Piece by Piece

Омега застывает перед зеркалом, прибитый собственным отражением. На нём одни боксёры, и этого достаточно, чтобы внутри снова сжалось от приступа отвращения. Покусанные губы кривятся в горькой усмешке. Тонкие пальцы медленно скользят по телу: по груди, где нечего трогать, по животу, провалившемуся внутрь, по рёбрам, выступающим так отчётливо, что их без усилий можно пересчитать. Дальше – лицо. Там ещё хуже. Глаза слишком большие, как у испуганного зверька, грязного кофейного оттенка. Вьющиеся от природы каштановые волосы создают на голове непонятное, спутанное гнездо. И эти дурацкие родинки, разбросанные хаотично по всему телу, ещё сильнее подчёркивают общее несовершенство. «Урод», – вспыхивает в голове резко и привычно. Хочется шарахнуть кулаком по стеклу, чтобы оно треснуло, пошло паутиной, исчезло вместе с этим жалким отражением. Или хотя бы отвернуться – просто не видеть этой болезненной, неправильной худобы. Иногда кажется, что ещё немного и кости не выдержат, прорвут кожу, вылезая наружу острыми, окровавленными краями. Многие омеги грезят идеальной фигурой: длинные стройные ноги, тонкая талия, плавные изгибы бёдер. Для них не составляет труда сбросить пару лишних килограммов, убрать ненужный жир. Чонгук же больше всего ненавидит проделки, мать её, природы. Лучше бы он родился бетой. У него нет ничего из этого. Ни жира, ни округлостей – кожа да кости. И всё равно он не чувствует себя счастливым. Скорее дефектным. Он вспоминает одногруппников из колледжа, которые выглядят взрослыми, на свои двадцать с лишним, в отличие от него: тощего и бледного, лет на шестнадцать. Пак Джихо – лучший друг Чонгука, стройный омега с тёплыми ореховыми глазами и очаровательной улыбкой, за которой прячутся милые ямочки на щеках. Джихо не худой до костей, он спортивный и подтянутый, но при этом выглядит естественно, а не как ходячий скелет. Тот же Ли Хван – староста второкурсников маркетингового направления, харизматичный омега с полными губами и притягательной фигурой. Возможно, по современным меркам он немного полноват, но всё равно чертовски привлекателен. Между ними и Чоном зияет пропасть. … В колледже Чонгук появляется спустя полчаса, как обычно, в джинсах и растянутом худи, висящем на нём мешком. Под таким легко спрятать нездоровую худобу. Жаль только, что синяки под глазами никуда не деть. И лицо тоже не скрыть – это блеклое, некрасивое лицо. – Ты снова не спал, – бросает Джихо. Очевидное утверждение. И, если честно, Чонгук иногда ненавидит его за эту дурацкую проницательность. – Тебе нужно высыпаться, кнопка. А то выглядишь паршиво. – Я всегда так выгляжу. Пак Джихо – омега, на которого оборачивается половина экономического потока. Чон Чонгук – серое пятно на фоне остальных омег, тот, на кого не смотрят вовсе. Он не привлекает противоположный пол. Вообще никак. Юноша может заявиться в колледж в самый пик течки, когда внутри всё горит и тело буквально сходит с ума от зудящего под кожей желания хоть с кем-нибудь переспать, но альфы проходят мимо, будто его не существует. Он даже блокаторы не принимает – а зачем? То ли с ним действительно что-то не так, то ли так и должно быть, но его природный феромон никто не улавливает, как будто его просто нет. Впрочем, может, его запах настолько паршивый, что ни один альфа не задерживает дыхание дольше секунды. Чонгук не знает. Он знает другое – он урод. Омега видит это каждое утро в зеркале. Смотрит долго и упрямо, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Хоть малейшую деталь, хоть намёк на привлекательность. Что угодно, чёрт возьми, что сделало бы его лучше. Но, увы, ничего не находит. Сегодня в колледже нездоровый ажиотаж – ещё бы, сам, мать его, Ким Тэхён, чёртов секс-символ, выпускник экономического факультета, капитан баскетбольной команды, выходит на финальный матч. Против них – сборная энергетического, их извечные соперники. – Это будет жёсткая схватка, – воодушевлённо говорит Джихо. – Мало того что выглядит как Аполлон, – Минхо ни слова, – показывает он жестом: мол, «рот на замок», – так ещё и играет как бог. С Кимом у технарей вообще нет шансов. Чонгук невольно цепляется взглядом за четверокурсника, как раз проходящего мимо, и на короткое мгновение их глаза пересекаются. Его дёргает, как от удара, и он тут же опускает голову. В груди неприятно колет: почти до слёз обидно, что такой высокий, идеально сложенный альфа, вообще его заметил – нескладного, жалкого омежку. Он с силой впивается зубами в губу, пока на языке не расползается металлический привкус. – Ты в порядке, кнопка? – спрашивает Джихо, а Чонгук болезненно кривит губы. Конечно, он не в порядке. Совсем нет. Но сказать об этом другу он не может – это пиздецки трудно… Да и вряд ли Пака на самом деле интересует, что у него внутри. Наверняка спрашивает из банальной