поступить правильно

маки собирался провести этот вечер в компании какого-нибудь тупого фильма, который смотрел бы, конечно, в полглаза, и с банкой пива под рукой. с николасом, его самым близким другом, они разругались в очередной раз ещё вчера, так что сегодня он его у себя дома не ждал. досадно, но маки даже вспомнить не может, что они не поделили, но, впрочем, ссорились они почти каждый день, и обоих это устраивало. вот только вечер не задался с самого начала, потому что пиво в холодильнике закончилось, а время уже за полночь и теперь его так просто не купишь, поскольку круглосуточных магазинов поблизости нет. ещё и свет дома отключили из-за каких-то внеплановых работ. и вот маки уже собирается переступить через свою гордость и набрать николасу, пока телефон ещё не разрядился, чтобы тот приехал и привёз выпить, но ему звонит ыйджу — их общий друг, которого видят они раз в полгода, если не реже, из-за его работы. — маки, занят? — слышится нервный голос бёна на том конце. — там нико как обычно... нажрался в слюни, возможно обдолбался и, кажется, подрался с кем-то. удивительно, конечно, что не с тобой на пару, — усмехается он, и тут же продолжает: — ну, он в целом-то живой и, по-моему, даже в хорошем, насколько это возможно, состоянии, но просит его забрать. — дай угадаю, сказал, что я последний мудак из-за чего-то там, так что забрать его, кроме тебя, некому, да? — смеётся маки в телефон, уже натягивая джинсы. — да. и он совершенно не понимает, почему я не могу этого сделать, а то, что у меня ночная смена и куча пациентов — для него не аргумент. в итоге я тоже последний мудак, — ыйджу тоже усмехается. — ну, по крайней мере нико стабилен. — это точно! так что, я отправлю тебе адрес, заберёшь его? — спрашивает ыйджу и, не дожидаясь ответа, отправляет сообщение с адресом ночного клуба, где маки часто тусуется и с николасом, и один, и с самыми случайными людьми. — а у меня есть выбор? — посмеивается маки, завершая вызов. и вот уже через двадцать минут николас, всем видом показывая своё недовольство, едет на пассажирском месте машины, которая вроде как принадлежит маки, но скорее давно стала их общей. хирота периодически возмущается по поводу перепачканной после драки одежды николаса, ведь машину придётся отмывать ещё долго, но делает это скорее в шутку, абсолютно игнорируя ответное ворчание, и радуется мысленно, что хотя бы за пивом заехал, прихватив ещё и пару бутылок виски. а ещё через двадцать минут они уже сидят в тёмной ванной комнате — электричество так и не включили. николас явно перебрал, так что его рвёт. впрочем, картина эта давно стала привычной, поэтому маки, сидя на холодной ванне, лишь скучающе наблюдает за ним, затягиваясь сигаретой, и поражается сам себе: исян ведёт себя как последний мудак; воспринимает маки, как беспомощного ребёнка, даже если напиваются они обычно вместе; пачкает его машину так, что с первого раза не отмоешь; содрогается в рвотных позывах над его унитазом до ужаса пьяный, грязный и побитый... всё это до смешного нелепо, а маки всё равно его хочет так, что аж трясёт, а внизу живота завязывается узел. глупое сердце сжимается болезненно от мысли, посещающей его голову всё чаще, — а что, если николас никогда не посмотрит на него всерьёз? никогда не увидит в нём взрослого человека? никогда не доверится так, как доверяется случайным парням и девушкам, которых встречает на таких же случайных тусовках, и чьих имён даже не запоминает? ведь любой бы из тех парней и девушек сейчас бы сказал, что николас выглядит ужасно отвратительно в таком состоянии. любой бы из них отказался иметь с ним хоть что-то общее, зная, до чего он порой напивается, или накуривается, или иногда нанюхивается. а маки видит его таким порой неделями подряд, вот уже на протяжении долгих лет, но его ни разу и мысль не посетила отказаться от него. конечно, во многом потому, что маки и сам ничем от него не отличается. внешне они совсем не похожи, но по поведению, по привычкам, по характеру, даже по манере речи — едва ли не близнецы. и маки чертовски раздражает, что николас всего этого всё ещё не понял. ведь рики больше не четырнадцатилетний мальчишка с высоким, ещё не сломавшимся голосом, ростом николасу по плечо. не тот, кто будет запрыгивать ему на спину, и не тот, кого николас сможет с лёгкостью поднять. не тот, кого нужно всему учить. теперь маки уже двадцать два, он давно стал выше едва ли не на голову, раза в полтора сильнее. хорошего мало, но и пить маки давно стал если и не больше, то точно не меньше, чем исян. ведь они вот уже лет пять как вместе тусовались в клубах и на сомнительных квартирах, вместе напивались до беспамятства, вместе влезали в драки, вместе накуривались до разноцветных кругов перед глазами, вместе искали пассий на ночь. и теперь маки вспоминает, что поругались они прошлым днём именно из-за этого, вот только толку-то? ведь николас всё равно ничего не видит. рики кажется, будто ван намеренно игнорирует всё, что ему говорят, словно почему-то признавать не хочет. и всё это кажется ему таким до боли нелепым, что он не удерживает горькой усмешки. — чё ржёшь? — сипит вдруг николас, и только сейчас маки понимает, что тому, кажется, стало лучше. по крайней мере, его больше не рвёт, и он даже отполз от унитаза, вжавшись спиной в стиральную машину. — свали по-братски, мне бы помыться надо. маки не отвечает и лишь привычно ухмыляется тому, как в его собственной квартире николас становится хозяином, стоит ему тут появится. он медленно поднимается с ванны и, подождав, пока николас тоже встанет, хватается за его подбородок, тут же вляпываясь пальцем в остатки рвоты. — дай хоть на рожу твою посмотрю, а то били тебя походу сильнее обычного, — маки приближается к его лицу, отчаянно щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то в темноте. а когда