На закате дня

      Он так устал от казённого больничного света, режущего измученные глаза даже сквозь закрытые веки безжалостной яркостью. Так же, как устал и от света, что неуверенно лился через щель между шторами в одинокой спальне его дома до этого: тусклые лучи, обозначающие неизбежное начало очередного бессмысленного дня.       Этот, новый свет, по счастью, другой: тёплый и безмятежный, как вечереющее небо над парком, где он и Джим когда-то прогуливались, прислушиваясь к тому, как незримые птицы щебечут, устраиваясь в гнёздах на ночь.       — Лорд Эплби, полагаю? Забавно увидеть тебя таким юным! — обращается к нему хорошо знакомый голос. (Звучащий гораздо моложе того, что хрипел и дребезжал в трубке, когда они в последний раз разговаривали по телефону целую вечность — всего-то полгода — назад).       Хамфри поворачивает голову, боясь поверить. Вздыхает — и замечает вдруг, как легко ему дышится. На грудную клетку не давит больше, словно каменной плитой, сердце перестало болеть так, будто в него втыкают тупой нож.       — Джим! — восклицает он. Тоже другим, вернувшим былую мелодичность, голосом.       У его Джима снова ясные, голубые, как летнее небо, глаза. Вновь искрятся нежным лукавством при взгляде на него, как когда-то (когда они ещё были вместе — и счастливы). Но испортил-то всё в итоге сам Хамфри, не так ли? Устроил безобразную сцену, кошмарный скандал…       — Ты всё-таки здесь. Я боялся, ты так и не пожелаешь увидеться со мной. Тебе ведь всегда нужно было во что бы то ни стало меня переупрямить, Хамфри, — мягко журит его Джим, но чувствуется, что совсем не взаправду.       Джим Хэкер выглядит даже моложе, чем при их первой встрече в семьдесят девятом. Сорок?.. Тридцать пять? Волосы чуть растрёпаны ветром, виски ещё не начали седеть, обаятельная улыбка идеально сияет: нет в ней ни прежней усталости, ни былой горечи. Невыносимо прекрасный образ мерцает, от слёз или оттого, что Хамфри, агонизирующему на больничной койке где-то очень-очень далеко отсюда, сложно припомнить любимого вот таким: молодым и здоровым…       — Я решил, господин министр, что вряд ли кто-нибудь будет возражать, если я напоследок некоторым образом слегка пересмотрю часть своих взглядов на теологию.       Хэкер смеётся — и не закашливается до страшных хрипов в груди, поразительно. Здесь ни одному из них не требуется кислородная маска. (А, кстати, где это — «здесь»?) Так странно.       — Ты неисправим, — с озорной улыбкой передразнивает его Джим: — «Господин министр»! Даже тут…       — Позволено ли будет вашему покорному слуге спросить: где мы сейчас находимся?       — Понятия не имею, — Хэкер беззаботно пожимает плечами, будто у него спросили какую-то неважную ерунду. — Похоже на розовый сад. Вроде твоего, в Хейзелмире. Только здесь ни одного неидеального лепестка или увядшего цветка. И глаза не слезятся от аллергии на пыльцу.       Что ж, удивительно, но допустим. Хамфри с интересом осматривается. Возможно ли, что вопреки предостережению министра («Мне очень жаль, но если вы и правда так считаете, то когда-нибудь угодите прямиком в Ад!»), в запале сделанному во время одного из их жарких споров, ему всё же разрешено ступить в Рай?..       Розы выглядят знакомо: он заказывал такие же по каталогу много лет назад, выбирал сорта, выписывал латинские названия в блокнот… Взгляд его натыкается на керамического и довольно-таки безвкусно раскрашенного садового гнома, да ещё и со сколом на носу (Типично!), что несколько умаляет его восторг.       Он должен поверить, что это Рай? Неужели нельзя было вообразить нечто более изысканное и возвышенное! — сердится он на своё воображение, что старается на пределе сил: умирающий мозг сжигает синапсы в попытке подарить себе напоследок немного иллюзорного утешения…       Ну, справедливости ради фантазия никогда не была его коньком. Обладай он достаточно богатым воображением, разве, взрослея, потерял бы он веру столь легко? Но, очевидно, ему судьбой было предрешено уродиться самым упрямым бараном из всех в стаде агнцев божьих. И сквозь игольное ушко его, упирающегося изо всех сил, протащить можно, лишь перейдя от увещеваний и проповедей к решительным действиям: стреножив да уложив на плечи пастыря. М-да. Измученный болью, помешавшийся от горя, высокомерный ядовитый старик…       — Я соскучился по тебе, Хамфри, — наконец произносит главное Джим. Не стал ждать, перейдёт ли первым к тому, что их тяготит и сковывает, его упрямец-возлюбленный. Ну, Хамфри себе и тут не изменил: первым он только ссорился, а мириться первым ему его чёртова проклятая гордость никогда не позволяла!       — Я тоже, так ужасно скучал!.. — слова вырываются прежде, чем Хамфри успевает их обдумать и переформулировать в менее сентиментальный регистр. Но разве здесь требуется чего-то опасаться, включая желаний своего неразумного несговорчивого сердца? Неужели и здесь его неудобная щемящая нежность к Джиму — непростительный грех? Тогда уж лучше в Ад, но вместе…       — Я знаю, — Хэкер делает шаг к нему, указывает взглядом: — Ты носишь оба кольца.       Хамфри Эплби едва не прячет руки за спину, будто уличённый в чём-то неприглядном. На его левой кисти, на безымянном пальце, два кольца из белого золота; одно ему слегка не по размеру. Этого не видно, но у колец на внутренней стороне гравировка: на одном инициалы Д.Х., на втором, которое ему передала дочь Джима Хэкера после кремации тела её отца — Х.Э.       Хамфри нервно поворачивает чуть великоватое ему кольцо на пальце. Рассказывает, запинаясь от нахлынувших воспоминаний, и — от сильнейшего волнения — даже не удивляясь, что руки его здоровы, не обезображены артритом. Дрожат сейчас, но лишь потому, что он безумно переживает.       — Твоему кольцу было бы слишком одиноко лежать в коробке, вот я и подумал… Мне разрешили его оставить, передали сразу после… после похорон. Твоя дочь, так великодушно…       Джим Хэкер ласково кивает его сбивчивым словам:       — Да, я оставлял такое распоряжение. Хотел, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память обо мне. О нас.       — Можно?.. — робко спрашивает Хамфри, внутренне готовый к отказу. Джим сразу понимает, чего он хочет, и протягивает руку. Позволяет Хамфри благоговейно надеть кольцо со своими инициалами ему на палец. Как когда-то, когда они обменялись прекрасными клятвами, наивно веря, что несовершенный мир позволит их любви длиться не омрачённой долго-долго, пока смерть не разлучит их.       — Ты можешь остаться со мной?.. Навсегда… — на всякий случай уточняет Хамфри. (Он малодушно согласен отбросить любые принципы и убеждения, что прежде горделиво защищал, он пообещает что угодно и кому угодно, а если нужно — поклянётся на Библии, лишь бы у него не отняли Джима, опять, в качестве морального урока или наказания.)       — Если ты этого действительно хочешь. Можем даже спеть Abide with me, — подмигивает ему тот. — Припоминаю, ты однажды назвал моё обещание любить тебя вечно весьма нереалистичным.       — Я был дураком, боялся выглядеть сентиментальным и глупым, — скрепя сердце признаёт Хамфри. — И пожалел о многом из сказанного тебе в момент идиотских ненужных ссор миллион раз за последние полгода, когда ты… — он беспомощно умолкает.       — Бедный мой, — сочувственно улыбается ему Хэкер. Берёт за руку: — Ну что, идём?       Хамфри смотрит в его глаза, как всегда зачарован их синевой. Он бы обнял Джима, крепко-крепко, но боится, что это разрушит прекрасную грёзу.       — Хорошо… — Всё же спрашивает, не удержавшись, бессмысленное: — Но куда?       (И, на минуточку, откуда?..)       Хамфри пытается найти в глубине души характерные для него чувства вины и тревоги, опасения и подозрения. Обычные спутники всех его мыслей. Безрезультатно, что удивительно. Он, как наивный ребёнок, теперь готов верить во что угодно — пока ощущает (или воображает, что ощущает) тепло руки Джима в своей ладони.       — Без понятия, там увидим, — Хэкер смеётся, показывая очаровательно неровный резец, совсем его улыбку, по экспертному мнению Хамфри, не портящий. — Разве так не интереснее?       Они делают несколько шагов по дорожке, ведущей куда-то вглубь сада. Там за роскошными розами, свет, кажется, сияет и переливается ярче — как в беззаботный воскресный летний полдень в детстве.       