Я ненавижу прелюдии блять (я пианист)

      «Дети — цветы жизни», так говорила баба Галя, объясняя Богданочке, почему она должна родить минимум пятерых детей в своей жизни. Так же говорила и Варвара Евдокимовна, объясняя своей Леночке, почему она страдает алкоголизмом и хочет умереть. В итоге ни Богданочки, ни Леночки на более, чем одного ребенка не хватило, причин было много, но главной из них — обе с возрастом осознали, что матери врут, и не ясно с какой целью, то ли в моменте пытаясь таким образом сказать, что это они их цветы жизни, то ли чтобы обречь на те же страдания из мести. Так или иначе, «спасибо, мама» не получил никто.       Одной из самых страшных стадий материнства, пожалуй, является переходной возраст, те самые года, когда из маленькой девочки, дёргающей мамочку за рукав и просящей мороженого, вырастает та же самая девочка, только просящей не сладость, а денег на новую косметику, при том суммы непостижимые человеку, который прогуливал математику начиная с седьмого класса, а мальчишки из пиздящихся во дворе сухими ветками и приходящих домой обычно без одной руки недоразумений в хикикомори, изредка выходящих из своих комнат, бросающих раздражённый взгляд на любого, кто посмеет к ним обратиться, и запирающихся в своём бункере с новой пачкой чипсов или колы из холодильника. Но это всё цветочки по сравнению с половым созреванием. Страшно наблюдать, как кипишуют матери девочек, боясь, что вот-вот и их чадо принесёт с "безалкогольной" вечеринки не всего лишь засосы на ключицах и бёдрах, а округлый живот на месяце так пятом. У матерей мальчиков обычно легче: оплодотворил — ну, надейся, что у девочки не ты один был и ребёнок не твой. Родители мальчиков боятся немного других вещей, как показывает статистика, а именно, что сын окажется дочерью. Ну, по крайней мере именно такую аналогию проводят отцы, если узнают, что их дорогой Юрочка гей.       Но Леночке с Богданочкой в какой-то момент стало плевать и на это. Их сыновья даже не пытались скрыть свои отношения, Богданочка, может, ещё пыталась ругаться, но поняв, что не вызывает у своего создания даже намёка на страх в глазах, забила. Лена освоилась быстрее, утопив свою печаль в алкоголе, чтобы случайно не проговориться отцу — его она боялась больше, чем сам сын гей. У второго отца не было. И слава Богу, наверное.       В целом-то, что Курасану, что Кнайфу, было по боку, что о них думает учитель, одноклассники, друзья мамы и прочие люди, имён которых они не потрудились запомнить, они были своего рода наркоманы, зависимы друг от друга. Зависимы в плане, что некому больше было удовлетворять сексуальные фантазии двух парней пубертатников. Эмоциональная привязанность кончалась на садомазохизме, в силу воспитания ни первый, ни второй не умели быть ласковыми, дарить подарочки и целовать в лобик, шепча на ушко милые слова, зато умели пользоваться гуглом и приходить друг к другу с телефоном в руках и фразой «а вот так меня трахни». Ещё умели вести себя так, будто они ненавидят друг друга, хотя так они, на самом деле, проявляли дружбу. Внешне на геев в том образе, который представляют себе большинство гетеросексуалов, они не похожи были вообще, если не считать волосы по плечи одного из них признаком пидорства. Если следить за ними достаточно долго, можно прийти к выводу, что Кнайф и Курасан просто друзья, прикола ради трахающие друг друга время от времени. Секс по дружбе блять.       