вежливости. – Я уже пойду на пару, не хочу опаздывать, – говорит Чонгук, замечая, как к другу направляется его альфа, и невольно улыбается. Высокий, широкоплечий, добрый здоровяк Минхо, который всегда так незаслуженно мил с ним. Он не хочет мешать, не хочет быть третьим лишним, поэтому идёт в аудиторию, садится подальше и опускает голову на гладкую деревянную поверхность. Облегчения это не приносит. Возможно, потому, что терпкий, землистый запах Ким Тэхёна всё ещё кружит ему голову. Возможно, потому, что Чонгук отчётливо осознаёт: его тянет к этому альфе, тянет с непостижимой силой, зовущейся, мать её, природой… Он настолько ужасен, настолько отвратителен самому себе, что тихонько скулит и прячет лицо в ладонях. В обеденное время столовая наполнена шумом, разговорами и звоном подносов. Чонгук сидит за одним из отдалённых столов, погружённый в собственные мысли. – Привет, – звучит низкий голос над головой. На стол опирается бедром, господи боже правый, сам Ким Тэхён. – Можно я сяду здесь? Омега шумно давится йогуртом и что-то неразборчиво булькает. Альфа улыбается в ответ: – Я приму это за «да», – и садится рядом. Прямо на глазах у всего колледжа. Он оглядывает пространство, внимательно скользя по пустым и заполненным столам, будто оценивая, а затем говорит: – Давненько я сюда не заглядывал. Чонгук только глухо «угукает», всё ещё пребывая в состоянии шока. Тэхён хмыкает, склонившись к его уху, и тихо сообщает: – У тебя щека в йогурте испачкана. Вот здесь, – длинный палец медленно проводит по алеющей щеке, а потом, как ни в чём не бывало, облизывает его. Чон горько кривится, судорожно цепляясь пальцами за свой поднос, а внутри всё болезненно скручивается. Ему до ужаса хочется разрыдаться прямо здесь, в этом огромном зале, где главный секс-символ колледжа сидит так уверенно, будто выиграл джекпот и теперь наслаждается результатом. Омега же чувствует себя униженным до основания. Он ждёт, что сейчас раздастся смех, что все, кто здесь, встанут и начнут издеваться над ним, глупым, доверчивым омежкой, который наивно полагал, что кто-то может подойти без насмешки. – Не издевайся надо мной, – на грани слышимости шепчет он. И в следующую секунду срывается с места. Бежит, не разбирая дороги, не видя, куда мчится. Сердце бешено колотится, готовое выпрыгнуть из груди. Силы оставляют его у кафедры политологии, и он прижимается к стене, горько, отчаянно всхлипывая. Как хорошо, что здесь никого, как хорошо, что никто не увидит, как из огромных жалких глаз текут слёзы, как маленький рот кривится в беззвучном крике. Как хорошо… Чонгук рыдает, будто это может что-то изменить, испытывая боль и полную беспомощность. Омега не влюблён, нет, но готов отдать всё, чтобы только не чувствовать эту паршивую смесь стыда и унижения из-за альфы, который просто решил подшутить. След от пальца Кима на щеке горит огнём. Он одёргивает себя: «Не думай, не думай, не думай об этом, пожалуйста…» Воздуха в лёгких не хватает, в груди пылает пожар, а в горле застревает болезненный, липкий ком, который хочется выблевать. Он зажимает рот ладонью и мотает головой. За стеной отчетливо слышен строгий голос профессора, распекающий нерадивого студента за невыученную новостную сводку. Чонгуку нельзя плакать – он уже и так опозорился. Сил едва хватает, чтобы подняться. Он прислоняется к стене, урчание в животе напоминает о том, что он толком не успел поесть. Мысль, которая приходит ему в голову, ужасает сильнее любого фильма ужасов. Омега лихорадочно мотает головой, повторяя: «Нет, нет, только не это…» Он что, в самом деле, забыл сумку в столовой? Сумку ему приносит Пак. В глазах друга немой вопрос, остающийся невысказанным. Чон молча берёт её: вроде бы он уже пришёл в себя, и теперь всё в порядке. Наверное. – Что стряслось, кнопка? – обеспокоено интересуется Джихо после пар, когда они вместе возвращаются домой. Чонгук без особого энтузиазма жуёт грушу – друг настоял, чтобы хоть что-то съел. Он пожимает плечами, не желая говорить. – Слушай, это действительно важно для меня, – продолжает омега. Чонгук морщится, как от удара: «Боже, Джихо, пожалуйста, не начинай…» – Я считаю тебя лучшим другом, и меня беспокоит, как ты обращаешься с самим собой. Чонгук жуёт грушу, стараясь смотреть куда угодно, только не на Джихо. – Всё нормально, – отвечает он резче, чем следовало бы, и это явно задевает Пака. Тот отшатывается, сжимая губы в тонкую линию: – Отлично, блять. Я хочу тебе помочь, но тебе это, видимо, не усралось. Продолжай жалеть себя дальше, Чон! Чонгук хочет сказать, что себя он не жалеет, а ненавидит. Но молчит. Только смотрит, как друг удаляется, и чувствует, как в груди что-то трещит. Больно и громко. От этого можно сойти с ума. Он сжимает зубы до боли и, стискивая руки в кулаки, идёт домой. Всё правильно. Он это заслужил. Он действительно