Анатомия ненависти

Sleeping At Last – «Two»

★

Чай остыл. Рюль смотрел на кружку уже десять минут, но так и не сделал ни глотка. В темной поверхности отражался потолок библиотеки — старые балки, трещины, пыль. И его собственное лицо. Хмурое, сведенное, с застывшим выражением человека, который только что проиграл что-то важное. Он не проиграл. Он просто не выиграл. — Ты будешь это пить? — спросил Луи, кивая на кружку. Голос у него был ангельским. Это бесило Рюля больше всего. Такой голос должен был принадлежать кому-то кроткому, смиренному, кто проводит дни в молитвах и не представляет угрозы. Но Луи был угрозой. Самой большой угрозой в жизни Рюля. — Нет, — Рюль отодвинул чашку. — Ты можешь забрать. Луи забрал. Его пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — обхватили керамику, и Рюль проследил за движением, чувствуя, как что-то неприятно скребет под ложечкой. Родители Луи были богаты. Это Рюль знал точно. Отец — владелец сети отелей, мать — бывшая модель, сейчас — светская львица. Такие люди обычно покупали своим детям всё: репетиторов, связи, места в престижных университетах. Но Луи не покупал. Луи заканчивал школу экстерном в четырнадцать. Поступал без блата. Получал стипендии, хотя мог не работать вообще. Это было нечестно. Рюль вложил в учебу всё. Он сидел ночами, заучивал формулы, переписывал эссе по десять раз. Он шел к своим успехам через бессонницу, через головные боли, через чувство, что мозг сейчас расплавится и вытечет через уши. А Луи просто... щелкал пальцами. — Ты сегодня какой-то напряженный, — заметил Луи, отпивая чай. Рюль дернул плечом. — Я всегда напряженный. — Нет, — Луи покачал головой. — Обычно ты напряженный, когда готовишься к дебатам. А сегодня ты напряженный, когда смотришь на меня. Это разные вещи. Рюль замер. В груди что-то кольнуло — не боль, скорее раздражение, смешанное со странным, непрошеным восхищением. Луи всегда замечал детали. Всегда. Это была часть его гениальности — видеть то, что другие пропускали. — Я смотрю на тебя, потому что ты сидишь напротив, — отрезал Рюль. — Это анатомическая неизбежность. — Анатомическая неизбежность, — повторил Луи, и уголок его губ дрогнул. — Ты всегда так красиво выражаешься. — Это не комплимент. — А я и не делаю комплимент. Я констатирую факт. Рюль стиснул челюсть. Он ненавидел, когда Луи говорил с ним вот так — спокойно, с легкой насмешкой, будто они были друзьями. Будто не существовало пропасти между ними. Будто Рюль не потратил два года на то, чтобы доказать, что он не хуже. — Зачем ты пришел? — спросил Рюль резче, чем планировал. Луи моргнул. Длинные ресницы взметнулись, и Рюль увидел его глаза — темные, глубокие, с таким странным выражением, которое он не умел читать. — Ты позвал. — Я? — Рюль опешил. — Ничего я не... Он замолчал, потому что вспомнил. Вчера вечером. Полупустая бутылка пива. И сообщение, которое он отправил в три часа ночи, когда голова была тяжелой, а мысли — слишком честными.

«Ты меня бесишь.

Ты всегда меня бесил.

Почему тебе всё дается без усилий?

Почему ты даже не замечаешь, как другие пытаются?»