Обычно страстями они занимались на дому у Курасана, потому что его матери чаще не было дома, но в последнее время Кнайфа тянуло на эксперименты. Игры в связывание наскучили быстро, да и ролевые игры Курасану почему-то не нравились, но интернет предлагал много интересного. Поебушек в машине они позволить себе не могли — машины не было, за дрочку на улице можно было отправиться в участок, а спальня казалась слишком банальной, хоть и позволяла ставить эксперименты с позами. В целом-то Кнайф был больше открыт к экспериментам, нежели Курасан, может потому что, в отличии от него, у Кнайфа какого-то другого развлечения не было, учиться было уже бессмысленно, он заранее знал, что завалит всё, кроме, разве что, обществознания — учил усиленно, что б знать, где российское правительство имеет право его посадить, а где нет. Курасан же был более амбициозным и, как любой нормальный человек, начал готовиться к экзаменам ещё в десятом классе, а в одиннадцатом просто проходился по программе второй раз, чтобы не проебаться на последнем вдохе. В основном он объяснял это Кнайфу тем, что если тот не собирается учиться, то за чей счёт они будут жить, если уж собираются дальше строить из себя двух голубков? Кнайф соглашался, уважал, потому что сам учиться не хотел. Внимания ему не хватало, но единственное, что он мог сделать, это в выходные попросить Курю выебать его под тяжёлый рок или, что б ироничнее, какую-то классику. Влажных фантазий он не жалел. Наблюдая, как не заботящийся даже о себе самом из-за учёбы Курасан просиживает днями за двумя компьютерами сразу — на одном обучающее видео, на другом по десять вкладок со статьями, чат гпт и сам проект, который он трижды на эмоциях чуть не удалил, — Кнайф волей неволей развивал в себе похабные фантазии. Пока Кура учился, в том числе ради Кнайфа, сам Кнайф читал статьи из разряда «как помочь расслабиться мужу», тем самым вставая в роль той самой "типичной девушки", о социальной роли которых так любят говорить мужчины. Почему-то у Кнайфа действительно в то время не было других мыслей, кроме стереотипных "женских" «как ему понравиться больше», но в отличии от рассказов умников-мужчин, Кнайф смазливой внешностью не обладал, да и, если думать по социальной роли, должен был бы пойти работать на завод или самому найти девушку… о чём мы рассуждаем? В общем, в один прекрасный день, цветущей весной, которая раздувала кудрявому возлюбленному щёки из-за аллергии, Кнайф, так и не додумавшийся начать выписывать свои мысли в тетрадь, чтобы я разыграл другую романтическую ветку по контроль/подчинение, ну, или, если идти по изначальному смыслу, выпустить пар и остыть, после пятого из семи уроков дёрнул его, закрыв с собой в школьном туалете и тыкнув пальцем в экран своего телефона. — Трахни меня в классе.       Курасан какое-то время смотрел на экран, потом перевёл взгляд на парня. Потом снова на экран. Поднял одну бровь, не щуря глаза. — Чё? — Курасан раздражённо выдохнул, на этой перемене он хотел перекусить мини-пиццей из столовой, но сейчас не было сил выворачивать другу руку, чтобы он его отпустил. — В классе? Ты в своём уме? Как ты это представляешь?       Раздражение было понятным. Кнайф и сам плоховато представлял себе, как это должно быть, у него сформировалась только влажная фантазия, как его вбивают в парту в толком не спущенных штанах. Будто это что-то даёт, он ближе поднёс телефон к Курасану, пока экран не соприкоснулся с носом, показывая превью порнухи. Курасан закатил глаза, вырвал у Кнайфа телефон, выключил звук полностью и сел на крышку унитаза, включая видео. Долгим оно не было, качественным тоже, но Курасан смотрел его так, будто там рассказывалась (точнее показывалась) какая-то очень важная для всероссийского экзамена информация. Да. Для экзамена по обществознанию пригодится. Кнайф наблюдал за этим без улыбки, качаясь с ноги на ногу от нетерпения и теребя пальцы. Не смотря на серьезное выражения лица, его забавляло, как Курасан смотрит на двух ебущихся в классе в зелёной расписанной мелом доской парней. Закончив, Курасан поднял взгляд исподлобья. — Вопрос остаётся тем же: как ты себе это представляешь? — Как на видео. — Это не ответ, ты… — Курасан выдохнул, отлаживая телефон рядом на крышку и складывая ладони так, будто щас будет молиться, — …ты хочешь, чтобы я тебя на столе отмудохал? — В классе. — Ты же понимаешь проблематичность твоего… как это назвать-то… фетишизма? Мы не можем ебаться везде, где тебе вздумается. — Когда