понимает, что николас впервые не брыкается, а вместо этого замирает на месте и терпеливо ждёт, отведя глаза в сторону, так удивляется этому, что сам невольно отшатывается от него и выходит из ванной едва ли не бегом. и пока маки выискивает в потёмках грязной квартиры хоть какую-то чистую одежду для вана и выпивает несколько стопок виски, пытаясь совладать с собой, чтобы в эту чёртову ванную не ворваться, николас с душем уже заканчивает. слышится щелчок щеколды, скрип открывающейся двери, а следом хриплый, раздражённый голос: — эй, дай одежду какую-нибудь, а! моей пиздец! — язык у него всё ещё заплетается и китайский акцент слышится сильнее обычного, но тем не менее голос звучит уже заметно трезвее. маки допивает очередную стопку виски, чувствуя, как по телу растекается приятное тепло, а перед глазами начинает плыть. и медленно, спотыкаясь, плетётся к двери ванной с единственной чистой футболкой и шортами, которые николас у него когда-то и оставил. из-за приоткрытой двери ванной просачивается тусклый свет фонарика, и маки радуется даже, что хоть у кого-то из них телефон ещё не разрядился. он собирается протянуть одежду николасу, но отчего-то замирает, сжимая ткань в руках. он слышит, как николас за дверью копошится, матерится себе под нос и шипит болезненно от каждого движения. и маки не может сдвинуться с места, собственные мысли пугают его. потому что он понимает, что дверь открыта. понимает, что если сейчас войдёт в ванную, николас его остановить не сможет — он пьян, слаб и у него нет одежды. а маки сильнее и теперь, возможно, даже пьянее. и он хочет этого так долго и так сильно, что начинает казаться, будто всё остальное не имеет никакого значения. приблизиться к двери он не решается, пока николас не орёт, наконец, чтобы тот поторопился и дал ему одежду. и маки всё-таки входит, стараясь унять бешено стучащее сердце, швыряет вещи на стиральную машину, не глядя на него. в ванной чертовски жарко — так, что зеркало над раковиной запотело, и маки кажется, будто он сходит с ума. — аптечку дай, — слышит он голос николаса как-то приглушённо, и понимает, что тот отчего-то нервничает. за годы дружбы маки научился различать, что николас чувствует, даже не видя его. он знает этот нарочито спокойный голос, когда на самом деле николас совсем не спокоен, а лишь старается сделать вид. он слышит, как торопливо и резко тот натягивает на себя одежду, параллельно ругаясь себе под нос, когда ткань задевает свежие ссадины. — кто тебя так отмудохал-то? — и маки подражает этой спокойной интонации, изо всех сил стараясь игнорировать бушующие внутри чувства. не дожидаясь ответа, он идёт на кухню какими-то резкими, неестественными шагами. возвращается с аптечкой, и николас тянет руки, чтобы забрать её, но маки их отталкивает. поворачивается, наконец, к нему лицом и давит на плечо, заставляя опуститься на ванную. николас шипит болезненно и дёргается в попытке скинуть чужую руку, но маки давит сильнее: — да угомонись же ты, долбоёб! у тебя, вон, руки трясутся. сам-то ты обработаешь, конечно, — маки повышает голос, ожидая привычной колкости в ответ, которая приведёт к очередной ссоре, после чего он, наверное, уже не сдержится. но николас вдруг перестаёт дёргаться, и маки замирает, непонимающе вглядываясь в лицо, освещаемое лишь с одной стороны слабым светом фонарика. исян не двигается тоже, просто смотрит на него снизу вверх выжидающе, совсем не так, как обычно, и хироте приходится сделать над собой усилие, чтобы, наконец, вернуться к аптечке. маки кажется, будто их прошлая ссора что-то перевернула. конечно, она не была первой, в последние два года маки часто высказывал николасу одно и то же: «прекрати относится ко мне так, будто мне пять, когда тебе это удобно». да и до этого они всегда находили поводы для споров. но никогда ничего не менялось, так что маки и не ждал, говоря всё это скорее по привычке. а теперь всё вдруг изменилось. они и раньше влезали в драки как вместе, так и поодиночке, и часто обрабатывали друг другу побитые лица и сбитые костяшки, но всегда это сопровождалось попытками вырваться, бесконечными спорами, которые сопровождали их дружбу на протяжении всех этих лет, а пару раз заканчивались даже дракой уже друг с другом. и им обоим это, на самом деле, нравилось. и от того, насколько всё по-другому сейчас, у маки пересыхает в горле. он видит кровоподтёк на скуле, ссадину на носу и разбитые губы. видит огромный синяк и ссадину на плече, потому что его футболка николасу немного велика и сползает вниз, открывая новые участки кожи. догадывается, что все костяшки у него снова сбиты и изранены. но ничего не может сделать. — руки... дай посмотреть, — хрипло выдавливает он наконец, когда тишина и чужой взгляд становятся невыносимыми. николас снова глаза отводит, но руки молча протягивает. и маки берёт его ладони в свои, наклоняется к ним почти вплотную, чтобы хоть что-то разглядеть. правое запястье у исяна заметно опухло. маки ведёт по синеватому отёку большим пальцем, и николас едва заметно дёргается, когда он нажимает на руку сильнее. — не ной, — по привычке бросает маки, даже не думая. — так я же молчу, — хрипло усмехается николас в ответ и тут же отдёргивает руку, когда чужие пальцы сжимают её сильнее: — блять, осторожнее! ты сделаешь уже что-нибудь или так и будешь меня разглядывать? — психует он, снова пытаясь встать, но маки стоит слишком близко, так что это едва ли представляется возможным. рики не отвечает и тянется за аптечкой. движения его неестественно резкие, почти грубые, навязчивая мысль в голове становится громче, кажется, с каждой секундой. и маки думает: «хоть бы он больше ничего не говорил». руки его не слушаются, но всё же с трудом он находит заживляющую мазь и выдавливает немного на ватную палочку. обрабатывает сначала царапины на костяшках, а после вглядывается