дерьмовый товарищ, раз не может поделиться с Джихо сокровенным. Но как объяснить, что собственная внешность вызывает лишь желание умереть? … Ким Тэхён – местная знаменитость. Профессиональный игрок в баскетбол, главный объект обожания всех омег колледжа, если не всей округи… у альфы нет отбоя от фанатов. Чонгук, конечно, даже мысли не допускает, что сможет попасть в их ряды, будто у него, жалкого уродца, есть хоть малейший шанс на взаимность. И всё же он оказывается на первой тренировке четвертого курса, забирается на верхние ряды и, щурясь из-за своей близорукости, пытается разглядеть, что происходит на паркете. Тэхён играет божественно. Он легко обходит защитника, делает стремительный рывок к кольцу, ловко меняет направление и принимает пас, не давая противнику ни малейшего шанса вмешаться. За доли секунды он устремляется к корзине, перепрыгивая через блок, и бросает мяч с такой точностью, что кажется, будто сама гравитация подчинена его телу. Пальцы защитника проходят всего в миллиметре от мяча, но Ким взмывает вверх для коронного данка, оставляя за собой победу и затаённые, восхищённые перешёптывания. Чонгук всегда испытывал нездоровое влечение к баскетболу, что, в общем-то, странно, для слабого пола, но он ведь «неправильный» омега, поэтому сидит на трибуне, едва не забывая дышать, и таращится на четверокурсника во все глаза. Альфа – чёртов Аполлон, не иначе, ведь невозможно быть настолько крутым и соблазнительным одновременно. Тренировки по баскетболу обычно не собирали аншлаги, но сегодня все места для зрителей заняты омегами. Они громко переговариваются, смеются, подмигивают Тэхёну. Чонгук неловко ёрзает, зажатый между первокурсниками, и сглатывает, когда в голову, чисто случайно, забредает абсурдная мысль: «А вдруг он заметил меня?» Но тут один из студентов отрезвляюще бьёт его локтем в бок и бормочет: – Свали, замухреныш. Юноша сжимает зубы, чтобы не застонать, ощущая, как резкая боль разлетается по рёбрам. Он давится воздухом, когда Ким внезапно срывается с места и направляется к трибунам. Четверокурсник ловко лавирует между фанатами и вдруг оказывается совсем рядом с омегой, чтобы сжать его запястье, вынуждая подняться. Чонгук замирает, не в силах осознать происходящее; сердце бешено стучит, а щеки пылают, в этот момент он наверняка выглядит особенно убого. – Поможешь нам? – спрашивает Тэхён, и второкурсник непонимающе кивает, осознавая, что придётся спуститься вниз вместе с альфой. От этой мысли во рту пересыхает, а живот скручивает спазмом. Они двигаются вперёд. Омега дёргается каждый раз, когда кто-то задевает его плечом. Ким идёт уверенно, не спеша, сжимая его запястье, и Чонгуку хочется сказать, что ему больно, но это слишком унизительно, поэтому он молчит. Уже спустя несколько минут на тонкой коже запястья проявляется бледная россыпь синяков. – Чёрт, прости, – выдыхает альфа, останавливая взгляд на его руке. Чон инстинктивно отходит, пряча ладонь за спиной. – Пустяки, – тихо заверяет он. – Что от меня требуется? – В общем, слушай, – Тэхён задумчиво проводит рукой по подбородку, обрамлённому лёгкой щетиной, серьёзно глядя на юношу. – Помощник тренера, который следил за мячами, заболел. Займешь его место? Чонгук неуверенно кивает. Капитан показывает на корзину с мячами и на команду, отрабатывающую комбинации, улыбаясь. Омега не может поверить своим глазам, потому что совершенно точно невозможно, чтобы главный секс-символ колледжа улыбался именно ему. Взяв себя в руки, он всё же берётся за дело. Ловит мячи, когда те вылетают за пределы поля, и возвращает их команде. Иногда кто-то из игроков ворчит, когда мяч не попадает точно в руки, и юноша смущённо съёживается, ожидая упрёков. Но упреков не следует. Совсем скоро Тэхён подходит ближе, кладёт ладонь на плечо омеги, слабо сжимая. Тот готов провалиться сквозь землю от стыда. – Умница, – мягко хвалит его альфа. И склоняется к чужому уху так близко, что горячее дыхание щекочет чувствительную кожу: – Почему ты тогда убежал, маленький? Разве я тебя чем-то обидел? Чонгук вздрагивает, напряженно замирая, и до боли прикусывает губу. – Нет, – сдавленно и хрипло выдыхает он, изо всех сил сдерживая слёзы, чтобы не сорваться на глазах у толпы. – Нет, что Вы, простите, я не хотел… – быстро говорит, путается, тяжело дышит и остро ненавидит себя за это. – Эй, – мягко останавливает его Тэхён. – Тише. Всё нормально, слышишь? – Нормально… – эхом повторяет омега, не сразу понимая, что вообще говорит. Альфа усмехается, взъерошивая кудрявые волосы. От этого простого жеста по коже Чонгука пробегают стаи мурашек, и на мгновение, на одно чёртово мгновение, ему хочется забыть о своём уродстве, чтобы позволить себе хоть на секунду представить невозможное. – Тебе, наверное, уже пора? Омега кивает. Он не уверен, чего хочет больше – остаться или