я спустил тебе штаны в соседней кабинке, ты не возражал, — Кнайф кивнул головой и взглядом в стену, — хотя ты знал, что мы можем привлечь внимание звуками. — Ты издеваешься? Или просто умственно отсталый? Ты правда не понимаешь, в чём разница между минетом в школьном туалете и сексом в классе? — Понимаю. Но, слушай…       Кнайф призадумался, отведя взгляд в угл. Как-то нужно убедить. Курасан на многое согласен, он сам хочет, ему просто нужно дать иллюзию безопасности. — …мы ведь завтра уборкой класса занимаемся, так? — Ну и. Ты думаешь, это безопасное время? — Ну да. Если правильно попросить, то тёть Галя одолжит нам ключи, чтобы мы сами класс после закрыли и отнесли на вахту. Ну же, ты же у нас авторитетом пользуешься, тебе дадут. А есть ключ — есть возможность закрыться изнутри.       Курасан ещё несколько секунд сидел так, смотря исподлобья, но сломался быстро, перейдя из нападения в смирение. — Ладно. Но готовься сам. Я занят этим вечером и завтра тоже… — Да-да, конечно, — Кнайф поспешно забрал телефон, пытаясь сохранять нейтральное лицо, не показывать детской радости. Радость он покажет завтра.       На последующие 24 часа он оставил Курасана в полном покое. Пусть он отдохнёт от надоедливого парня, которого не интересует ничего, кроме собственного пубертата и некоторых стрелялок в компьютере, поучится. Если его трогать сейчас — Кура будет менее заинтересованным в разрядке, Кнайф проверял, а вот после марафона по зубрению дат и имён для истории, рыжий заебётся и уломать его на хороший вечер будет проще.       Готовить особо было нечего, единственное, что нужно было, взять с собой смазку и подготовиться самому, а остальное уже делать на месте. Утро прошло обычно, парни не пересекались ни на переменах, ни на уроках. Курасан даже не смотрел в его сторону, сказать даже, они вели себя необычно тихо для обычных взаимоотношений, настолько тихо, что на четвёртой перемене к Кнайфу подошли двое одноклассников с вопросом, не поссорились ли они случаем, но он поспешно заверил, что просто "уважает личное пространство лучшего друга". Почти правда. Просто в контексте должно было стоять не "лучшего друга", а "человека, который обещал меня выебать".       Уроки тянулись медленно. Дополнительных занятий в их классе не проходило — после седьмого полный отбой, только уборка. Именно Курасан с Кнайфом были в этот день дежурными, так как сидели за одной партой, а список шёл по рядам. Они особо не спешили, дождались, пока класс опустеет, Валентина Николаевна допишет что-то в журнале, переговорит с Курасаном по поводу подготовки, по инициативе Курасана, и тоже уйдёт, прикрыв за собой дверь.       Кнайф остался в классе под предлогом собраться, Курасан пошёл использовать свои социальные навыки для выпрашивания ключа у вахтёрши. Почему-то Кнайф искренне не понимал, как можно словами заставить человека сделать что-то нужное тебе. По крайней мере его слова не работали ни на ком, кроме Курасана, а вот обороты речи его парня работали на всех, включая и самого Кнайфа. Если бы Кнайф имел в себе больше рефлексии, анализа себя и других и прочей хуйни, которая требует моральных сил, он бы заметил, что Курасан разговаривает со всеми по-разному, что реакция окружающих зависит от конкретного слова, что слово можно заменить на синонимы, что в некоторых случаях сокращения и англицизмы по контексту больше подходят, чем литературные слова. Заметил бы, как меняется интонация Кури в разных разговорах, поза, выражение лица, какой язык тела он использует… но Курасан учился этому сознательно и своими знаниями пока с Кнайфом делиться не спешил, а Кнайф не спешил узнать.       