в его лицо. — голову поверни, — говорит тихо, едва слышно, но николас снова не спорит, послушно подставляя скулу. маки обрабатывает кожу холодной мазью, касается рассечённой брови, ссадины на носу и на подбородке, и изо всех сил старается оставаться осторожным, игнорируя собственные трясущиеся руки. николас то и дело ругается, дёргается и шипит, и маки приходится уместить свободную руку на его затылке, чтобы удержать на месте. и в этот момент николас вдруг замирает, смотрит на него в упор, и маки, и без того двигающийся слишком медленно, тоже останавливается с занесённой над его лицом рукой. он сглатывает отчего-то вязкую слюну слишком шумно и слышит, как николас делает то же самое. впервые за все годы между ними висит такая неловкость и тишина. маки слышит, как рвано и тяжело дышит исян. опускает руку с его затылка на плечо и чувствует, как он мелко дрожит. неожиданно замечает дрожь и собственного тела. — что? — спрашивает николас, нарушая тишину, как-то тихо, непривычно неуверенно, но в то же время маки слышит в его хриплом, прокуренном и пьяном голосе вызов. подумать он не успевает. рука сама по себе возвращается на всё ещё влажный после недавнего душа затылок, он наклоняется, сталкиваясь своим лбом с чужим, сокращая расстояние между ними до жалких миллиметров. настолько, что может почувствовать горячее, сбитое дыхание николаса на своих губах. ему жарко, безумно жарко. стук собственного сердца перекрывает любые звуки, руки дрожат сильнее. — блять, — выдыхает он невольно, и николас ухмыляется, но как-то совсем по-другому, без знакомой дружеской насмешки. — рики, — голос исяна срывается на шёпот. маки перехватывает дыхание. николас всегда зовёт его только по кличке, по имени — почти никогда. и теперь его шёпот проникает куда-то под кожу, в кровь и, смешиваясь с алкоголем, к самому мозгу, оседая где-то на подкорках сознания. маки кажется, что николас страшнее любых наркотиков, и именно он у него по венам вместо крови, захватывает собой всё внутри, не оставляя места ничему другому. он уничтожает возможность думать, захватывает все мысли, лишая здравого рассудка. маки смотрит в его глаза — зрачки расширены, едва ли отражают свет фонарика. но он видит в них своё отражение — или ему это только кажется? и больше сил думать нет. маки не контролирует себя. он припадает к его губам, резко и грубо, сталкивается с ним зубами, и чувствует, как крупные ладони вцепляются в его плечи. хирота ожидает, что николас его оттолкнёт, переведя всё в шутку, или ударит, и они устроят очередной скандал. но ван лишь притягивает его ближе, отвечая на поцелуй, выбивая остатки здравого смысла и последний кислород из лёгких. он даёт зелёный свет, и маки больше не сдерживается. ему плевать, делает ли это николас только потому, что пьян, или нет, потому что он сам пьян не меньше и остановиться сейчас кажется невозможным. и вот язык уже сам невольно проникает между горячих губ, сплетаясь с чужим. они сталкиваются зубами, кусают друг друга, каждый пытается перетянуть инициативу на себя, и маки кажется, будто он сгорает изнутри. и отстраняясь на секунду, он видит в потемневших глазах напротив то же самое. тянет николаса рывком на себя, заставляя встать. слишком резко. он слышит, как ван шипит болезненно, и ему плевать. маки плевать, даже если он сделает ещё больнее, или если больно сделает николас. он слишком долго ждал этого, слишком изголодался, слишком долго представлял и хотел этого. он толкает его к раковине позади, хватает грубо за талию, вжимая в себя так, словно хочет слиться с ним в единое тело, и целует, кусает, лижет, несмотря на то, что лёгкие уже жжёт от недостатка воздуха. ему плевать, даже если они оба задохнуться. маки чувствует, как хватка на собственных плечах становится сильнее, требовательнее, и только тогда отстраняется, но лишь для того, чтобы припасть к шее. и вдруг осознаёт, что николас больше не пытается перетянуть инициативу на себя. поднимает голову, подставляясь под грубые ласки, держится за его плечи, зарывается холодными пальцами в волосы на затылке, не позволяя отстраниться от себя ни на миллиметр. и маки кажется, что он тонет в нём. он целует кожу на шее, кусает, оставляя яркие отметины, что к утру расцветут багровыми синяками. ему хочется оставить их на каждом участке чужой кожи, присвоить его себе и позволить увидеть это всему грёбаному миру. он тянет ворот футболки вниз, спускаясь к ключицам, прокусывает тонкую кожу до крови, тут же рану зализывая, и слышит, как николас шипит, шепчет что-то невнятное срывающимся голосом, сильнее стискивая его плечи. маки запускает ладони под собственную футболку на нём, сжимает талию так, что там, вероятно, останутся новые синяки. чувствует, как николас дрожит сильнее — то ли от боли, то ли от холода чужих пальцев, то ли от того, что между ними происходит. — рики, — снова зовёт он шёпотом, почти умоляюще. и маки не знает, о чём конкретно его просят, но почти уверен, что не остановиться. он опускает руки на его бёдра, резким рывком подхватывает, усаживая на край раковины. николас оплетает ногами его торс, прижимая ещё ближе, так, что маки может почувствовать его возбуждение, и от этого ему в собственных штанах становится теснее и жарче. рики снова целует его, обводит языком разбитую губу, слизывая выступившую кровь, и чувствует, как николас жмётся к нему ещё ближе, непозволительно близко. ван стонет глухо в губы напротив, обвивает руками шею, напрягается всем телом в попытке унять дрожь хоть немного. маки ведёт руками по рёбрам под футболкой к груди, зажимает слишком чувствительные сейчас соски между пальцев, вырывая новый тихий стон. пальцы у маки холодные, но николасу кажется, будто они оставляют на его коже ожоги. воздуха чертовски не хватает, слишком жарко, исян почти задыхается, отстраняясь от него. маки мажет губами по