Бесоеды

​Глотку жгло от очередного косяка, но сегодня она даже гордилась собой: всего лишь пятый, тогда как в особенно херовые дни окурки плодились в зип-пакете с удвоенной силой. Однажды соседская мамаша воротила нос и пригрозила подкинуть им сдохших крыс под крыльцо, если Ру не перестанет засорять природу — в частности кусты на её участке. Премерзейшем, впрочем. Потому в кармане всегда тусовался пакет на случай, если рядом не окажется мусорки. ​Косяк косяком, но о ценности сохранения природы она задумалась. — Ты вообще спишь? — Мэдди отточенным движением убрала волосы с её лица, приподнимая то за подбородок. Ру слегка повело, голова закружилась, а взгляд выцепил дурацкие плакаты на чужой стене. Но даже так она кожей ощущала пристальный прищур чужих глаз. ​Не надо, хочется сказать ей, не смотри так. Лучше вообще никак. ​— Вышел новый сезон того отвратного шоу, — оправдывается она, словно у её слов остался хоть какой-то вес. Да и шоу-то её любимое, вообще-то. ​Когда Мэдди долго молчала, это напрягало Ру. Хотелось сжать ладони между колен, закрыть глаза и ощущать только сладость чужого парфюма, чтобы ничего извне так не давило. Чтобы не смотрели в самую душу, не заставляли ощущать себя ещё большим дерьмом, чем она есть на самом деле. ​С этой оторвой почему-то всегда так. ​Но, парадоксально, она была единственной, с кем привкус собственной ущербности разбавлялся спокойствием. Почему-то это ощущалось правильным — чувствовать покой после самоуничижительного монолога в собственной башке. Как если бы Мэдди одним взглядом заставляла весь психоанализ прокрутиться в голове в ускоренном режиме, чтобы поскорее уже пришла эта гребаная тишина. И этот эффект был схож с колёсами, оттого это было опасно. Человек, знаете ли, тоже имеет свойство на себя подсаживать. ​— Губы все потрескались, — Мэдди покачала головой. Отошла чуть в сторону и села ей за спину. Аккуратно, совершенно, мать его, нежно она расчесала спутавшийся вихрь и завязала его в пучок. Затем снова села напротив в позе лотоса и чем-то начала мазать ей лицо. ​Ру скривилась. — Что за дрянь на этот раз будет разъедать моё лицо? ​Мэдди усмехнулась. Она уже умылась, и видеть её без тонны мейка на лице было непривычно. Не в том смысле, что она казалась совершенно другим человеком, вовсе нет. Она всегда была яркой девчонкой, каждый день все одноклассницы ссались кипятком от разнообразия её макияжа. Ей и правда это шло. Но когда лицо лишено этой химической дряни, когда брови сдвигаются к переносице и стрелки не делают её образ более стервозным... она становится до ужаса трогательной. Отчего-то у Ру от этого защемило где-то в груди. ​Кыш, шипит она на бесоедов в голове, словно те умолкнут по одной её просьбе. ​— Лошадиное семя, — пожала она плечами. Ру поперхнулась. ​— А? ​Мэдди засмеялась и стукнула её ладонью по лбу. Как дитя малое, ей-богу. ​— Меньше болтовни, детка, и я сделаю из тебя конфетку, — пропела она. Попсовая фигня, Ру такое не слушает. Остаётся только закатить глаза и усмехнуться. ​— Постоянно забываю, какая ты язва. ​Мэдди чуть отодвинулась и наигранно удивилась. — Исключительно ради тебя, дорогая, исключительно ради тебя. ​Бесоеды маршем барабанят по черепушке. Вопят что-то, но Ру не разобрать. Она лишь косится на чужую бретельку от ночнушки, что слегка съехала с плеча, неосознанно тянется, но всё же возвращает её на место. ​Мэдди снова молчит, но уже перешла на её губы, смазывая их чем-то с очень приторным запахом. Это и хорошо, избавляет от необходимости говорить. Хотя между ними никогда не было особенной нужды заполнять тишину. Это ощущается правильным, гармоничным. И бесоеды не могут не насладиться тем фактом, что Мэдди нравится это ничуть не меньше. ​Ру позволяет себе расслабиться, закрывает глаза и просто дышит. Этим приторным вазелином, или чем там насилуют её губы, и еле уловимым чужим парфюмом, что приятной свежестью заполняет лёгкие. В доме тихо, разве что едва слышен работающий телевизор на первом этаже. ​— Останешься с ночёвкой? — Мэдди непринуждённа. Смотрит в глаза и улыбается. ​А Ру, кажется, примирилась с бесоедами в голове и отпустила всё, что дожидается её вне этой комнаты. Сейчас это её крепость, а Мэдди будет сторожить чужой беспокойный сон. Но не как дракон, что не пропустит никого в башню к ненаглядной принцессе, а скорее как принцесса, проникшаяся чем-то тёплым к непутёвому дурному дракону. ​От этого сердце почти не болит. Она кивает головой. ​— Да без б.