Когда Курасан вернулся, он на секунду застыл в проёме двери и потрусил ключиками, приподнимая уголки губ. Не улыбка в классическом смысле, но наконец-то он потрудился изменить эмоцию впервые за несколько суток при разговоре с Кнайфом. Объяснение у этого на самом деле вполне простое: Кура вел себя с Кнайфом менее эмоционально, потому что с Кнайфом, как считал сам Курасан, незачем выёбываться, если учителя требуют уважения, одноклассники, чтобы ты был на одной волне с ними, мать хотя бы иллюзию попытки сына вести себя, как порядочный человек, хотя сама она прекрасно знала его натуру, то Кнайфу было всё равно. Кнайф и сам не особо то следил за собой. — И так… мне тебя просто на парте отмудохать? — Курасан зашёл внутрь, закрыв дверь изнутри на ключ и, на всяких случай, ещё дополнительно дёрнув ручку двери — проверить, действительно закрылась ли, — Или ты себе это как-то иначе представляешь? — Не, суть ты уловил.       За время отсутствия Кури, Кнайф сам на скорую руку прошёлся веником по полу и вытер доску, чтобы не тратить драгоценное время после. Тряпка лежала выжатой в раковине и медленно стекала, сам Кнайф лежал на парте спиной со скучающим видом, не стекал ещё, но явно хотел. — Ну блять… снимай штаны, что уж.       Кнайф приподнялся на парте, чуть склонил голову на бок и прищурился. — Ты не выглядишь, как человек, который хочет кого-то выебать. — Ну не начинай, ну пожалуйста… — Не-не, ты погоди… — Кнайф полностью слез с парты и лениво зашагал к Курасану. Они были примерно одного роста, может Кнайф на пару сантиметров выше, так что, когда он подошёл вплотную, случайно уткнулся носом в его щёку.       Хотел было ещё что-то сказать, но как только открыл рот, закатил глаза и закрыл. Резко нахмурился, замер на секунду, прислушиваясь, и убедившись, что в коридоре тихо, быстро толкнул Курасана к стене, начиная теребить его ремень, пытаясь растегнуть. — …Эй, ты же говорил, что- — Завались.       Курасан не сразу понял, к чему это, не испугался, не удивился даже, скорее… не совсем понимал. Просто отстранённо наблюдал за движениями другана, как он всё же растёгивает ремень школьных брюк и аккуратно опускается на колени. Потом выдохнул — дошло. — Да если не хочешь, не надо… — Я сказал, завали ебало.       Курасан знал, что Кнайф приколы типа члена в рот не особо любит, несмотря на свою экспериментальную натуру. Кура же не признавал, но его это возбуждало. Доставлять лишний дискомфорт парню он не хотел, потому никогда не просил, но Кнайфа почему-то клинило и он делал по своей инициативе. Поначалу Куря пытался отговорить его от вещей, которые вызывают рвотный позыв, но тот не слушал и через несколько попыток Курасан просто забил, а может осознал, что таким способом Кнайф просто пытается выполнить свою часть долга, то есть заткнуть чувство вины. Да, переодически они менялись положениями, но обычно активным в их интиме был Курасан, по сути тратя свою и так ограниченную энергию на то, чтобы доставить удовольствие нижнему движениями и касаниями. Если отдельно наблюдать сверху и за Кнайфом, и за Курасаном быстро можно заметить, что второй в этом сильно увереннее, чем первый. Умел Курасан жать на нужные точки, касаться там, где надо, шептать на ухо пошлости, если требуется, и двигался умело. Кнайф только профессионально стонал, и то не всегда, иногда ситуация заставляла быть тихой, чтобы не привлечь лишнего внимания.       Кнайф не спустил штаны полностью, только слегка, чтобы освободить ещё не достаточно твёрдый член стоящего, который, казалось, не подавал никаких признаков хотя бы смущения. Хмурость с лица не пропала, что-то показушно ругаясь, он, не делая долгой паузы, начал надрачивать другу, а через минуту вождения хватом туда-сюда и вовсе взял в рот, вцепившись одной рукой в штанину Курасана. Сначала Курасан стоял смирно, руки по швам, потом сложил их на груди. Наблюдал сверху так, будто находится на шоу «расмеши комика», в роли комика, конечно, и смеяться ему нельзя ни в коем случае, но через несколько минут всё же сдался и мягко положил одну руку на голову Кнайфа, чуть сжимая и разжимая волосы — не больно, просто чтобы контролировать себя самого и не осеменить парня прям в рот. Оральные процедуры длились не очень долго, Кнайф двигался умеренно, иногда замедляясь, чтобы не блевануть от осознания, что находится у него на языке, но почему-то этого было недостаточно, чтобы остановиться полностью. Лишь когда он поднял глаза и обнаружил, что Курасан больше не смотрит на него, а куда-то в потолок, дышит учащённо и совсем слегка сжимает губы, отстранился и вытер рот тыльной стороной ладони. — Легче?       