подбородку, по скуле, кусает мочку уха, ведёт дорожку мокрых поцелуев от шеи к ключицам, наслаждаясь тем, как николас кусает в кровь губы, мычит несдержанно и голову запрокидывает назад, подставляясь, всем видом требуя большего. — трясёшься весь, — выдыхает маки куда-то в его шею и не узнаёт свой голос — слишком хриплый, слишком надломанный. николас не отвечает. лишь сглатывает шумно, рвано выдыхая, и глаза отводит на долю секунды. слишком не похоже на николаса. маки смотрит на него, заглядывает в глаза, но впервые не может прочитать. он с трудом верит, что это не сон — неужели его наконец-то подпустили ближе? неужели николас хочет, чтобы маки подобрался так близко? он ухватывается пальцами за края чужой футболки, тянет вверх, и николас послушно поднимает руки, позволяя избавиться от ненужной сейчас ткани. вещь летит куда-то на пол, и маки на секунду отодвигается немного, чтобы посмотреть. в тусклом свете фонаря с трудом различает свежие ссадины на плече и огромный синяк на рёбрах, которого касается как-то неожиданно осторожно, почти невесомо. николас вздрагивает, не столь потому, что больно, сколько от того, насколько касание непривычно мягкое. он опускает руки к чужому торсу, дёргает футболку, с трудом выговаривая тихое: «сними». и маки слушает. стягивает и отбрасывает ненужную вещь, и николас упирается руками в его плечи, заставляя ненадолго сохранить расстояние. смотрит и понять пытается — ему кажется, или маки за день, который они не виделись, стал больше? или николас наконец-то понял, как сильно маки вырос? наконец-то признал это? он невольно обхватывает его торс руками и прижимается ближе, утыкаясь носом куда-то в его ключицы. вдыхает судорожно и чувствует, как маки напрягается. николасу отчего-то невозможным кажется смотреть на него сейчас, он голову опускает и глаза отводит, но хирота вновь ухватывает его пальцами за подбородок, заставляя поднять голову и оставляет на истерзанных губах новый смазанный поцелуй. маки тянет его шорты вниз сразу вместе с бельём, и исян позволяет. остаётся перед ним совершенно нагим, без тени смущения. с нескрываемым наслаждением наблюдает за жадно скользящим по собственному телу голодным взглядом. у маки от его вида дыхание перехватывает. руки сами опускаются на чужие бёдра, сжимают так, что точно останутся синяки. ему хочется впитать николаса в себя, набить татуировку с его лицом и именем прямо перед глазами, чтобы никогда не видеть ничего и никого больше. он смотрит на него, почти не моргая, целует, кусает, трогает везде, куда может дотянуться, вслушивается в каждый несдержанный стон, в сбитое дыхание, и никак не может насытиться. впервые он по-настоящему ощущает, насколько одержим им. и впервые чувствует, что это взаимно, когда руки николаса скользят беспорядочно по его спине, а короткие ногти впиваются в кожу, оставляя царапины. — сделай уже что-нибудь, — николас старается звучать спокойно и холодно, почти небрежно, но голос предательски дрожит. и маки больше не ждёт. отстраняется на долю секунды лишь для того, чтобы избавиться от остатков собственной одежды, а после подхватывает николаса под бёдра, поднимая с раковины, и давит на плечи, заставляя опуститься на пол. и исян опускается, с вызовом смотря прямо в глаза. облизывается и ухмыляется, когда чувствует, как холодные пальцы впиваются в его волосы, сжимаясь в кулаки. — ну? — николас ухмыляется шире, смотрит в глаза, не отрываясь, и во взгляде его будто черти пляшут. и маки тоже смотрит и не может отвести глаз. картина, которую он не раз представлял, но никогда не надеялся увидеть вживую, оказывается безумнее любых его самых смелых фантазий. и он не сдерживается. рывком дёргает его за волосы, приближая, и исян послушно открывает рот и язык высовывает, принимая. горячие губы смыкаются вокруг плоти, и у рики пятнами яркими перед глазами плывёт. он опирается рукой на раковину, другой сильнее сжимает чужие волосы, заставляя ускориться. двигается грубо и резко, за волосы больно дёргает, но николас только мычит довольно, ухватываясь за его бёдра. отстраняется и языком по всей длине мажет, обхватывает губами головку, берёт глубже, помогая себе рукой. в тусклом свете маки видит, как николас втягивает щёки, как судорожно сглатывает, когда становится слишком глубоко, как смаргивает выступающие слёзы, когда подступает рвотный рефлекс. слышит, как шумно он выдыхает через нос и стонет, пуская по возбуждённой плоти вибрации. и маки кажется, что он уже на грани. — блять, — рычит он, отдёргивая вана от себя. вцепляется в его плечи, рывком поднимает на ноги и разворачивает к себе спиной. николас опирается дрожащими руками на раковину и ждёт. маки видит его через зеркало — волосы растрепались, губы раскраснелись и опухли, блестят от слюны, взгляд совершенно мутный, невидящий. хирота никогда не видел его таким, даже когда николас или он сам был под кайфом. но представлял это маки изо дня в день. собственное возбуждение становится всё более болезненным с каждой секундой, и маки рывком открывает аптечку, оставленную на стиральной машине, ищет презервативы и, к своему счастью, находит. рваными движениями распечатывает, раскатывает резинку по плоти, и безумными глазами по ванной мечет в поисках хотя бы чего-то, что сошло бы за смазку. — гель для душа... — наблюдая за ним через отражение в зеркале, шёпотом говорит николас, кивая в сторону нужного флакона на ванной. маки хватает его, уверенный, что вообще-то такой не покупал, льёт на собственные пальцы. много, слишком много, но плевать. он подносит пальцы к сжатому кольцу мышц, ведёт по коже вокруг. николас дёргается, чувствуя холод, но не отстраняется. с каждой секундой ждать становится всё невозможнее и невозможнее. маки хочется скрутить чужие запястья за спиной, зажать ему рот рукой, подчинить себе, заставить сорвать голос. услышать, как