Персиковое дерево

Прошёл день. В палате стояла почти гробовая тишина, нарушаемая лишь равномерным писком аппаратов. Хан Джисон лежал неподвижно, его лицо было бледным, губы слегка пересохли, а грудь едва заметно поднималась и опускалась. Врачи не отходили далеко — его состояние всё ещё оставалось тяжёлым, и любое изменение могло стать решающим. Тем временем у того самого дерева суетились люди в белых халатах. Они обошли его со всех сторон, брали образцы коры, листьев, плодов, что остались на ветках. Кто-то фотографировал, кто-то записывал показания приборов. Атмосфера была напряжённой, словно перед ними находилось не просто дерево, а нечто куда более опасное. Минхо шёл мимо, задумчиво пиная мелкие камешки на дороге. Мысли о прошедшем дне никак не отпускали его. В какой-то момент он поднял взгляд и заметил группу врачей у дерева. Он остановился. Любопытство и странное чувство тревоги подтолкнули его подойти ближе. — А что это вы делаете? — спросил он, стараясь звучать спокойно. Один из врачей, не отрываясь от своих записей, ответил: — Да вот, осматриваем. Дерево, похоже, заражённое. Один мальчик попал в больницу из-за него. Персик съел — и отравился. Слова будто ударили Минхо прямо в грудь. Сердце на мгновение сбилось с ритма. «Мальчик… больница… персик…» Мысль пришла мгновенно. — А как его звали? Ну, мальчика… — голос прозвучал чуть тише, чем он хотел. Врачи переглянулись. В их взгляде промелькнуло понимание и лёгкая настороженность. — Хан Джисон. А что? Ты, случаем, не его друг? Минхо на секунду замер. Внутри всё сжалось, но лицо осталось почти безразличным. — Нет. Таких не знаю. Врачи лишь пожали плечами и продолжили работу. Для них это был просто ещё один случай. Минхо постоял ещё немного, глядя на дерево. Ветви тихо покачивались от ветра, будто ничего не произошло. Всё выглядело… обычным. Слишком обычным. Он резко развернулся и пошёл домой. Но мысли не отпускали. «Хан в больнице… из-за этого дерева…» «Я же тоже ел…» Он сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — А если и меня положат?.. — пробормотал он себе под нос. — Бедный Хан… В этот момент он услышал знакомые голоса. Подняв голову, он увидел Феликса и Чонина, которые быстрым шагом шли по улице в сторону дома Джисона. Сынмина с ними не было. — Фелииикс!! — крикнул Минхо и сорвался с места. Парни обернулись, и уже через пару секунд Минхо подбежал к ним, тяжело дыша. — О, Хо, привет. Что-то случилось? — спросил Феликс, нахмурившись. Минхо открыл рот, но слова застряли в горле. Как это сказать? С чего начать? — Ну… короче… там… это… — он замялся, отводя взгляд. — Говори уже, не тяни, — резко сказал Чонин. — Мы спешим. Минхо глубоко вдохнул. — Хан попал в больницу. Он… отравился. Персиком. С того дерева. Повисла тишина. Феликс и Чонин переглянулись. На их лицах сначала появилось непонимание, затем — шок. — Что?.. — тихо выдохнул Феликс. — Ты серьёзно? — Чонин шагнул ближе. — Когда? Как это вообще произошло? — Я… я сам толком не знаю, — ответил Минхо, проводя рукой по волосам. — Врачи сейчас там, у дерева. Они сказали, что оно заражённое или что-то типа того… — Ну зашибись… — Феликс резко остановился, нервно проводя рукой по волосам. — Мы же тоже ели эти персики. А если и нас положат в больницу??? Его голос сорвался на последнем слове. В нём уже не было привычной лёгкости — только чистая, неподдельная паника. Он выглядел так, будто ещё немного — и начнёт задыхаться от собственных мыслей. Минхо на секунду растерялся. Он и сам боялся, но видеть Феликса в таком состоянии было… тяжело. Слишком. Чонин же среагировал быстрее. — Эй, — он мягко коснулся плеча Феликса, заставляя того посмотреть на себя. — Не переживай. Феликс поднял на него взгляд — растерянный, почти детский. — Может, ему просто попался неспелый, — продолжил Чонин, стараясь говорить спокойно, уверенно. — Бывает же. Отравился — и всё. Вот увидишь, он скоро поправится. Он улыбнулся. И эта улыбка была не просто так — она была как якорь, за который можно было зацепиться. Феликс несколько секунд просто смотрел на него. Затем его плечи чуть расслабились. Дыхание стало ровнее. — Думаешь?.. — тихо спросил он. — Уверен, — кивнул Чонин. Феликс осторожно улыбнулся в ответ. Сначала неуверенно, словно проверяя, можно ли… но потом уже чуть теплее. Он будто позволил себе поверить. Тревога отступила — не полностью, но достаточно, чтобы можно было идти дальше, не разваливаясь изнутри. Минхо наблюдал за этим со стороны и невольно выдохнул. Атмосфера стала чуть легче. — Получается… нам не нужно переживать? — спросил он, всё ещё сомневаясь. Чонин перевёл взгляд на него и снова улыбнулся, но уже более сдержанно. — Получается так, — сказал он. — Но… Он чуть прищурился, становясь серьёзнее. — Всё равно следите за своим состоянием. Мало ли. Может, ещё кому-то попался такой же персик. Феликс кивнул, уже без прежней паники, но с заметной осторожностью. — Ладно… будем следить, — пробормотал он. Несколько секунд они шли молча. Каждый думал о своём. Минхо — о Джисоне и о том, что мог оказаться на его месте. Феликс — о больнице, капельницах и холодных стенах. Чонин — о том, как удержать их