Курасан опустил взгляд не сразу, сначала перевёл к большим окнам, какие обычно находятся в классах. Третий этаж, темнеет не скоро. Вечером было бы романтичнее. После смотрит на Кнайфа, всё ещё сидящего на коленях. — Ага. Теперь ты к стене. И смазку дай.       Кнайф аж улыбнулся, почти по-детски, будто семилетнему ребёнку сказали, что завтра они поедут в Диснейленд. Кнайф подполз к рюкзаку, расстегнул крайний карман, доставая тюбик. Кинул его Курасану, — тот поймал, поднялся с колен и теперь чуть быстрее подошёл к нему. Обнял.       Кура закатил глаза, делая вид, что не возбуждён от происходящего, одной рукой приобнял Кнайфа, разворачивая к стене спиной, другой держал тюбик. Пока сунул в маленький карман спадающих брюк, Кура всё ещё стоял полуголый, начал растёгивать уже ремень Кнайфа, не спеша, растяжно. Параллельно неожиданно поцеловал в нос — отвлекающий манёвр. Растегнул его брюки, но штаны ещё не спустил, вместо этого пошёл пальцами по талии вверх, поверх белой рубахи. Кнайф вдохнул полной грудью, на мгновение стало щекотно. Щекотки Кнайф боялся, но терпел почему-то. Задержал дыхание, зажмурив глаза. Холодок прошёлся по телу. Курасан чуть прижался, снова опуская руки с ключиц, куда дошёл, на бёдра, и залазя в этот раз уже под рубашку. Саму рубашку не снимал, не растёгивал, просто почти невесомо водил руками по коже парня, наблюдая, как его лицо постепенно начинает багроветь. Нет, не стыд, просто эйфория. Не выдержав, Кнайф выдохнул, сделал несколько вдохов и снова решил перекрыть себе пусть в воздуху, в этот раз сам инициировав поцелуй, теперь в губы. Курасан принял, ответил. Умело, опыт у двоих уже был, достаточно, чтобы не вести себя, как неуверенные девственники, недостаточно, чтобы не ебаться в пустом классе. Кнайф залез одной рукой в волосы Кури, чуть прижимая его голову к себе, почти вдавливая губами в себя, второй обнял через шею, притягиваясь. Тот перешёл с талии под рубахой на бёдра на растёгнутых чёрных брюках, уже чуть приспуская их. Отстранившись, хотел было начать растёгивать верхнюю одежду Кнайфа, но тот остановил его, перехватив руки. — Давай в одежде. Так сексуальнее.       Курасан пожал плечами, не отвечая, снова поцелов в губы. Так действительно лучше, в одежде меньше рисков, что они не успеют одеться, если кто-то решит проверить класс. Кнайфу на риски было плевать, ему было не плевать на свою фантазию, хотелось ощущать края брюк на бёдрах, когда их прелюдии дойдут до основной части. Курасан постепенно сползал на ключицы, оставляя ряд слегка багровых поцелуев на шее. Кнайф молчал, смотря в стену напротив, но ни на минуту не отвлекаясь от ощущений, которыми так старался его просветить Курасан. Чувствовал влажность его губ, оставляющих следы на теле, чувствовал вечно тёплые ладони, с аккуратностью скользящие под штанами и сжимающие его не очень пухлые ляшки. Ради этих ощущений, только ради них одних, Кнайф был готов сесть рядом с Курасаном и начать с ним зубрить чёртову геометрию, ради них хотелось дать клятву о верности, но Куре было плевать на верность, по крайней мере он никогда об этом не заикался, ради этого хотелось признаться всему миру в своей любви, если то, что Кнайф испытывает, называется любовью. Он был готов поехать в Израиль на расстрел, как минимум ему так казалось в эту секунду.       