он умоляет остановиться или, наоборот, ни за что не останавливаться. и плевать, если это будет неправильным выбором, потому что он знает, что может. но он сдерживается, хватается за последние крупицы самоконтроля обеими руками. вводит сразу два пальца и чувствует, как кольцо мышц конвульсивно сжимается на них. николас шипит болезненно и дёргается, сжимая края раковины до побеления костяшек, матерится себе под нос, изо всех сил стараясь расслабиться. маки свободной рукой обхватывает его поперёк живота, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. плюёт на осторожность, двигая пальцами внутри слишком резко и грубо, разводит их на манер ножниц, а потом сгибает и слышит вскрик. чувствует комок нервов под пальцами и давит. николас трясётся в его руках, в спине выгибается и дёргается в попытке уйти от слишком резких касаний к самому чувствительному месту, но он не отпускает. — давай уже, — цедит сквозь зубы ван нетерпеливо, тут же срываясь на стон. и маки, наконец, убирает руку, подставляет твёрдую плоть ко входу и толкается внутрь. николасу кажется, будто у него искры перед глазами сыпятся. он губы в кровь кусает, кривится и почти скулит от того, как болезненно и одновременно чертовски хорошо маки раскрывает его для себя. хирота зубами вгрызается в его плечо, почти прокусывая кожу и стонет глухо. потому что слишком жарко, слишком туго, слишком нереально. просто слишком. вот такой николас — дрожащий в его руках, принимающий его так идеально, жмурящийся и кусающий губы — ощущается так правильно, что маки невольно думает, что больше не позволит ему уйти. даже если утром николас скажет, что всё это было ошибкой. даже если попытается оттолкнуть сейчас. — расслабься! — рявкает, когда преодолеть сопротивление чужого тела не получается. — подожди, — шипит сдавленно ему в ответ николас, заводя руку за спину и упираясь в чужой живот ладонью, и голос у него срывается на совершенно жалкий скулёж, когда маки не слушает, продолжая толкаться внутрь. — блять, помедленнее! — он старается звучать как можно более угрожающе, но выходит паршиво. и маки замирает. упирается лбом в чужое плечо, чувствует, как мышцы напряжены. выдыхает судорожно и заставляет себя остановиться. ждёт терпеливо, покрывая плечи и шею лёгкими, невесомыми поцелуями, касается мягко груди, гладит ладонями кожу, наблюдая за чужим лицом через зеркало — за тем, как сменяются на нём эмоции, как взгляд всё больше теряет фокус. и, наконец, николас опускает плечи, расслабляется под неожиданно нежными ласками и подмахивает бёдрами на встречу. маки толкается до упора, умещая руки под тазобедренные кости. двигается медленно, даже осторожно, и, войдя на всю длину, снова останавливается. гладит большими пальцами выпирающие косточки, мажет языком по шее и собственные губы в кровь кусает. ему кажется, будто секунды вечностью тянутся. и будто николас с каждой этой вечностью захватывает его разум всё сильнее, подчиняет его себе. и маки хочется в отместку подчинить себе хотя бы его тело, но он терпеливо ждёт. — двигайся, — выдыхает николас, снова заводя руку за спину и едва заметно, почти ласково, касаясь пальцами чужого бедра. последняя цепь, удерживающая маки, с треском лопается. реальнось, кажется, раскалывается, утягивая его в какой-то другой мир, где кроме эйфории и жадного, голодного желания нет ничего. и он двигается — сначала медленно, постепенно наращивая темп. выходит почти полностью и толкается снова, с каждым разом глубже, резче, пока не срывается на бешеный темп, наплевав на осторожность в очередной раз. и николас подмахивает бёдрами на встречу, стонет громче, теряясь в ощущениях окончательно. маки не думает, но чувствует, как внутри всё ликует. кажется, будто где-то за клеткой рёбер взрываются сотни, тысячи феерверков, и яркими искрами от них же плывёт перед глазами. потому что он заставил николаса потерять контроль. маки толкается жёстче, вплетает пальцы в его волосы, взмокшие от пота, и тянет резко, заставляя поднять голову. проникает под другим углом, и николас вскрикивает и дёргается, выгибаясь сильнее, — маки нашёл нужный угол проникновения. и он бьёт по этой точке. смыкает пальцы на его шее, сжимает, не жалея сил, перекрывая доступ к кислороду, и николас свободной рукой цепляется за его запястье, но не пытается оттолкнуть. исян кричит где-то на грани безумия, и маки думает, что никогда не слышал ничего лучше. он хочет больше, хочет заставить его сорвать голос, хочет оставить синяки и отпечатки собственных ладоней по всему телу, что не сойдут ещё несколько дней. хочет, чтобы все чёртовы соседи это слышали. маки хочет утонуть в его криках и стонах, в звуках шлепков кожи о кожу. он толкается в чувствительный комок нервов всё резче. догадывается, что причиняет боль, но уверен, что и николасу совершенно плевать, потому что слышит, как он просит больше. маки отпускает его шею, хватается за подбородок и поднимает голову выше. давит на разбитую губу большим пальцем, чувствуя кровь, смешанную со слюной. — только посмотри на себя, нико, — шепчет сбито ему на ухо, обжигая горячим дыханием. — посмотри, как тебе хорошо со мной. и николас смотрит. смотрит, как собственное тело дрожит, отзываясь на каждый толчок, различает следы укусов и пальцев на своей шее, и его ведёт. он не слышит себя, не слышит, как повторяет чужое имя, словно мантру, не слышит, как собственный голос срывается. николас теряется в его касаниях, сгорает под дыханием маки, умирает и воскресает каждую секунду под его кусачими поцелуями на своих плечах. тянется рукой к собственному возбуждению, бьющему по животу, но маки её тут же перехватывает, заламывая за спину. всё тело ноет, и без того травмированное запястье, кажется, вот-вот сломается в чужой хватке, но он даже не чувствует. николас с трудом различает собственный голос, надломанный, о чём-то