исчезнуть как можно быстрее. Но всё же уходит, медленно и неуклюже переставляя костлявые ноги. – Подожди. Чонгук, замирая, оборачивается. Ким усмехается: – Я даже не спросил. Как тебя зовут? Кажется, проходит целая вечность, прежде чем юноша разжимает пересохшие губы: – Чонгук. – Я запомню, – обещает альфа, подмигивая, и омега почти верит ему. … Следующая тренировка – их всего три, а потом решающий матч – оказывается гораздо серьёзнее и дольше. По мере того как за стенами спортивного зала вечереет, большая часть фанатов Ким Тэхёна начинает расходиться. В конце концов остаются несколько человек и среди них Чонгук. Он забрался на самый верхний ряд трибун, чувствуя невероятную неловкость и наблюдая, как капитан гоняет команду. Возможно, смущение усиливается воспоминанием о улыбке альфы, из-за которой он всё ещё краснеет. «На что ты надеешься, Чон? Что такой, как ты, может ему понравиться?» Сегодня Чонгук разбил зеркало. Просто не выдержал, слишком долго смотрел на себя. В итоге травмирована кисть и от него остро пахнет кровью. Вдобавок кружится голова: он сегодня ничего не ел, не успел, спешил с одной пары на другую, а потом – сюда, на чужую тренировку. Впрочем, кого он обманывает? Омега пришёл сюда ради одного: чтобы наблюдать за Тэхёном. Ему, жалкому уродцу, доступен только такой вариант. Он вздрагивает, как от удара, когда четверокурсник неожиданно оказывается рядом. Тренировка завершилась, а юноша погрузился в свои мысли и не заметил движения альфы. – Эй, – говорит тот, слегка касаясь его плеча. – Привет. – П… привет, х-хён, – выдыхает Чонгук, начиная заикаться. Он чувствует себя паршиво: слабак, неспособный провести день без еды, особенно в преддверии дурацкой течки. Он даже не уверен, что может подняться без посторонней помощи. «С чего ты взял, что ему не всё равно?» – Как дела? – будничным тоном спрашивает Тэхён, как будто совершенно естественно подсесть к малознакомому уродливому омеге и спросить, как у него идут дела. – В порядке, – на автомате отвечает Чонгук, пытаясь встать. Тело предательски дрожит, а перед глазами плывёт. Его тянет опереться на альфу, и тот моментально реагирует: – Это не выглядит как «в порядке». И это… – указывает он на чужую руку. – тоже. – Всё нормально, правда, – отвечает Чон, закрывая лицо ладонью, потому что, господи, он сейчас так жалок, это ужасно. – Просто забыл поесть, пустяки. А руку с утра… ушиб. – Пустяки? Тэхён смотрит на него. Омега хорошо знает этот взгляд, из серии: «Ты слишком худой, напоминаешь скелет». Он сжимает зубы, пошатывается, стараясь не дышать глубоко рядом с альфой – терпкий, землистый запах лишает возможности здраво мыслить. – Пойдём, – решительно произносит Ким, подтягивая его к себе. Чонгук следует за ним без вопросов. Ни когда садится в машину, ни когда они едут в неизвестном направлении, ни когда Тэхён паркуется у роскошного заведения с яркой вывеской. – Ресторан?! – восклицает он, не веря своим глазам. – Именно, – отвечает Тэхён с невозмутимым выражением. Он помогает юноше выйти из машины и, как настоящий джентльмен, сопровождающий свою миледи на бал, помогает омеге вылезти следом. Только Чон не привык обманываться на свой счёт. Это скорее простой акт заботы, попытка не дать бедной омежке упасть в голодном обмороке. – Я не могу… – мямлит он. — Я не могу пойти с тобой туда. – Почему нет? – хмурится альфа. Чонгук мнётся, не зная, что сказать, кусает губы, тяжело дыша… А потом беспомощно переступает с ноги на ногу и тихо-тихо говорит: – Там люди. – Конечно, люди, – усмехается Ким. Кажется, его забавляет эта ситуация. – А мы кто, по-твоему, Чонгук? – Не в этом дело, хён! – мотает головой омега, ощущая полную беззащитность. Тэхёну никогда не понять, что он чувствует, никогда – потому что он красив, божественно красив, в отличие от Чонгука, который, наверное, самый уродливый омега на памяти альфы. – Я не могу, они будут пялиться, а я… – Ты… что? – уточняет Ким, недовольно щурясь. Чонгук вздрагивает. Снова кусает губы, слизывая кровь с ран, и не замечает потемневших глаз альфы, вообще ничего не замечая. – Урод, – выдыхает он, жмурясь. – Урод? – переспрашивает Тэхён, не сдерживая рык, который заставляет омегу отшатнуться. Альфа протягивает руку, сжимает его локоть, подтягивает к себе и, внимательно глядя в широко распахнутые глаза, говорит: – В каком месте ты урод? Чон кривится, молча задирая худи. Пару мгновений и Ким видит худое, угловатое тело, впалую грудь, рёбра, которые можно пересчитать по пальцам. Омега смотрит на него растерянно и беспомощно, будто бы спрашивая, что он может на это сказать. Альфа же смотрит на него… сложно интерпретировать, как. – Ты худой, да, – говорит Тэхён, – но это не делает тебя некрасивым. – Я ужасен, – упрямо говорит омега. В конечном итоге они едят заказанную еду из ресторана прямо в машине. Чонгук