Луи тогда не ответил. Рюль и забыл. А теперь Луи сидел напротив и пил его остывший чай, и на его лице не было ни злости, ни обиды. Только то самое выражение — читающее, изучающее, почти анатомическое. — Ты думаешь, что мне всё дается без усилий, — сказал Луи, ставя кружку. — Это не так. — О, правда? — Рюль усмехнулся. — Экстерн в четырнадцать. Стипендия в шестнадцать. Публикации в девятнадцать. Что из этого потребовало усилий? — Всё. Луи сказал это тихо, но в его голосе — в этом ангельском, сладком голосе — вдруг прорезалась сталь. Рюль вздрогнул. Он не ожидал. — Ты знаешь, сколько я спал в тринадцать? — спросил Луи. — Три-четыре часа в неделю. У меня были мигрени такие, что я не видел света. Я не мог есть, потому что тошнило от напряжения. Но я продолжал, потому что если бы я не закончил экстерном, меня бы отдали в интернат. А интернат — это место, где таких, как я... — он замолчал, подбирая слова. — Таких, как я, не любят. Рюль смотрел на него, не дыша. — Ты думаешь, стипендия — это подарок? — продолжал Луи. — Я подавал заявки три года. Мне отказывали двадцать семь раз. Я переписывал мотивационные письма, пока пальцы не сводило судорогой. Я ходил на собеседования, где мне говорили, что моего опыта недостаточно. Что моих знаний мало. Что я... недостаточно хорош. — Но ты... — Я гений? — Луи усмехнулся, и в этой усмевке не было ничего ангельского. — Гений — это тот, кто не сдался. Просто и банально. Гений — это упрямство, помноженное на страх. Я боялся, Рюль. Каждый день. Я боялся, что окажусь недостаточно умным. Что кто-то умнее меня придет и займет мое место. Что мои родители... Что они разочаруются. Тишина повисла в библиотеке тяжелая, как старые шторы. Рюль перебирал пальцами край стола. Он чувствовал, как подушечки скользят по дереву, и это прикосновение было единственной реальностью в комнате, потому что всё остальное — всё, что он думал о Луи последние годы — вдруг оказалось зыбким, неправильным, нарисованным. — Я думал, — начал он медленно, — что ты просто рожден таким. Что тебе не нужно стараться. — Никто не рождается таким, — ответил Луи. — Все становятся. И цена этого становления — разная. — Твоя — мигрени и бессонница. — Твоя — злость на того, кто не сделал тебе ничего плохого. Рюль вздрогнул, будто от пощечины. Луи смотрел на него без осуждения, но от этого становилось только хуже. Осуждение можно было отбить. Спокойное принятие — нет. — Я никогда не желал тебе зла, — добавил Луи. — Я вообще не знал, что ты меня ненавидишь. — Я не... — Ненавидел. Бесился. Завидовал. Называй как хочешь, — Луи пожал плечами. — Для меня ты был просто... умным парнем, который смотрел на меня так, будто я украл у него что-то. Я не понимал что. — Время, — выдохнул Рюль. — Украл время. Я потратил два года на то, чтобы доказать, что я тебя достоин. А ты даже не заметил. И только сказав это, он понял, насколько это звучит не так. Не как спортивное соперничество. Не как академическая конкуренция. Луи тоже понял. Его глаза расширились — совсем чуть-чуть, на долю миллиметра, но Рюль заметил. Он всегда замечал. — Доказать, что достоин меня? — переспросил Луи медленно, пробуя слова на вкус. — Рюль... Что ты имеешь в виду? — Ничего, — слишком быстро ответил Рюль, отворачиваясь. Он смотрел в окно. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт желтые круги. Обычный вечер. Обычный город. Обычная библиотека, в которой два парня вдруг сказали больше, чем планировали. — Ты не ответил, — напомнил Луи. — Потому что нечего отвечать. — Врешь. Рюль обернулся. Луи сидел на прежнем месте, но что-то в его позе изменилось — напряжение ушло, уступив место чему-то другому. Ожиданию. Или надежде. Рюль не умел различать. — Даже если я скажу, — начал он, — ты не поймешь. Потому что ты — это ты. Ты привык быть лучшим. А я привык догонять. И в какой-то момент я перестал понимать: я хочу тебя обогнать или... — Или? — Или быть рядом. Слова повисли в воздухе, тяжелые, неповоротливые, неловкие. Рюль хотел забрать их обратно, спрятать, сделать вид, что ничего не было. Но Луи смотрел на него с таким выражением — Рюль никогда не видел у него такого выражения. — Ты серьезно? — спросил Луи. — Не знаю. — Рюль провел рукой по волосам. — Я не... Я не умею в это. В чувства. Я умею учиться. Умею доказывать. Умею злиться. А остальное... — А остальное — это просто быть человеком, — закончил за него Луи. Он встал. Рюль остался сидеть, глядя снизу вверх, чувствуя себя маленьким, уязвимым, вскрытым без скальпеля. Луи подошел ближе. Его тень упала на стол, закрывая кружку с остывшим чаем. Он был выше — на семь сантиметров, как Рюль помнил, потому что помнил всё, что касалось Луи. Каждую цифру. Каждый факт. Каждую деталь. — Ты боишься? — спросил Луи. — Да, — честно ответил Рюль. — А ты? — Я боялся, что ты никогда не скажешь. Луи наклонился. Его волосы упали вперед, коснулись щеки Рюля — мягко, почти невесомо. От них пахло чем-то сладким, не приторным, а таким — едва уловимым, как обещание. Поцелуй был нежным. Луи прижался губами к губам Рюля — легко, почти невесомо, давая время отстраниться, если нужно. Рюль не отстранился. Вместо этого он приподнялся навстречу, ухватился пальцами за ворот рубашки Луи и потянул его вниз, ближе, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Луи засмеялся в поцелуй — тихо, счастливо, и этот смех вибрацией прошел сквозь губы, сквозь зубы, сквозь язык, заставляя Рюля тоже улыбнуться. Они целовались долго. С перерывами на дыхание, на короткие фразы вроде «я всё еще тебя ненавижу» — «врешь» — «немного», на взгляды, которые раньше были острыми, как лезвия, а теперь стали мягкими, почти прозрачными. Когда они оторвались друг от друга, за окном уже совсем стемнело. — Ну что, — сказал Луи, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты всё еще считаешь меня своим врагом? Рюль подумал. Секунду. Другую. Потом покачал головой. — Я считаю тебя тем, кто дается не без усилий, — ответил он. — Просто усилия теперь другие. Луи улыбнулся — и Рюль подумал, что эта улыбка стоит всех бессонных ночей. Даже тех, что впереди.

★