Курасан же в какой-то момент, не выпуская из объятий, оторвал Кнайфа от стены и развернул к парте, не насильно заставляя прилечь животом. Ноги остались стоять вертикально. Кнайф не сопротивлялся, наоборот, расслабился, хотя колени чуть задрожали от возбуждения. Любимая часть — ебля. — Извращуга блять… что бы я ещё раз послушал тебя… — полушёпотом ругался Курасан, чуть ниже приспуская штаны лежачего, а вместе с ними и трусы. Своё же достоинство до сих пор было не прикрыто, но уже выглядело отвердевшим достаточно, чтобы начать главное, — Расслабься только, сейчас разминать буду. — Сам расслабься, харе лицо держать, будто ты мафиози, который не удовольствие себе доставляет, ебя беззащитного школьника, а врага пытает. Мне ведь приятно.       Курасан коротко пнул ногой по голени лежачего, но Кнайф в ответ лишь заржал, да так, что Курасану пришлось ему рот рукой закрыть на всякий случай на несколько секунд. После он снова исчез за спиной. Достал тюбик, раскрутил, выдавил немного субстанции на свои пальцы. — Мне тебя о готовности спрашивать? — Ни в коем случае, — Кнайф смотрел вперёд, подпирая подбородок тыльной стороной ладоней, чтобы не лежать на твёрдом дереве.       Курасан секунд двадцать грел смазку руками, растирая в ладонях, будто крем для рук, после чего легонько дотронулся до ягодиц Кнайфа, проведя ладонями вниз. Второй рефлекторно напрягся, было всё ещё холодно, но терпимо. Поначалу Курасан просто водил рукой по бедру, после чего левой сжал сильнее, а правую приложил между, так, что Кнайф вздрогнул повторно и выдохнул, пытаясь расслабиться, засуетился, устраиваясь поудобнее. Не успел. Курасан начал разрабатывать раньше. Палец скользнул внутрь легко, как масло, Кнайф рефлекторно сжался и опустил голову. — Да погоди ты блять. — Ты сказал не предупреждать.       Подождав, пока Кнайф снова уляжется и сделает выдох, Курасан начал медленно шевелить пальцем. В этот раз Кнайф не дёрнулся, просто повернул голову на бок и пялил в стену с плакатом какого-то хера из учебника истории, который сделал кто-то из учеников. — Ты только не зажимайся, у нас время ограничено… — не злобно, но бухтел Курасан, опуская напряжённые бёдра нижнего. Не мусолил долго, вскоре добавил и второй палец, начиная постепенно раздвигать стенки. В спешке слишком резко, что Кнайф чуть не вскрикнул. — Да аккуратнее блять, — сквозь зубы вырвалось, но Курасан наклонился и рукавом заткнул его снова. — Не кричи, сейчас. Прости.       Пальцы правой руки остались внутри, а левая убрала руку с его рта и чуть погладила по щеке, как жест успокоения. После ещё и по лобику. Уже потом рука снова переместилась на бедро, чуть отодвигая ногу Кнайфа в сторону, чтобы было удобнее растягивать, да и в целом, чтобы тот помнил, что напрягаться не стоит. Кнайф не сопротивлялся, только дышал чуть чаще обычного, смотря на плакат. Не читал, но всматривался в распечатанное лицо неизвестного ему дядьки из пятнадцатого столетия. Лицо было развёрнуто прямо к ним, будто наблюдало за грехом двоих голубков, решившими устроить богохульство прямо в классе на чьей-то парте, явно не их, их парта была на другом ряду.       Кнайфу не было стыдно, он смотрел на фото с любопытством, будто ожидая реакции, но реакции не поступало. В какой-то момент перестало быть больно. — Всё? — почти скучающе спросил Курасан сверху. — Как ты? — Давай уже, — Кнайф будто проснулся, отвернулся от плаката вперёд, к окну, положив голову в руки, — выеби меня. — Ну, как хочешь. Педик.       Курасан вытащил пальцы, снова взял в руки тюбик, оставленный рядом на стуле, и выдавил ещё себе на ладони, в этот раз для себя. Обработал член, наклонился ближе, возвышаясь над почти одетым пареньком, только со спущенными штанами. — Давай чуть бёдра вверх.       Кура дёрнул его за ноги, чуть устойчивее кладя на парту. Сам чуть потёрся членом между ягодиц, с удовлетворением наблюдая, как Кнайф от нетерпения сжимает плечи, и только когда уже позволил себе войти. Не сразу полностью, сначала наполовину, чтобы нижний не закричал сразу. Поглаживал по голове уже свободными руками, да, влажными, но все равно после таких игр мыться прийдётся полностью, а ладони на голове заставляли Кнайфа таять. Никто из обоих не стонал, пока что, просто дыхание изменилось, у Курасана стало чаще, у Кнайфа прерывестей. Он может быть бы и застонал, но кусанул себя за рукав, давя какие-либо звуки. Обычно не сдерживается, но в общественных местах всё же стоило бы вести себя потише. Курасан ждал, пока у партнёта болеть перестанет полностью, одной рукой ещё трепал волосы на голове, второй обнял, как выходило, перехватив снизу, под грудь. Прижался, вместе с тем входя уже полностью. Остановился снова. Поцеловал в висок. — Нормально? — Ага.       