ест понемногу и осторожно, боясь выглядеть ещё хуже. А Ким, кажется, больше наблюдает за ним, чем ест. Он довозит его до дома и говорит на прощание: – Ещё увидимся, Куки. Омега теряется от непривычного звучания своего имени, сглатывает горький ком отчаяния и неуверенно кивает. Дома, оказавшись в комнате, он падает на кровать, вжимается лицом в подушку, и тихо скулит. Слёзы приходят сами, возможно, из-за того, что ему слишком хочется поверить альфе. … Последняя тренировка, по закону подлости, выпадает накануне течки. Чон чувствует себя отвратительно: его бросает то в жар, то в холод, голова наливается свинцом и вдобавок кружится, рука всё ещё ноет, и к тому же не отпускает стыд – даже просто смотреть на Тэхёна становится мучительно, не говоря уже о разговоре с ним. Омеге кажется, что такими темпами состояние смущения, медленно перетекающее в новый виток ненависти к себе, рискует стать для него постоянным фоном. Сегодня он садится на первый ряд. От игрового паркета его отделяет какие-то жалкие полметра, всего полметра, чёрт. Альфа находится совсем близко, иногда бросает в его сторону взгляды, но не улыбается, лишь хмурится, и от этого Чонгуку становится ещё хуже, будто он снова делает что-то не так одним фактом своего присутствия. Внезапно на соседнее место опускается Джихо. – А ты всё там же, – усмехается он. – Привет, я… – на автомате начинает Чонгук, встаёт, чтобы поприветствовать друга, и тут же сбивается: – Прости меня. – Да давно простил, дурень. Они обнимаются, но Пак, конечно, даже не догадывается, что уже на следующий день у друга начнётся течка. Чонгук чувствует себя неправильным: сутулится, неловко поводя худыми плечами. Джихо тоже не верит, что с ним всё в порядке, и, кажется, Чон уже готов признаться, что правда не справляется. Но не успевает – в него летит мяч. Он слышит окрик Тэхёна, замечает движение, чувствует, как Джихо резко подаётся вперёд, пытаясь закрыть его от неудачного броска. Но доля секунды решает всё: мяч врезается в него, оставляя после себя яркую вспышку боли. На несколько мгновений он выпадает из реальности. Наверное, именно так и выглядит обморок. Когда омега приходит в себя, лицо четверокурсника оказывается в считанных сантиметрах от его. Чонгук вздрагивает, инстинктивно отшатывается, чудом удержав равновесие, впрочем, этому благоприятствует крепкая рука альфы на его пояснице. Он моргает растерянно, не сразу понимая, где находится. – Ты как, кнопка? – рядом мельтешит обеспокоенный Пак. Чонгук пытается выдавить улыбку и тихо выдавливает: – Всё в порядке. – Ага, как же, – резко бросает Тэхён, и в его голосе впервые звучит стальная нота. – В тебя прилетел баскетбольный мяч, запущенный альфой, и тебе очень повезёт, если это не сотрясение. Срочно нужно в больницу! Омега сжимается и упрямо мотает головой. От этого движения боль вспыхивает сильнее, но он игнорирует её. Только не в больницу – не туда, где на него снова будут смотреть с этой липкой жалостью, будто он смертельно болен. – Н-не надо. Если бы его действительно кто-то послушал. Капитан жестом отпускает команду, а затем, без лишних слов, протягивает руку. Юноша цепляется за неё дрожащими пальцами. В больнице слишком тихо и стерильно, до неприятного, выверенного порядка. Тэхён коротко объясняет врачу, что произошло, и тот смотрит на Чонгука так, как смотрят на что-то жалкое… с сочувствием. От этого взгляда становится только хуже, подтверждая всё, что омега о себе и так знает. Один удар мячом – и уже подозрение на сотрясение. Дерьмо. Тэхён всё время держится на расстоянии, заметно большем, чем обычно, сохраняя между ними дистанцию в полметра. Чонгуку от этого неуютно, будто он стал ещё хуже. – Что-то не так, хён? – спрашивает в машине, когда они уже подъезжают к дому. Ким долго смотрит на него, взвешивает слова, а потом всё-таки произносит низко и отрывисто: – Твой запах, он… я могу сорваться, Куки. И в этот момент у омеги внутри всё обрывается – так резко, что на секунду кажется, в глазах снова темнеет. Он возвращается домой на негнущихся ногах, падает на кровать и долго смотрит в одну точку, не в силах собрать воедино мысли. Хён чувствует его запах. Хёну нравится его запах. Хёну… Тэхён. … Эта течка, без преувеличений, оказывается самой тяжёлой из всех, что у Чонгука были. Тело горит, как в лихорадке, а дыхание рвётся на хрипы. Омега вжимается лицом в подушку, пытаясь заглушить болезненные стоны, царапает кожу ногтями, оставляя длинные борозды. Даже дядя замечает, что с племянником происходит что-то неладное. Когда на четвертый день его состояние наконец немного стабилизируется, он спускается на кухню в безразмерной рубашке за чаем, встречая там старшего, который шутливо спрашивает: – Ты встретил своего альфу, Гук-и? – В смысле? – юноша хмурится, непонимающе сжимая кружку с обжигающе горячим напитком