал и никогда не называл своими именами. — Пойдём есть, — сказал он. — Потом я покажу тебе, как подвязывать кусты. — Ты научишь меня? — Напомню. Ты в прошлом году сам подвязывал. — А, да, — Феличиано улыбнулся, и ямочки на его щеках стали глубже. — Я тогда укололся и плакал. — Ты всегда плачешь, когда укалываешься. — Это не было замечанием или негативом, просто подмеченный факт. — Это от счастья. Людвиг фыркнул - коротко, почти неслышно, но Феличиано услышал. И улыбнулся ещё шире. Они пошли в дом, оставляя на траве мокрые следы босых ног. Где-то в кустах заливался соловей, хотя утро давно уже перестало быть утром и превратилось в день. Полдень. К полудню жара стала невыносимой. Воздух над садом дрожал, как над раскалённой плитой. Пчёлы жужжали лениво, перелетая с цветка на цветок, и казалось, что время замедлилось. Людвиг и Феличиано работали в тени старой яблони - подвязывали помидорные кусты, которые уже тянулись вверх на полметра, обещая хороший урожай. Феличиано возился с бечёвкой, путая узлы, и тихо ругался по-итальянски. Людвиг подошёл сзади, взял его руки в свои, показал, как правильно - медленно, терпеливо, как учат детей. — Вот так. Не затягивай слишком сильно, стебель должен дышать. — Он что, лёгкие имеет? — фыркнул Феличиано, но послушно ослабил узел. — У всего есть лёгкие, — ответил Людвиг, отпуская его руки. — У растений, у земли, у дома. Если не дышит - умирает. Феличиано замер, посмотрел на него. — Ты стал философом. — легкая улыбка скользнула по губам итальянца.  — Я стал садоводом. - отмахнулся немец. Подобные короткие переговоры забавляли его, расслабляя еще больше. — Одно другому не мешает. Они работали в тишине, прерываемой только стрекотом цикад. Потом Феличиано отставил ведро с бечёвкой и сказал: — Я хочу купаться. — В пруду? — Людвиг выпрямился, вытирая пот со лба. — Вода ещё холодная. — Нет. Я хочу в море. Людвиг посмотрел на запад, где за холмами лежало побережье. До моря было полчаса на машине. Он взвесил: помидоры могли подождать, солнце стояло в зените, и его собственная кожа горела от жары. — Хорошо, — сказал он. — Собирайся. — Правда? — глаза Феличиано засветились, как у ребёнка, которому разрешили лишнюю конфету. Короткий кивок на, как бы назвал это Людвиг, глупый вопрос, — Правда.  Они ехали с открытыми окнами. Ветер трепал волосы, гнал в салон запах нагретой пыли и полевых цветов. Феличиано высунул руку в окно и ловил ладонью воздух, смеялся, когда поток прижимал его пальцы к стеклу. — Ты как собака, — заметил Людвиг, не отрывая глаз от дороги. — А ты ворчун, — ответил Феличиано. — Но я тебя люблю. Людвиг сжал руль чуть сильнее. Он всё ещё не привык к этим словам - сказанным так легко, так естественно, будто это было так же просто, как «привет» или «как дела». Он сам не умел их говорить. Но он умел вести машину по просёлочной дороге, умел выбирать лучший пляж - тот, где нет туристов, умел следить, чтобы Феличиано не обгорел на солнце. И это было тем же самым. Просто на другом языке. Море встретило их синевой - такой густой, что казалось, его можно резать ножом. Пляж был пуст: рабочий день, жара, все нормальные люди сидят в тени. Только двое - высокий блондин в простых плавках и пониже шатен в ярко-жёлтых, похожих на кусочек солнца. Феличиано побежал к воде первым, вскрикнул, когда волна лизнула его ступни - вода оказалась прохладнее, чем он ожидал. Но через минуту он уже стоял по пояс, оглядывался, кричал: — Людвиг! Иди сюда! Здесь медуза! — Не трогай её, — крикнул в ответ Людвиг, расстилая полотенце на песке. — Она красивая! - взмолил Феличиано, продолжая отталкивать от себя ее волнами, которые создавал своими руками. — Она может ужалить.  — Я осторожно! Людвиг вздохнул и пошёл к воде. Он вошёл медленно, привыкая к температуре. Феличиано уже отплыл дальше и теперь лежал на спине, глядя в небо, раскинув руки в стороны. Он был похож на морскую звезду - такую же беззащитную и такую же красивую. Людвиг нырнул. Под водой было тихо, только ритмичный шум прибоя далёким гулом. Он открыл глаза - солёная вода щипала, но он видел солнечные лучи, пробивающиеся сквозь толщу, и тень Феличиано, парящего наверху. Он вынырнул рядом, отфыркиваясь. — Ты долго, — сказал Феличиано, поворачивая голову. — Я думал, ты утонул. — Я не умею тонуть. — Все умеют тонуть, — Феличиано улыбнулся, и капли воды блестели на его ресницах. — Просто не все умеют выплывать. Они плавали молча, а потом сидели на песке, смотрели, как солнце медленно сползает к горизонту. Феличиано прислонился к плечу Людвига и сказал: — Знаешь, почему я люблю лето? - тонкие пальцы итальянца перебрались на чужую ляжку, и округленные ногти стали вырисовывать то ли звезду, то ли сердечко. Людвиг не смотрел.  — Потому что тепло?  — Нет. Потому что летом дни длинные. И кажется, что времени больше, чем на самом деле. Людвиг обнял его за плечи. Песок был горячим, но ветер с моря приносил прохладу. — Времени ровно столько, сколько нужно, — сказал он. — Если правильно его тратить. — И как его правильно тратить? — Сидеть на пляже с тем, кого любишь. Феличиано замер. Потом поднял голову и посмотрел Людвигу в лицо - пристально, ища подвох. Не нашёл. — Ты сказал «любишь», — прошептал он. — Сказал. — Ты никогда не говорил. — Теперь сказал. — давно немец не испытывал такого спокойствия. Он был уверен в своих словах, в своих действиях.  Феличиано моргнул. Его глаза заблестели - не от соли. Он отвернулся к морю, пряча лицо, но Людвиг видел, как дрожит его подбородок. — Не плачь, — попросил он. — Я не плачу, — голос Феличиано дрогнул, — Это от солнца. — От солнца не плачут. — У меня аллергия на счастье. — улыбка вышла кривой, уголки губ сами ползли вниз от слез.  Людвиг не стал спорить. Он просто притянул его ближе и поцеловал в висок - солёный, тёплый, живой. Солнце опускалось в море, окрашивая воду в розовое и золотое. Это был не закат, это был рассвет наоборот. И в нём тоже была надежда. Вечер. Домой вернулись, когда стемнело. Людвиг готовил ужин - пасту с морепродуктами, потому что Феличиано притащил с пляжа креветок, которых выбросило волнами. Итальянец сидел на столешнице, болтал ногами и мешал готовить, потому что норовил попробовать соус пальцем. — Отойди, — беззлобно говорил Людвиг, отгоняя его ложкой. — Я просто проверяю на соль! — Ты проверяешь на вкус каждые тридцать секунд. — Это профессиональная привычка. Людвиг вздохнул, но уголки его губ поднялись. Он добавил в пасту чеснок, лимон, щепотку перца. Феличиано одобрительно закивал. — У тебя хорошо получается, — сказал он. — Когда ты не готовишь по-немецки. — Немецкая кухня тоже хороша. — Людвиг попытался отодвинуть итальянца, кладя ладонь ему на щеку и отворачивая чужое лицо от плиты. — Колбасы - это не кухня. Это способ выживания. — Феличиано поводил пальцем, движения которого напоминали метроном, шуточно цокая.  Людвиг выдохнул, улыбка сама по себе накрыла лицо и он дернул итальянца за локон, мол, «пора замолчать».  Они ели на веранде, при свете единственной лампы, которая висела над дверью. Вокруг стрекотали сверчки, где-то в темноте ухал филин. Феличиано крутил спагетти на вилке, и кусочек соуса упал ему на футболку. — Вечно ты пачкаешься, — сказал Людвиг, протягивая салфетку. — Это память, — ответил Феличиано, вытирая пятно. — У каждого хорошего ужина должен быть след на одежде. — У тебя слишком много следов. — Это значит, что у меня было много хороших ужинов. Он улыбнулся, и в свете лампы его лицо казалось вылепленным из мёда и солнца. Людвиг смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько лет назад он не мог представить, что будет сидеть на деревянной веранде, есть пасту с морепродуктами, слушать сверчков и чувствовать себя… спокойно. Не вооружённым до зубов. Не готовым к атаке. Просто - живым. — О чём ты думаешь? — спросил Феличиано, доедая. — О том, что раньше я не умел так. — Как „так“? — Сидеть. И ничего не ждать. Феличиано поставил тарелку, подошёл к нему, сел на колени - без спроса, просто потому что мог. Обнял за шею, прижался щекой к его щеке. — Это называется «быть счастливым», — сказал он. — По-итальянски это «felicità». По-немецки… — он задумался. — Glück. Но это не совсем точно. Glück - это ещё и удача. — А счастье - это не удача? — Людвиг вопросительно выгнул бровь и боковым зрением посмотрел на темную макушку. — Счастье - это когда ты сам выбрал. Не случайно. А специально. Людвиг обнял его в ответ, уткнулся носом в тёмные волосы. Пахло морем, солнцем, немного - чесноком и лимоном. Пахло жизнью. — Я выбрал, — сказал он тихо. — Тебя. Феличиано замер. Потом выдохнул - долго, со свистом, как будто выпускал из груди что-то, что сжимало её много лет. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже выбрал. Они сидели на веранде, пока лампочка не перегорела, и тогда перешли в дом. И зажгли свечу - одну, на подоконнике. Её пламя трепетало от сквозняка, отбрасывая тени на стены, и эти тени были похожи на ветки деревьев, на волны, на чьи-то руки, которые тянутся друг к другу. Ночь и рассвет. Людвиг не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал дыхание Феличиано - ровное, спокойное, иногда прерывающееся полувздохом, полувсхлипом. Итальянец спал, прижавшись к его боку, положив голову на грудь, и это тепло было тяжёлым - не физически, а как-то иначе. Как будто всё, что было холодного и пустого в Людвиге, не могло выдержать этого веса и постепенно таяло. За окном шумели деревья. Летняя ночь была тёплой, но не душной - с лёгким ветерком, который залетал в комнату и шевелил занавески. Где-то далеко лаяла собака, потом замолкала. Тишина возвращалась, и в ней было что-то первобытное, как в те времена, когда люди ещё не придумали слов. Людвиг осторожно повернул голову. Феличиано спал с полуоткрытым ртом, и это было ужасно мило - и ужасно неправильно для человека, который был целой страной, который прошёл войны и разруху. А теперь он просто спал. Как обычный человек. — Ты смотришь на меня, — пробормотал Феличиано не просыпаясь. — Ты должен спать. — Он прикрыл один глаз рукой.  Феличиано потупил взгляд в темноту, попытался расслабиться, но чужой страх осел на собственных плечах. — Что случилось? — спросил он. — Кошмар? — Нет. — немец отмахнулся, не желая дальше обсуждать тему.  — Тогда почему не спишь?  Людвиг помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом, потому что в темноте можно говорить то, что нельзя при свете: — Я боюсь, что это сон. И что я проснусь - а тебя нет. Феличиано сел. В темноте его силуэт был хрупким, мягким. Он нашарил руку Людвига, сжал. — Я настоящий, — сказал он. — Смотри. Он приложил ладонь Людвига к своей груди, туда, где сердце. Удары были частыми, живыми - бух-бух, бух-бух. — Чувствуешь? — Да. Людвиг перевернулся на бок, притянул его к себе, уткнулся лицом в тёплую шею. Феличиано пах сном и лавандой, и его кожа была мягкой, как лепесток. — Не уходи, — попросил Людвиг. — Я никуда не уйду, — ответил Феличиано, гладя его по спине. — Куда я пойду? Без тебя нет помидоров. — Шутишь. — Немного. Они лежали обнявшись, и тишина была уже не пустой, а полной - как чаша, которую наполнили до краёв. Где-то за окном занимался новый рассвет - тот, который они увидят вместе. И следующий. И ещё много-много рассветов. Потому что лето не кончается, когда внутри тебя горит солнце. А оно горело. Оно будет гореть всегда. Новое утро озарит тебя лучами надежды - не резкими, а мягкими, предрассветными, теми, что пробиваются сквозь ткань штор и ложатся на веки. И ты вдруг поймёшь, без лишних слов: всё, что ты делал, все эти ранние подъёмы, политые грядки, молчаливые завтраки на двоих, - было не зря. Оно придёт незаметно - с первым серым светом за окном, с прохладой деревянного пола под босыми ступнями. Войдёт в комнату сквозь приоткрытые ставни, пахнущее нагретой землёй, ромашкой и тем сладким, чьё имя - любовь. Людвиг проснулся от того, что в лицо светило солнце. Сквозь неплотно задёрнутые шторы оно пробивалось золотыми полосами, ложилось на пол, на кровать, на спутанные волосы Феличиано, который всё ещё спал, раскинувшись звёздочкой. Людвиг не стал его будить. Он просто лежал и смотрел, как солнечный свет медленно ползёт по подушке, по плечу, по лицу итальянца. Феличиано нахмурился во сне, отвернулся от света, но улыбнулся - той улыбкой, которая бывает только у тех, кто видит хороший сон. — Доброе утро, — сказал Людвиг. Феличиано не ответил. Но его рука нашарила ладонь немца и сжала - крепко, уверенно. И это было лучше любых слов. За окном заливались птицы. Помидоры в саду тянулись к солнцу. И где-то там, за горизонтом, начинался новый день - такой же тёплый, такой же полный надежды, как и вчера. Людвиг закрыл глаза и улыбнулся. Он не умел улыбаться широко - только уголками губ, чуть заметно. Но Феличиано, если бы увидел, обязательно бы сказал: — Ты красивый, когда улыбаешься. И это было бы правдой. Потому что лето - это не время года. Лето - это когда ты рядом.