Кивнул сам себе, ещё полминуты стоял так неподвижно, перед тем, как начать медленно двигаться. Кнайф старался дышать вместе с движениями, будто он не сексом, а спортом занимается, на толчок приходился вдох, на движение назад выход. Интереса ради, спустя таких толчков 20, он решил попытаться перевернуть ритм, но разницы не почувствовал. Смотрел вперёд, между краем парты и полом, тело двигалось вместе с ним. Брюки, как и ожидалось, слегка давили на бёдра, но было приятно, почему-то даже возбуждающе. Курасан продолжал двигаться сначала медленно, после умеренно, всем телом, но не резко, почти нежно, будто Кнайф это ньютоновская жидкость, в которую заходить надо плавно. Ещё несколько таких толчков, вождения рук по пояснице и плечам, поцелуев в висок и Кнайф начал слабо постанывать, на выдохе. Курасан пока не затыкал, сохранял темп, ласкал пальцами по груди.       Назвать это страстью было сложно, скорее похотью, но обе стороны этот расклад устраивал, хотя Кура правда старался двигаться так, чтобы нижнему было приятно, может правда забота, может нежелание, чтобы их спалили за такими… делами. Постепенно он ускорял темп, настолько постепенно, что Кнайф не заметил, как начал ездить по парте и пришлось схватиться руками за края доски. Обычно, чтобы подавить звуки, он утыкался носом в подушку, иногда кусал её, но сейчас ничего подобного под рукой не было, разве что рюкзак, но прерывать разогнавшегося Курасана, чтобы тот подал "кляп", не особо хотелось, так что Кнайф опустил голову между сгибами рук, которыми держался и дышал тёплым дыханием в парту.       Курасан не прерывался, но спускался руками, то пытаясь потрепать по голове, то облапать бёдра, иногда наклонялся, шептал что-то невнятное на ухо, руками ходя в вообще другом месте. Кнайф изредка дёргал головой, если входило слишком глубоко, сам еле сдерживался, чтобы не опустить одну руку и не начать себе надрачивать, но терпел. Блузка влажнела. Спиной он ощущал, как Курасан давит, прижимается, почти обнимает, но всё ещё двигается. Стоны продолжали прорываться на выходе, иногда Кнайф выгибался, что-то матерился, но снова ложился носом вниз. — Прошлый раз был лучше, как мне кажется… — Не пизди, вот как сжимаешься, — Кура слабо хлопнул по ягодице, потом чуть ниже, по бедру, не громко, но ощутимо, — Уверен, что не хочешь раздеться? — Зачем? — почти скучающе, будто нужно было объяснять очевидное. — Я ведь сказал, что хочу в… — В этой позе то может и да, но неужели это всё, что ты хочешь сегодня? Не беси.       Курасан остановился, вышел, начал стягивать с Кнайфа брюки. Кнайф попытался развернуться, перехватить руки. — Ты чё?! Мы же договаривались. — Доверься блять и не беси, повторяю.       Активно сопротивляться он не пытался. Курасан стянул одежду вместе с туфлями, оставив нижнего в одной рубашке, после чего развернул и подтянул на руки, сначала усадив на парту. — Давай, помоги.       Кнайф закатил глаза, внешне раздражённый, но обнял шею резко решившего что-то показать пидораса и подтянулся на нём, обхватив ногами. Курасан подхватил, приподнял повыше, одной рукой удерживая за бедро, а второй направляя свой член. И снова вошёл. Кнайф слегка дёрнулся, сжимая челюсть, в такой позе член заходил глубоко, было больно. Он подтянулся выше, чтобы не садиться полностью. Курасан не настаивал. — Расслабься. Сегодня будешь попрыгунчиком. — У меня гемоглобин низкий, мне херово от спорта станет… — огрызнулся Кнайф, но Кура уже не слушал, два шага в сторону и оба упали на стул, твёрдый, деревянный, неудобный. Кнайф сверху, Курасан снизу.       