обеими ладонями. Дядя добродушно усмехается: – Ты постоянно зовёшь какого-то… М-м, как его там… Тэвон? Тэ?.. – Тэхён, – машинально поправляет младший и в следующую секунду понимает, что именно ляпнул. Он замирает, едва не роняя кружку. Щёки вспыхивают, и он торопливо бурчит что-то невнятное, после чего сбегает в свою комнату под добродушный смех альфы. Тот даже не подозревает, насколько для племянника это сейчас болезненно – особенно с учётом того, что Тэхён вряд ли когда-либо заинтересуется им в этом самом смысле, даже если и уловил каким-то парадоксальным образом его природный феромон. В колледж Чонгук возвращается, выдавливая из себя слабую улыбку в ответ на расспросы Джихо о самочувствии. – Я не знаю, что между тобой и Кимом происходит, но выглядел он, честно говоря, паршиво все те дни, пока тебя не было. Мне Минхо сказал – они же с одного курса. У юноши сбивается дыхание. Сердце на секунду замирает, а затем начинает колотиться так часто, будто пытается пробить рёбра изнутри. Он хочет отмахнуться, сказать, что это чепуха, что между ними ничего нет, что, возможно, тот расстался с каким-нибудь омегой, но слова застревают в горле. Наверное, потому, что ему слишком хочется поверить в обратное. Решающий матч назначен через неделю. Всё это время Чонгук живёт как на иголках: отвечает невпопад на парах, постоянно отвлекается и думает только о Тэхёне. В какой-то момент это имя занимает отдельное, постоянное место в его голове, откуда его уже невозможно вытеснить. Он смотрит в учебное пособие по менеджменту и не видит ни одной строчки – перед глазами всё равно стоит капитан баскетбольной команды и его низкое, дурацкое: «Я могу сорваться». Омега нервно прикусывает пальцы, то ли чтобы не рассмеяться, то ли чтобы не разрыдаться. Внутри слишком много всего сразу: чувства давят, распирают грудь, не находя выхода. День матча наступает внезапно. Занятия отменяют – никто не хочет играть после пар, и матч назначают на 10:30. Утром Чонгук долго стоит перед шкафом, впервые не понимая, что надеть. Обычно он прячется в бесформенных худи, но сейчас рука почему-то тянется к простой тёмной футболке. В ней он выглядит ещё более тощим. Уязвимым. Он на секунду замирает, но потом решает, что хуже уже всё равно не будет. Натягивает любимые джинсы, кеды и выходит. Ряды забиты до отказа. На поиски места уходит вечность, и юноша впервые радуется своей худобе, благодаря ей удаётся втиснуться между двумя второкурсниками-омегами, которые явно не в восторге, но терпят. Тэхён играет как всегда божественно, будто всё пространство принадлежит ему одному. Настолько уверенно и точно, что Чонгук забывает обо всём: о собственном уродстве, о том, что обычно старается быть незаметным. Он кричит вместе с толпой, радуется каждому удачному броску, смеётся, когда соперники промахиваются. И впервые ему кажется, что он часть этого живого шума. Наверное, так и ощущается счастье. После финального свистка толпа взрывается. Победа остается на стороне гуманитариев. Чонгук, поддавшись общему движению, бежит со всеми поздравлять команду, в частности, капитана. Протиснуться маленькому, худому омежке сквозь плотную толпу непросто, но он всё-таки добирается. Тэхён замечает его почти сразу. На секунду в его взгляде мелькает удивление. Потом – улыбка. И он протягивает руку. Чонгук знает, что после этого слухи разлетятся мгновенно, а его «популярность» возрастет до невиданных высот. Но сегодня ему всё равно. Его холодные, чуть дрожащие пальцы, всё же находят широкую тёплую ладонь, хватаясь за нее уверенно. Они бегут в раздевалку, спотыкаясь и смеясь, как будто им обоим по шестнадцать. И омега впервые за долгое время не думает ни о своём теле, ни о том, что он «не такой». Только о том, что он здесь. Рядом с Тэхёном. И что он – счастлив. Альфа целует его прямо там, не давая опомниться, вжавшись в него всем телом и удерживая лицо в горячих ладонях. И Чонгук растворяется, теряется в ненасытных прикосновениях, в умопомрачительном запахе, в ощущении, что его вообще кто-то может желать. Пальцы Кима скользят по его спине осторожно, бережно, будто он и правда может сломаться от одного неаккуратного движения. И плевать, что это бред. Но это чувство эйфории рушится: – Я так хочу тебя, малыш, – хрипло произносит Тэхён. И внутри Чонгука всё обрывается. Воздух будто выкачивают из лёгких. Мимолётная радость сдувается, как проколотый шарик. Он сглатывает, голос звучит тише, чем он рассчитывал: – Если я позволю тебе это… ты исчезнешь? В глазах альфы мелькает что-то похожее на боль, но омега не позволяет себе за это зацепиться. Глупости. Наверное, тот действительно хочет просто переспать с ним. Даже если это нелепо, даже если вокруг полно кандидатов, куда более желанных, чем он. Глухое «да» звучит как приговор, который ставит точку. Чонгук опускает взгляд, пряча