умоляющий, и непривычно низкий, сиплый голос маки. он не может разобрать ни слова. маки сжимает его больное запястье за его же спиной, не позволяя прикоснуться к себе. свободной рукой давит на низ живота, усиливая стимуляцию, и двигается, двигается всё хаотичнее и беспорядочнее. у николаса ноги подкашиваются, он едва не падает, стоит маки ослабить хватку. и рики обхватывает его сильнее снова, замедляясь, прижимает спиной к своей груди и покидает его тело, вырывая совсем хриплый стон. он разворачивает его к себе лицом одним рывком, подхватывает под бёдра, и николас вцепляется в его плечи невольно, обвивая ногами торс. маки, пошатываясь, идёт на ощупь к спальне, запинается об чужую обувь в коридоре и матерится себе под нос, но держит крепко. ногой открывает дверь спальни, и они валятся на кровать. маки нависает над ним, различает в холодном свете луны из окна его растрёпанные, разбросавшиеся по подушке волосы, и лицо — такое же безумное, как у него самого. он припадает мокрым, развязным поцелуем к искусанным губам. обхватывает ноги николаса под коленями, поднимая выше, и снова толкается в горячее нутро одним плавным движением. николас стонет в поцелуй, впивается ногтями в плечи, зарывается пальцами в его волосы на затылке, не позволяя отстраниться от себя. и маки снова двигается. чувствует, как подходит к грани, и как подводит к ней же николаса. ван дрожит и мечется под ним по кровати, брови сводит и стонет севшим голосом громче, надрывнее. маки приподнимается над ним, обхватывает свободной рукой его член, подстраиваясь под собственные толчки — рваные, быстрые, хаотичные. николас жмурится, прогибается в спине почти до хруста позвонков, сжимает простынь под собой до побеления костяшек и, наконец, изливается, пачкая чужую ладонь и собственный живот, с его именем на губах. они стонут в унисон, и маки толкается особенно глубоко ещё несколько раз, прежде чем тоже отпустить себя и позволить себе обмякнуть, рухнуть прямо на ослабшее тело под собой, не покидая его. они лежат так какое-то время. маки утыкается носом в чужую шею, чувствует бешеный пульс, и ему не хочется вставать. хочется остаться в этом моменте навсегда. страшно, что если он позволит этому закончится сейчас, то николас скажет, что всё это было ошибкой. или просто отшутится. или молча встанет и уйдёт. тишину нарушает лишь их тяжёлое дыхание. за окном начинает медленно светать, но маки кажется, будто время остановилось. и только когда их дыхание постепенно приходит в норму и пульс начинает успокаиваться, николас осторожно хлопает рики по плечам. говорить получается не с первого раза, голос окончательно сел, горло неприятно саднит, но всё же он с трудом, тихо, как-то неожиданно мягко произносит: — рики... ты меня раздавишь. маки усмехается в ответ почти беззвучно, одними губами, и осторожно покидает его тело, слыша хриплый недовольный стон, но с места не сдвигается, хоть и приподнимается на локтях совсем немного. — тяжёлый, блять, — шипит николас, снова упираясь в его плечи. — когда ты вообще такой огромный стал? у маки на секунду дыхание перехватывает. неужели до николаса наконец-то дошло? нет, безусловно, ван вёл себя с ним соответствующе тому, что он давно уже вырос, но только тогда, когда ему самому это было удобно, — проще говоря, когда хотел потусоваться. и в любой момент своими словами или поведением напоминал, что в его глазах маки всё ещё не больше семнадцати. а теперь вдруг вот так запросто это подметил, пусть и так глупо. рики заставляет себя отстраниться, с трудом перекатывается на другую сторону кровати. стягивает использованный презерватив, завязывает узлом и отбрасывает куда-то на пол — всё равно чертовски грязно. потом встаёт и, пошатываясь, добирается до письменного стола. роется в куче хлама на нём и с горем пополам отыскивает салфетки. он возвращается, садится на край кровати и обтирает сначала себя, а потом николаса, с удивлением подмечая, что тот даже не пытается отобрать у него пачку салфеток. — мы так нихуя и не обработали побои твои, — говорит маки почти шёпотом. — тоже мне побои, — николас в ответ только морщится, посмеиваясь, и глаза закрывает. — лучше трусы чистые дай. и маки тоже усмехается, совсем беззлобно, и плетётся к шкафу. с трудом натягивает бельё и тянет николасу его же боксеры, которых в шкафу почему-то не меньше пяти пар. исян с трудом приподнимается на кровати, болезненно шипя, и тоже одевается. маки забирается на кровать, падает рядом и замирает, напрягаясь всем телом. плевать на то, что нужно в душ и сменить постель. сейчас ему больше всего на свете хочется обнять николаса, подмять его под себя и не отпускать. агрессия и страсть сменяются неожиданной нежностью, и сейчас маки понимает, насколько он на самом-то деле любит. это чувство внутри него больше, чем безумное желание и даже больше, чем зависимость. но правильно ли будет сейчас это сказать? да, николас с ним переспал, но он далеко не всегда занимался сексом только с теми, к кому что-то чувствовал. проявить грубость, поспорить, оскорбить и иногда даже побить друг друга — нормально для них, даже весело. но нормально ли будет коснуться совсем по-другому? но сейчас они оба всё ещё пьяны и, пусть маки и не уверен, он всё же действует, наплевав на все их «правила» и на все свои сомнения. придвигается ближе, поворачивается к нему лицом и касается плеча осторожно, с удивлением отмечая, что николас напряжён не меньше него. исян глаза распахивает, словно от неожиданности, и какое-то время смотрит в ответ, отчего-то неуверенно. а потом тоже поворачивается, двигается ближе и глаза опускает. николас не приближается вплотную, оставляет совсем небольшое расстояние между ними и тоже замирает, словно в ожидании. он даёт маки действовать, не спорит и не пытается перетянуть инициативу. и маки, наконец, обхватывает его рукой и