Хамфри крепче сжимает руку Джима, на ходу торопливо подносит к губам: боится опять упустить прощальный поцелуй, опоздать навсегда, без тени надежды на второй шанс.       Джим абсолютно прав: без разницы. Главное, что он рядом. О да, Ад Хамфри уже хорошенько узнал: жил в нём те мучительные полгода после того, как… Уход из жизни Джима его сломил, он-то полагал, у него ещё есть время, чтобы извиниться… Но нет, поздно, увы, слишком долго упивался своей обидой… Как же он чудовищно вёл себя!..       Голова идёт кругом, мысли совсем путаются: кажется, он вот-вот лишится сознания. Джим приобнимает его за плечо, идти становится много легче, хотя из-за солнечных бликов, играющих в листве — да дело определённо в них — он почти перестал что-либо видеть, кроме разве что размытых неясных очертаний.       Сколько он ещё способен заниматься самообманом? На сколько у него осталось ещё сил?.. (Впрочем, время здесь, как он догадывается, явно течёт иначе.)       А с другой стороны, будь подобная встреча влюблённых в посмертии действительно возможна, разве его Джим, замечательный, великодушный и добрый — противоположность ему, суетному и мелочному гордецу — не простил бы его в ту же секунду, как увидел?.. Пусть милосердия и снисхождения Джима он и не заслуживает, конечно. (Наконец-то набрался смелости произнести мучившее его вслух!)       Но Джим, вместо того, чтобы согласиться с этим совершенно правдивым утверждением, притягивает его к себе, прижимается щекой к макушке:       — Мой милый Хамфри, ну что за глупости… хватит казнить себя. Я-то давным-давно, почти сразу, тебя простил, веришь?       Да, именно так его Джим и сказал бы… Если бы не погиб от жестокой болезни полгода назад… Если Рай у Хамфри получилось вообразить из рук вон плохо, то образ любимого человека, после ухода которого он так убивался, изводя себя и окружающих, ему удался вполне убедительно. Эплби спотыкается, он совсем выдохся. Джим бережно обнимает его за плечи, не даёт упасть, шепчет что-то, и цепляющийся за него Хамфри, устав бороться с собой, поднимает голову и позволяет, вероятно, ужаснейшую дерзость по местным меркам: приникает к его губам поцелуем…       Проходит несколько сладких мгновений. Вот теперь Хамфри, пожалуй, готов забыться последним — самым крепким — сном. Право же, он вполне удовлетворён увиденным: ничего страшного, если на этом всё. Он несколько утомился, но было любопытно. Но, знаете, вечность в его ситуации — это уже лишнее, слишком щедрое предложение для скромного государственного служащего, не стоит беспокоиться. Наверняка нимб будет жать, а крылья не подойдут к костюму. Кроме того, несомненно там окажется масса чистосердечно раскаявшихся в своих проступках исправившихся грешников, ставших лучшей версией себя… которых ему не очень-то хочется видеть, и в компании которых он точно умрёт от тоски.       Да уж, страшно представить, кого он увидит на торжественном обеде, где новичкам подают амброзию и нектар (хотя это вряд ли: в христианском раю и яства из меню Олимпа? С чего бы). Например, сэра Фрэнка! Гордон никогда ни у кого не просил прощения, особенно у своих коллег-мандаринов, но уж определённо успел втереться в доверие начальству и в небесном министерстве, растолкав более достойных кандидатов локтями.       Легко представить:

Интермедия на пасторальном облаке

      — Мой дорогой Хамфри, какой сюрприз! — (Гордон собственной персоной, елейнее, чем при жизни, хотя, казалось бы, куда ещё!) — Дивно смотришься в тоге.       — Фрэнк! И ты здесь? — (Что ж, похоже, сюда пускают кого попало, это вам не эксклюзивный клуб в духе «Атенеума», а полная демократия в стиле Хэкера.) — Вот уж, действительно, сюрприз так сюрприз!       — Приятный, надеюсь. Я уж опасался, у тебя не получится сюда перевестись. — (Ну-ну, как же…) — Но все наши в тебя верили! Я был в меньшинстве, этаким Фрэнком Неверующим от чиновничества.       — Перевестись?..       — Ну, из конторы пониже и, кхм, пожарче. Я-то тут по обмену, нашёл в архивных регуляциях старую лазейку, о которой мало кто знает. А о тебе, говорят, замолвил словечко твой министр? Трогательнейший пример лояльности! Ты, должно быть, ужасно рад, старина, что удалось его облапошить!       — Фрэнк… — (Начиная закипать: Гордон и святого выведет из себя!)       — А знаешь, кто ещё здесь? Ты не поверишь!.. Ох, не оборачивайся. Как говорится, лёгок на помине… Чёрт, идёт к нам, сейчас будет неловко, ха-ха-ха! Слышал, вы с ним вроде бы так и не общались, до самого конца? Я-то думал, ты хотя бы церемонию посетишь, чисто удостовериться, что он и правда того-с, — (и т. д. Гордон-то шастать по похоронам бывших коллег обожал…)        И так целую вечность, представьте. Бесконечность среди знакомых снобов вроде сэра Тома, пэра Дика, лорда Гарри и им подобных, якобы в последнюю минуту чистосердечно раскаявшихся — никакого самоуважения! — и возмутительно считающих по неистребимой самонадеянной глупости, что это Хамфри задолжал им свои извинения, а не наоборот! Ещё и сплетничать наверняка не бросили… «Конечно, ужасно радостно было увидеть старину Эплби здесь, хоть он и не совсем… нашего круга. Ну, вы понимаете. Я хочу сказать, однажды видел на одной фреске, что содомитов, предположительно, должны черти в аду пытать раскалёнными прутьями. Конечно, это слегка перебор, но допускать их сюда…»)       Ах, какая же всё это невероятная чушь, эти мифы, этот Эдем, как ни крути! Дело вкуса, но в античной идее теней на Асфоделевых лугах, как Хамфри кажется, и то больше смысла.       Так что лучше всего на этом и закончить, спасибо. Разве что, если это не доставит чрезмерных хлопот, он бы полюбовался напоследок закатом вместе с Джимом… Точнее, с мечтой-грёзой о нём?.. Хэкер ведь в жизнь после смерти не верил — теперь Хамфри это вспомнил. Они как-то обсуждали свои взгляды на этот счёт, странная пара из квакера-идеалиста и циника, давно ни во что по-настоящему не верящего (разве что в любовь Джима к нему).       Эплби, вновь старый и больной, как ему и положено (колени опять ноют, спина убивает, а вот и проклятая одышка вернулась), ковыляет рука об руку с таким же седовласым и немощным Хэкером к деревянной скамейке: их излюбленной, перенесённой сюда по велению чуда прямиком из Сент-Джеймсского парка — или туманного сна-воспоминания о нём, где они временами кормили уток. На спинке Джим ещё в середине восьмидесятых перочинным ножиком вырезал Д+Х в обрамлении сердечка, за что втайне безоглядно счастливый Хамфри пилил его половину того вечера: «Министр Короны и порча государственной собственности! Это просто крах цивилизации в моём понимании, подрыв устоев, начало конца!» — он всегда имел склонность (точнее сказать, ему это нравилось), в присутствии министра театрально сгущать краски…       А мир вокруг: убаюкивающий шорох листвы, и трели невидимых птиц (и далёкий размеренный шум аппарата ИВЛ), вместе со сладким ароматом цветов (райских? или же это началась смена той новенькой медсестры, нарушающей правила насчёт сильных духов в хосписе Св. Димфны…), двоится, размывается, словно от озёр слёз, стоящих в глазах. Мерцая, плывёт и тонет в упоительном золотисто-розовом ласковом свете захватывающе прекрасного, как по заказу, заката. (Ну-с, заря, закаты, облака и радуга небесному министерству удаются исключительно хорошо, тут к ним ни у кого вопросов нет. Вот некоторые другие вопросы в их юрисдикции, по мнению Эплби, оставляют желать лучшего.)       Розовый-золотистый становится розово-лавандовым, затем выцветает в пепельную розу. Небесная маджента, постепенно темнея через всевозможные чернильные оттенки акварельного индиго, сменяется сумерками, а потом и скрадывающей всё бархатной бездной удивительного — каким его никто не видел со времён большого взрыва — ночного неба.       Без подглядывающей луны и осуждающего сонма звёзд, в мгновение между последним ударом сердца и вечной тишиной, седая голова без страха клонится на плечо сердечного друга (под его едва слышное: «Спокойной ночи, Хампи. Самой спокойной ночи…»), Хамфри Эплби засыпает без снов и — наконец — без сожалений.        Невеликая и неяркая искра его жизни гаснет.       Да будет милосердная тьма.