глаза, чтобы Тэхён не увидел слёз, готовых вот-вот сорваться. «На что ты надеялся, Чон? Глупенький омежка» – Хорошо, – говорит он. – Жди меня завтра. И уходит первым – быстрее, чем альфа успевает что-либо сказать. … Чонгук заходит в квартиру Кима осторожно и немного испуганно. Перед этим он целый час провёл в душе, до изнеможения растирая кожу, будто мог смыть с себя собственные сомнения. Выпил разрекламированные таблетки, обещающие избавить от стеснения и сделать первый раз… менее напряжным. Тэхён встречает его в гостиной. На нём только брюки, и омега заставляет себя не пялиться, задерживая взгляд на крышесносном теле, потому что разница между ними колоссальная. Ему становится не по себе от осознания собственной никчемности. В груди неприятно сжимается, и вместе с этим поднимается привычное чувство стыда. Альфа прижимает его к себе, немного скованно, будто и сам до конца не понимает, что именно между ними происходит. Их уговор слишком странный и неправильный: отдать себя в обмен на то, чтобы исчезнуть из жизни друг друга. Но руки у старшего всё равно горячие и уверенные. Он целует младшего мягко и неторопливо, и тот всхлипывает прямо в его губы и ловит себя на отчаянной мысли: пусть эта нежность будет настоящей. Господи, хоть немного, только не из жалости. Иначе Чонгук этого не выдержит. Ким берёт его за руку и ведёт в спальню, там роскошная, большая кровать, и омега замирает на мгновение, чувствуя, как жар поднимается к лицу. – Ты сам этого хотел, – хрипловато произносит альфа, словно проверяя, не отступит ли он сейчас. Чонгук мелко дрожит и сбивчиво дышит. Когда губы Тэхёна касаются его уха, мягко прихватывая и прикусывая мочку, и, чёрт возьми, он даже представить не мог, насколько чувствительны у него уши. Наверное, все дело в проклятых таблетках. И в том, что от густого запаха альфы его нехило так ведёт: подгибаются коленки, а внутри всё отзывается тянущим жаром, заставляя скулить и вжиматься в чужое тело. – Ты можешь уйти, – произносит старший, толкая младшего на кровать и нависая сверху. Он скользит губами вниз по изгибу тонкой шеи, и Чонгук тихонько хнычет, елозит задницей по простыням, кусая губы. – Пожалуйста… сделай уже это, хён, – выдыхает он хрипло. Альфа раздевает его неторопливо, словно нарочно растягивает прелюдию. Для омеги это мучительно: каждая лишняя секунда без одежды, без привычного укрытия превращается в испытание. Он чувствует себя обнажённым не только телом, но и душой, до последней уязвимой мысли. Юноша закрывает глаза. Смотреть невыносимо – ни на себя, ни на то, как на него смотрит старший. Но Тэхён не даёт ему спрятаться. Пальцы уверенно сжимают его подбородок, вынуждая поднять лицо. – Посмотри на меня. И Чонгук, повинуясь, смотрит ему в глаза. В этом взгляде нет ни насмешки, ни жалости, ничего из того, к чему он привык. И это сбивает с толку сильнее, чем что-либо другое. Альфа смотрит так, как, по мнению омеги, на него смотреть не должны. – Ты очень красивый, Куки, – говорит старший, внимательно глядя на него, и прежде чем младший успевает отвернуться или возразить, его долго и глубоко целуют, до рези в лёгких, до сходящего с ума органа в грудной мышце. Чонгук ему не верит. Ни единому слову. Ну, может, он и поверил на секунду, на короткое мгновение, потому что альфа, сукин сын, умеет быть убедительным. Он отворачивается, разрывая зрительный контакт, будто это может его защитить. Тэхён ничего не говорит, просто продолжает без спешки, но уверенно раздевать его. Потом оголяется сам. И в этой тишине, в этом затянувшемся мгновении становится неловко до предела. Омега ловит себя на том, что забывает дышать. А потом всё же смотрит. «Тэхён» – синоним слова «совершенство». Кажется, он произносит это вслух, потому что в ответ слышит низкий грудной смех. Альфа успокаивающе проводит ладонью по его щеке. – Не бойся, маленький, – говорит он мягко. В глубоком карем взгляде – неожиданное тепло, от которого омега на секунду теряется. Ему даже трудно поверить, что на него вообще можно так смотреть – внимательно и без тени снисхождения. – Будет немного больно, – спокойно продолжает старший. – Но я постараюсь свести неприятные ощущения к минимуму. Хорошо? Фраза звучит длиннее, чем всё, что Чонгук слышал от него раньше. Он кивает, не поднимая глаз, и прячет лицо в ладонях. Слишком много всего сразу: смущение, стыд, напряжение и странная, неуместная надежда. Он слышит, как Тэхён разрывает упаковку презерватива, как достает что-то из тумбы, наверняка лубрикант, потому что природной смазки омеги, у которого ещё ни разу не было секса, будет слишком мало для нормального проникновения, но младший настолько смущён, что, наверное, не отважится взглянуть. – Сначала будет больно, – предупреждает альфа. Чонгуку, по правде, плевать. Потому что это, чёрт побери, Ким Тэхён. Рядом с