Кнайф выдохнул и действительно чуть расслабился, теперь он был не на весу. Устоившись коленями поудобнее, по бокам бёдер Курасана, он забрался повыше, обхватив шею друга плотнее, отдыхая от боли. Курасан запустил руку под волосы Кнайфа, идя от шеи к затылку, слабо поминая их в пальцах, гладил. Минуту они сидели так, пока Кнайф сам не осел и не начал двигаться вверх-вниз на члене. Сначала поверхностно, медленно, потом слегка надавливая, уходя глубже, сжимая бёдра плотнее. Кура не торопил, не жал, убрал руку с головы, переместил на талию, как бы поддерживая. Запрокинул голову на спинку стула, расслабился. Даже глаза прикрыл. Но всё равно ни одной эмоции на лице.       В классе становилось душно. Конец марта был тёплым, не щадящим, физкультура вторым уроком по средам казалась жестокой издёвкой со стороны тех, кто составляет расписание. Школа старая, стены облезлые, и вместо того, чтобы сполоснуться под холодной водой и отдышаться, обычно приходилось идти на химию, если учитель не заболел, конечно. Сидеть там потными, красными, с мокрыми волосами. Ситуация сейчас мало чем отличалась, но чтобы открыть окно, нужно было отвлечься от греха, а от греха отвлекаться никто из двоих не хотел. Кнайф двигался сверху, давя на плечи и на бёдра, Курасан сжимал талию, сам начиная слабо постанывать, настолько незаметно, что Кнайф упустил возможность поиздеваться.       Долго это продолжаться не могло. Кнайф выдыхался, рука тянулась к собственному члену, терпеть, чтобы не кончить, становилось сложнее. Курасан снова прервал этот жест, но вместо того, чтобы заставить его смиренно продолжать движения тазом, сам обхватил его достоинство рукой и начал водить. На секунду от облегчения Кнайф даже остановился, но Курасан шлёпнул его по боку второй рукой. — Не расслабляйся. — Ты пять минут назад сказал мне, чтобы я расслабился!       Кнайф что-то ещё пробубнил себе под нос о том, как Курасан его заебал, но второй уже не слушал. Кнайф продолжил двигаться, Кура держал руку на одном уровне, чтобы движения верхнего одновременно награждали его и спереди и сзади. Когда же ему стало ясно, что больше он не выдержит, всё же начал надрачивать член друга активнее, в надежде кончить вместе. — Давай не стесняйся блять… нужно убрать до конца ещё.       Дыхание обрывалось, Кнайф ловил друдью воздух, пытаясь не запищать от возбуждения. Сжимал пальцами плечи Курасана до синяков, до маленьких бордовых отпечатков. Курасан запрокидывал голову, поджимая губы, но всё ещё не отлипал взглядом от красного лица парня сверху, будто любуясь. Курасан выгнулся первым, зажмурился и простонал, второй рукой придержал Кнайфа за ляху, заставляя остановиться, первой продолжал надрачивать, пока сам Кнайф тоже не кончил.       Кнайф не встал сразу, продолжил сидеть на месте, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. Курасан кончил внутрь. Обоим стало легче дышать, Кнайф полностью расслабился, наваливаясь телом на грудь Курасана — снова в объятия. Курасан принял, поглаживая по спине. Внизу пульсировало, но не долго.       Вскоре оба начали шевелиться — вставать, натягивать штаны. Курасан сматерился. — Рубаху стирать прийдётся. Сука.       Кнайф дразнил, мол не пришлось бы, умей он его отшивать, сам уходя к кранику в углу класса и вымывая руки почти кончившимся мылом и ледяной водой. Вода была как никогда кстати. Через пять минут они домывали класс, заново намочив тряпку и проходясь ей по поверхностям парты и стула, всем местам, где они кувыркались. Выжать, слить. Никто не зашёл во время их страстей. Выходя из класса, выдать их могли разве что красные щеки, но выдать кому? Курасан отнёс ключ на вахту и они вместе пошкондыбали домой. Кнайф только по выходу с территории позволил себе начать жаловаться на боль между ног и ругать Курасана за это. Правда, потом всё же затянул в поцелуй зачем-то. Соскучился.