тянет к себе, буквально вжимая в себя вмиг расслабившееся тело. тут же чувствует, как николас утыкается носом куда-то в его шею и обхватывает талию рукой. маки с облегчением выдыхает — если его и оттолкнут, то, по крайней мере, не сейчас. и он накрывает их обоих одеялом, тоже расслабляясь. машинально он перебирает спутавшиеся пряди чужих волос, другой рукой гладит спину и чувствует, как николас прижимается к нему ещё ближе, словно тая под неожиданно мягкими ласками. и только теперь он понимает, как, оказывается, устал. но несмотря на это, ему совсем не хочется засыпать, даже если глаза уже слипаются сами собой. маки хочется остаться здесь хотя бы ещё немного подольше. — рики, — зовёт вдруг николас шёпотом, не поднимая головы, — ты не скажешь утром, что это всё... что этого не должно было произойти? маки на секунду думает, будто перед ним не николас. интонация кажется непривычной, вопрос — глупым. неужели исян правда может так думать после всего, что он натворил? ведь маки почти уверен, что сказать нечто подобное собирается николас. он пытается отстраниться, чтобы заглянуть в чужие глаза, но ван усиливает хватку, не позволяя, и маки больше не пытается, хотя знает, что вырваться не составило бы труда, а увидеть его лицо сейчас хочется слишком сильно. — я не считаю это ошибкой, если ты об этом, — отвечает так же тихо, возвращаясь холодными пальцами обратно к его волосам. — а ты? — спрашивает, надеясь, что ему вообще не ответят, потому что слишком страшно. — я тоже, — николас оставляет на его шее невесомый короткий поцелуй, до смешного неловкий, и маки невольно улыбается. он не может поверить в это до конца. маки всё ещё уверен, что утром николас или молча уйдёт, везде его заблокировав, или посмеётся и отшутится, или, что уж совсем невероятно, извинится и попросит забыть. и всё же он позволяет себе не думать об этом, довериться его словам хотя бы на эту ночь. и он закрывает глаза, проваливаясь в крепкий, впервые за долгое время спокойный сон. а просыпается от того, что слишком светло. открывает глаза и тут же жмурится, потому что противно жёлтый яркий свет лампы бьёт слишком резко — электричество включили. за окном пасмурно и солнце спряталось за тучами, поэтому он не может предположить, сколько прошло времени. голова у него раскалывается, всё тело ломит, рука затекла, а во рту совсем сухо и он мысленно проклинает вчерашний виски. и хочет встать уже, чтобы выпить воды и запить её привычно банкой пива, а потом понимает, что что-то не так: николас всё ещё жмётся к нему во сне, всё ещё обхватывает его рукой. и маки начинает вспоминать, моментально просыпаясь. картины прошлой ночи всплывают в голове одна за другой, и ему кажется, будто всё тело прошибает ударом тока. он смотрит неотрывно на николаса в своих объятиях и понимает, что плевать на этот раздражающий свет, на сухость во рту и на то, что собственную руку он уже не чувствует, — он не встанет. маки не двигается и дышать старается тише, лишь бы не разбудить. невольно он пользуется моментом, вновь перебирая пряди чужих волос и почти невесомо поглаживая спину. удивляется, как спокойно николас спит. конечно, они частенько спали рядом, потому что кровать что у маки, что у николаса дома только одна, и обычно спать с ним было невозможно, потому что он жутко ворочается во сне. а сейчас он лишь мирно посапывает куда-то в его шею. и маки не знает, сколько он так лежит, но сейчас ему кажется, что время тянется слишком быстро, сокращая этот момент, который ему не хотелось бы заканчивать. но он чувствует, как николас двигается, отстраняясь от него. ван смотрит на него какое-то время мутными, сонными глазами, пока не просыпается окончательно и взгляд его не становится почти испуганным — таким же, как у самого маки. — ты давно проснулся? — спрашивает николас, и голос у него до смешного сиплый, от чего они оба не выдерживают и усмехаются. — воды принести? — спрашивает маки, чувствуя, как вмиг становится хоть немного легче, потому что его, кажется, хотя бы не ненавидят. николас кивает в ответ, заходясь кашлем, и маки с трудом встаёт. выключает наконец-то раздражающий свет и на ватных ногах плетётся на кухню, наблюдая на полу следы вчерашней ночи. наливая николасу воды, он выпивает сам и прихватывает из холодильника пару банок пива. по пути находит на полу свои штаны и спешно натягивает их, прихватывая футболку, которую вчера давал николасу. когда он возвращается, николас как-то потеряно глядит в окно на серое утро и, кажется, даже не видит его. маки в дверях застывает, не в силах отвести глаз. николас сидит на кровати, прижавшись спиной к стене, и одеяло сползло до пояса, открыв вид на следы их ночи на его теле. маки видит багровые бутоны засосов и следы собственных зубов на его шее, ключицах, плечах и груди. видит синяки в форме своих же пальцев на его шее и думает, что на бёдрах у него, наверняка, такие же. чувствует вдруг, как саднят царапины на собственных плечах и спине, оставленные николасом. в груди у него что-то щемит, не позволяя смотреть дальше, и он медленно проходит, опускаясь на край кровати, и тянет николасу стакан и футболку, наблюдая, как тот быстро её натягивает, скрывая половину напоминаний о вчерашнем. бросает взгляд на настенные часы — восемь утра. николас отпивает воды, не глядя на него, и прочищает горло, прежде чем тихо спросить: — вчера... мы, кажется, перебрали, да? — звучит это до того нелепо, неловко и смешно, что маки снова невольно усмехается, чувствуя, как щемящее чувство в груди растёт. — возможно, — выдавливает он с трудом, открывая банку пива, и делает несколько крупных глотков. — но я бы сделал всё то же самое, даже если бы был трезвым, — он не успевает подумать, прежде чем говорит это, различает собственный голос лишь в моменте. и видит, как глаза николаса на долю секунды распахиваются, словно от