ним, кажется, можно выдержать гораздо больше, если не всё. Старший сжимает его бёдра и целует в подбородок, так нежно и чувственно, что омеге не верится, что подобное может произойти с ним. Он улыбается одними уголками губ, и тут же замирает, как напуганный олененок, ощутив влажное прикосновение к шее. Тэхён так осторожен и обходителен с ним, будто Чонгук действительно этого заслуживает. Первый толчок приносит только глухую, саднящую боль. Младший давится всхлипом и ёрзает по простыням, пытаясь уйти от неприятного ощущения, но альфа удерживает его на месте и целует, прижимая горячую ладонь к гладкой щеке. Минута, за которую Чонгук привыкает к чувству наполненности, кажется обоим вечностью. – М-гх, двигайся, – на грани слышимости шепчет он, сжимая ладонями широкие плечи. С закрытыми глазами всё кажется проще – ни стыда, ни страха, потому что не видишь, как на тебя смотрят, и не ловишь своё отражение в чужих глазах. Непередаваемый кайф – не зависеть от собственных же комплексов. Даже если всё закончится совсем скоро, а потом четверокурсник исчезнет, будто его и не было, и навсегда забудет о некрасивом, нескладном омежке, который подарил ему свой первый раз. Сначала Чонгук не чувствует ничего, кроме перманентной боли, застрявшей на границе сознания. Потом Тэхён меняет угол проникновения, и он захлёбывается стоном, давясь собственным жалобным скулежом. – Хёён… – тянет он, кусая губы и болезненно жмурясь, – сделай так ещё раз, пожалуйста. И Ким Тэхён – послушный альфа с мягкими губами и колючей щетиной, с сильными руками и горячими ладонями – повинуется, сжимает бёдра младшего до лёгкой боли, оставляя красные отметины, целует так, что у Чонгука сбивается дыхание, а сердце начинает биться неровно и сбивчиво. В голове туман, из груди вырываются рваные, неразборчивые всхлипы, заполняющие собой всю комнату. Для омеги, если честно, всё это слишком: слишком ново, слишком ярко, слишком живо, так, как не бывает с такими, как он. И он счастлив в этот момент, как никогда раньше, и он жмурится, отвечая на жаркие поцелуи, и послушно выгибается под прикосновениями чужих ладоней, стонет, скулит, мечется по простыням, тяжело дыша, обнимает старшего, неловко, но отчаянно и крепко, царапает его плечи, выгибает шею, пока Ким пятнает его кожу засосами, и Чонгук двигает бёдрами в слепой попытке подмахивать каждому толчку альфы. Тэхён двигается размашисто, порывисто, торопливо, будто боится не успеть, до громких, пошлых шлепков кожи о кожу, до солоноватого привкуса пота, который он слизывает с шеи и плеча омеги. Слишком. Слишком. Слишком. Чонгук захлёбывается громким стоном и бурно кончает, зажимая рот ладонью и впиваясь в собственную руку зубами. Мычит что-то неразборчивое, не сразу понимая, почему по щекам текут слёзы. Так много всего сразу – в груди, в голове, в сбившемся дыхании. Так сложно собрать расползающиеся по швам остатки самообладания… Ким доходит следом, с глухим рыком изливаясь в презерватив, и впивается зубами в его плечо. Это больно, но омега даже не морщится, потому что это Тэхён. Потом наступает тишина. Они лежат переплетённые, будто любое расстояние между ними способно разрушить то хрупкое, что только что возникло. Чонгук не открывает глаз. Ему страшно – спугнуть это состояние, разрушить одним неверным движением или мыслью. Слёзы уже высохли, оставив на коже неприятное ощущение стянутости, и он, не зная, куда деть руки, медленно проводит ладонью по спине альфы. – Знаешь… – начинает Тэхён, и омега вопросительно мычит, пока он скользит губами по его щекам, собирая последние следы слёз. – На самом деле я тебе соврал. – Что?.. – голос у младшего выходит хриплым. Он всё ещё не открывает глаз, внутри поднимается холодное ожидание. Он невольно напрягается, будто готовится к удару. Старший, кажется, улыбается – это слышно в его дыхании. – Я не собираюсь исчезать из твоей жизни, Куки. Омега не успевает осмыслить сказанное, потому что его мягко и неторопливо целуют, и Чонгук растворяется в ощущении тепла и спокойствия, и Чонгук довольно улыбается, отвечая на поцелуй, и Чонгук вжимается в альфу, уже не думая о собственном теле. – Но… почему? – выдыхает он позже, едва размыкая губы. – Потому что ты мой. И я заставлю тебя полюбить себя. А если не выйдет – буду любить за нас обоих, – просто отвечает Тэхён. Чонгуку хочется возразить. Сказать, что это невозможно. Что он – не тот, кого выбирают. Что в нём слишком много изъянов, чтобы кто-то мог захотеть остаться рядом. Но слова так и не приходят на ум. Он лишь прячет улыбку в чужом плече и медленно открывает глаза. Тэхён с тихим обожанием смотрит на него, бережно касается щеки, невесомо проводит ладонью по груди, животу, бедру. И, наверное, Чонгук не так уж и плох, раз альфа выглядит совершенно умиротворённым, сгребая его в охапку и трепетно целуя в шею. конец.