Божественная душесть.

Был тёмный вечер. В храме царила глубокая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра за высокими витражными окнами. Лишь жёлтые свечи, расставленные вдоль стен, давали тусклый тёплый свет, да одинокая лампочка возле выхода едва мерцала, словно угасающая звезда. Королёр, ночной дежурный храма, медленно шёл по длинному коридору. В руках он нёс железное ведро с холодной чистой водой — металл приятно холодил ладони сквозь грубую ткань перчаток. Тряпка то плавно плыла по поверхности воды, то прилипала к внутренней стенке ведра. С каждым шагом слышалось приглушённое эхо его ботинок по каменному полу — мерный звук, напоминающий удары сердца самого храма. Кейн, настоятель храма, поручил ему протереть статую в главном холле — ту самую, что возвышалась в центре зала, сложив руки в жесте молчаливой мольбы. Статуя была покрыта слоем пыли — видимо, давно никто не заботился о её чистоте. «Брр, как противно…» — поморщился Королёр, но тут же перекрестился, укоряя себя за эту мысль. Он был очень чистоплотным человеком, а чистота в храме считал священным долгом. Дойдя до разукрашенной деревянной двери с резными узорами в виде виноградных лоз и ангелов, он взялся за массивную бронзовую ручку и осторожно открыл её. Дверь скрипнула едва слышно — будто вздохнула древним деревом. Королёр выглянул, проверяя, нет ли кого поблизости. Ни души. Лишь тени от свечей танцевали на стенах, создавая иллюзию движения. Королёр с облегчением выдохнул и направился к статуе. Он любил тишину и спокойствие храма, но ещё больше — природу за его стенами. Особенно бабочек. Такие прекрасные создания, словно маленькие ангелы, посланные Богом… Их любила и его жена… Жаль, что её уже нет рядом. Королёр тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и, дойдя до статуи, аккуратно поставил ведро. Оно глухо звякнуло, несколько капель пролилось на полированный мраморный пол, оставив тёмные пятна. Статуя была величественной — высотой почти в три человеческих роста. Изображала она древнего святого, покровителя путников. Камень потемнел от времени, а пыль скрывала тонкие детали резьбы — складки одеяния, выражение лица, мудрый взгляд. «И как только Кейн сам промывал эту громадину?» — подумал Королёр. Настоятель всегда брал уборку главного холла на себя, хотя это было странно: при своём небольшом росте он едва доставал до середины статуи. Джекс, помощник настоятеля, не раз предлагал помощь: «Кейн, позволь мне! Я ведь даже выше тебя!» Но тот неизменно отказывался с мягкой улыбкой: «Благодарю, брат Джекс. Я справлюсь сам. Это моё служение». Королёр обошёл статую и достал маленькую трёхступенчатую лестницу, которую заранее приготовил. Поставил её возле лица изваяния — теперь он мог дотянуться до верхних частей. Прежде чем подняться, он взял тряпку, тщательно намочил её в ведре и отжал.

***

Тем временем Кейн находился в своих покоях. Он был в своём обычном облачении — длинная ряса тёмно‑синего цвета с серебряной вышивкой по краям, символизирующей звёзды ночного неба. В отличие от других служителей храма, его наряд не менялся годами — словно застывшее время. Кейн не испытывал угрызений совести из‑за того, что порой манипулировал людьми, игравшими чувствами симпатии или нежности. Ему было даже немного противно осознавать, что его любили не только женщины, но и мужчины. В их стране это не запрещалось, но Кейн предпочитал держать дистанцию. Он знал, что Зубл и Гэнгл испытывают нечто большее, чем просто "дружба", но делал вид, что не замечает этого. «Какое это имеет значение? — думал он с усмешкой. — Это их чувства, а не мои». Его улыбка мгновенно исчезла, когда он услышал тихое посвистывание откуда‑то издалека. Прислушавшись, он заметил на полу следы маленьких капель воды, ведущих в сторону главного холла. «Кто же так неуклюже пролил воду?» — нахмурился Кейн, но тут же вспомнил: он же сам поручил Королёру помыть статую. Слегка раздражённый собственной забывчивостью, он вышел из покоев и направился по коридору. Открыв дверь в главный холл, он увидел Королёра, старательно протирающего поверхность статуи. Тот насвистывал какую‑то незамысловатую мелодию, полностью погрузившись в работу. Кейн на мгновение замер. Статуя, которую он всегда мыл сам, хранила тайну — древнюю реликвию, спрятанную в её основании. Но он уже смирился с тем, что люди слишком тупые и слепые , чтобы замечать подобные вещи. Поэтому и поручил эту работу Королёру — человеку надёжному и добросовестному. Решив проверить, как идёт дело, Кейн бесшумно поднялся на второй этаж и сел на перила, сливаясь с тенью. Он умел оставаться незаметным, когда того желал. Наблюдая за Королёром, он неожиданно для себя испытал странное чувство — не интерес, не симпатию, а что‑то похожее на доверие. Это удивило его: Кейн не кому не доверял, даже в стенах храма, где все называли друг друга «братьями» «сёстрами». Он перевёл взгляд на потолок — золотой, с витиеватыми узорами и фресками, изображающими сцены из священных писаний. Королёр работал медленно, но аккуратно. Иногда его свист сбивался с ритма, но он тут же подхватывал мелодию снова. Когда Королёр закончил, он спустился с лестницы и положил тряпку в ведро. — Ха… А я думал, мы тут до двух часов просидим, — тихо пробормотал он себе под нос. Кейн бесшумно встал с перил. Его шаги, обутые в мягкие кожаные ботинки, почти не издавали звука, но Королёр всё равно замер, почувствовав чьё‑то присутствие. Он повернул голову в сторону источника звука. — К… Кейн? Ч‑что вы тут делаете? — удивлённо произнёс он. — Здравствуй, Дмитрий, — мягко ответил Кейн, спускаясь по лестнице. Его голос звучал так сладко, как только можно, а улыбка была нежной, будто он обращался к самому близкому человеку. — Я пришёл лишь проверить окрестности. Вы же сами понимаете — кто может ходить ночью по храму без причины? Королёр слегка расслабился, но всё ещё выглядел настороженно. Кейн подошёл ближе, остановился рядом со статуей и провёл рукой по её поверхности — там, где только что работал Королёр. — Вы хорошо потрудились, брат Дмитрий, — сказал он. — Чистота — это тоже форма служения Богу. Королёр улыбнулся — впервые за вечер: — Благодарю, настоятель. Я старался. Кейн кивнул, и на мгновение между ними повисло мирное молчание — такое редкое в этом огромном храме.