неожиданности. ван медленно поворачивается, опуская стакан на пол, и они сталкиваются взглядами. маки осознаёт, что сказал, но ему больше даже не страшно — терять всё равно уже нечего. и он снова позволяет себе поддаться глупым чувствам, наплевав на здравый смысл. отставляет пиво подальше и тянется к николасу, хватается за руку и дёргает на себя, заключая в объятия. и вздрагивает от неожиданности, когда родные до боли руки обнимают в ответ. он отстраняется, и николас, прикрывая глаза, оставляет смазанный поцелуй на его губах, тут же снова обнимая и пряча лицо в его шее. и маки выдыхает с облегчением. перетягивает его на свои бёдра, прижимая крепче, и отодвигается, чтобы оставить сотни поцелуев на каждом участке его лица. николас в ответ смеётся, обвивая руками его шею, и жалуется шутливо, что с кровати сегодня точно не встанет, так что с маки завтрак в постель, сигареты и пара банок пива. и маки тоже смеётся искренне, обнимая его крепче. и только когда они успокаиваются, начиная медленно свыкаться с осознанием нового уровня их отношений, николас произносит хрипло: — ты, оказывается, гораздо решительнее, чем я. маки на секунду замирает, смотрит в его глаза и всё ещё поверить не может, что всё вышло так, как вышло. а николас вдруг усмехается и глаза отводит, и маки видит, как уши его начинают розоветь. он моргает медленно, не веря своим глазам, — николас что, краснеет? николас, который порой вытворяет самые безумные вещи, который с гораздо большей лёгкостью находит себе партнёров на одну ночь? неужели тот николас, который вчера готов был кончить, как только маки сжал пальцы на его шее, теперь сидит на его бёдрах в его же растянутой футболке, краснея, словно впервые влюбившийся школьник? — ты чего? — посмеивается маки мягко, не удерживаясь, и касается пальцами горячего уха. — ничего, — ворчит николас, отворачиваясь. — просто вспоминаю, как ты смотрел на ту девчонку из параллели, с которой встречался, когда мы только познакомились... никогда бы не подумал, что ты на меня смотреть так же будешь. — вообще-то я на тебя так смотрю с того самого момента, когда она меня бросила, — смеётся маки в ответ, ухватываясь за его подбородок пальцами. заставляет посмотреть на себя и целует припухшие разбитые губы, чувствуя, как николас улыбается в поцелуй. — я всё ещё жду свой завтрак в постель. и пиво с сигаретой, — ворчит шутливо, выворачиваясь из объятий и снова плюхаясь на кровать. — вообще-то нам бы в душ сходить, — тянет маки хитро, подключая, наконец, телефон к зарядке, но банку пива николасу всё-таки протягивает. — с тобой я туда точно не пойду... сейчас. должны же твои соседи хотя бы с утра выспаться, — смеётся николас, потягиваясь. — а ночью значит пойдёшь? — вызывающе бросает маки, снова отпивая пиво. николас не отвечает, показательно отворачиваясь, и маки усмехается, включая телефон. игнорирует всплывающие уведомления о нескольких пропущенных от ыйджу и кучу сообщений от друга, с которым договаривался встретиться с утра. сегодня он точно никуда не пойдёт. маки заказывает на завтрак то, что любит николас, даже если сам это не ест, зная, что тот за ним наблюдает с совершенно довольным видом. валится рядом на кровать, и николас тут же отставляет пиво на пол, пристраиваясь у него под боком. маки тянется за пультом и включает какой-то глупый, бессмысленный фильм, который смотреть они, конечно, не будут, а вместо этого проговорят до самых титров обо всём на свете. и теперь, наконец, они оба чувствуют себя хорошо. даже если поначалу было страшно, теперь они понимают, что это — единственно правильный выбор. может, это и глупо. может, у них и не получится выстроить здоровые, сказочно счастливые отношения. может, они так и продолжат ругаться каждый день, иногда устраивая драки. продолжат напиваться до беспамятства и будить соседей по ночам громкой музыкой и тусовками с кучей едва ли знакомых людей. вероятно, теперь не только музыкой. но вместе с тем они продолжат безоговорочно возвращаться друг к другу. станут любить друг друга ещё сильнее и больше не будут это скрывать ни друг от друга, ни от кого-либо ещё. не прекратят обсуждать всё на свете, забирать друг друга с сомнительных тусовок и залечивать друг другу раны. по крайней мере, они продолжат оставаться вместе, и они оба это знают. и плевать, что такая зависимость от человека считается неправильной. плевать, что бесконечные споры для кого-то плохие. ведь если им так хорошо, то разве это имеет значение? маки не хочет учиться слушать и слышать, чтобы выстроить «здоровую» любовь, и знает, чувствует, что николас не хочет этого тоже. маки знает, что ни за что не включит сопливый романтический фильм и не притащит бутылку вина, и ещё лучше знает, что николас на такое предложение покрутил бы пальцем у виска, на всю громкость врубая нелепый триллер или глупую комедию, и вручил бы ему банку дешёвого пива. они оба это понимают и не хотят ничего менять, пусть даже и будут считаться в чьих-то глазах неправильными. потому что они знают — правда в том, что такая любовь живее и искреннее, чем всё остальное в этом мире. и они привычно смеются над шутками друг друга, то и дело ударяя в плечо. заливают пивом постель, и без того не самую чистую, и курят прямо в комнате, выпуская клубы едкого дыма в серый потолок. ворчат на глупых героев на экране, хотя и совсем не смотрят за сюжетом, и ругают опаздывающего курьера, отслеживая его по карте. наслаждаются запахом дождя из открытого настеж окна и спорят, когда лучше наконец-то убраться в квартире. и при любой удобной возможности они обнимают друг друга. прижимаются губами, путают пальцы в волосах, касаются кожи то резко и грубо, то мягко и невесомо. дурачатся, валяясь по кровати, заламывая друг другу руки, снова и снова сливаясь в ленивых поцелуях. и знают, что это — их единственный верный выбор.