всех от лишней паники. Вдруг Феликс снова подал голос: — А Сынмин? Они оба посмотрели на Минхо. Тот слегка нахмурился, вспоминая. — Он не ел, — ответил он спустя секунду. — Так что за него можно не переживать. Феликс заметно выдохнул. — Хоть кто-то в безопасности… — Да, — тихо согласился Чонин. Но почему-то это не звучало как облегчение. Скорее как напоминание о том, что остальные — нет. Ветер пронёсся по улице, заставляя листья на деревьях тихо зашуршать. На мгновение всем троим стало не по себе. — Всё равно… — вдруг сказал Минхо, замедлив шаг. — Это странно. — Что именно? — спросил Чонин. — Дерево, — ответил Минхо. — Врачи… лаборатория… Это не похоже на обычное «неспелый персик». Феликс снова напрягся, но уже не так резко. — Думаешь… там что-то серьёзнее? Минхо пожал плечами. — Не знаю. Но… они выглядели слишком серьёзными. Чонин задумался. — Тогда тем более, — сказал он наконец. — Мы просто будем внимательны. Без паники. Он посмотрел сначала на Феликса, потом на Минхо. — Договорились? Феликс кивнул. — Договорились. Минхо тоже кивнул, хотя внутри у него всё ещё было неспокойно. Они продолжили идти. И каждый из них понимал: что бы это ни было — простое отравление или что-то куда хуже — это уже коснулось их всех. И просто так это не закончится. — Тогда я домой пойду… — Феликс говорил уже тише, но в голосе всё ещё слышалась тревога. — Боюсь, что на улице мне станет хуже. Так хотя бы родители… или бабушка… будут следить за мной. Минхо и Чонин переглянулись. Возражать никто не стал — они оба прекрасно понимали его состояние. — Тогда давай проводим тебя, — сразу сказал Чонин. — Да, — кивнул Минхо. — На всякий случай. Феликс слабо улыбнулся, благодарный, но всё ещё напряжённый. Они втроём пошли по улице, шаг за шагом приближаясь к его дому. По дороге разговор сам собой вернулся к тому самому дереву. — Всё равно странно это, — пробормотал Минхо. — Ну не может же просто так… — Может, — перебил Чонин, стараясь звучать убедительно. — Вы просто не думали. Дерево старое, фрукт старый… вот и всё. Он пожал плечами. — Ладно, не переживайте. Просто, наверное, дерево уже старое, и поэтому фрукт тоже испортился, а мы взяли и съели, не подумав. На этот раз его версия звучала более логично. Более… безопасно. Феликс кивнул. — Ты прав… наверное. Минхо тоже ничего не сказал — спорить не хотелось. Хотелось верить, что всё именно так просто. Они подошли к подъезду. — Ну всё, пока, ребят! — Феликс помахал рукой, стараясь выглядеть бодрее. — Пока. — Пиши, если что, — добавил Минхо. Феликс кивнул и повернулся к домофону. Нажал кнопку. — Кто? — раздался из динамика старческий голос. — Я, я это! — быстро ответил Феликс. — Открой, пожалуйста! — А, ты, солнышко… сейчас. Раздался щелчок. Дверь открылась, и Феликс быстро зашёл внутрь, будто хотел как можно скорее оказаться в безопасности. Подъезд встретил его знакомым запахом — немного пыли, немного старых стен и чего-то домашнего. Он почти бегом поднялся на второй этаж. Там уже стояла его бабушка, слегка обеспокоенная. — А ты чего так быстро-то? — спросила она. — Только что гулять уходил… Но Феликс не дал ей договорить. — Бабуль! Бабуль! — он даже не снял сандалии, забегая в квартиру. — У нас Джисон в больницу попал! Он съел персик с дерева!! Он говорил быстро, сбивчиво, почти задыхаясь. Бабушка нахмурилась. — О как… — протянула она. — А ты не ел?! Феликс замер. Секунда. Две. — Н… нет! Я не кушал! — слишком быстро и слишком громко ответил он. Он отвернулся, спешно снимая обувь, будто это могло скрыть его замешательство. Затем прошёл на кухню, стараясь не встречаться взглядом. Бабушка тем временем поставила чайник. — Батюшки… — пробормотала она. — А как это он так отравился-то? Видать, дерево химикатами побрызгали от паразитов. А он, дурак, съел персик. Феликс резко обернулся. — Химикаты?.. — переспросил он. — А они вредны для человека? — Конечно вредны, — спокойно ответила бабушка, даже не оборачиваясь. — Для того и брызгают — чтобы всякая живность не ела. А человек-то тем более траванётся, если не помыть или если свежие. Чайник тихо зашумел. А в голове Феликса — наоборот — стало слишком громко. «Химикаты… вредны…» Он медленно опустился на стул. Мысли начали путаться. «Я же ел…» «Немного… но ел…» Он сжал край стола пальцами. — Но… — тихо сказал он, чтоб не услышала бабушка, — Если немного… это же не страшно?.. подумал Феликс. Щелчок — чайник закипел. Феликс вздрогнул от звука. Внутри снова начала подниматься та самая тревога, которую он только недавно смог заглушить словами Чонина. Минхо и Чонин сели на скамейку — старую, ржавую, с облупившейся краской, которая когда-то, наверное, была зелёной. Она стояла у самого подъезда Чонина, чуть накренившись в сторону, будто устала держаться за землю. Под ней валялись окурки, сухие листья и пара забытых кем-то фантиков. Вечер был тихий, но в этой тишине чувствовалось что-то тяжёлое, давящее. — Помнишь, ты рассказывал легенду? — Чонин нарушил молчание, не глядя на Минхо. Минхо слегка нахмурился, будто вытаскивая из памяти ненужный, давно забытый разговор. — Да… а что? — ответил он без особого интереса. Чонин замялся, почесал затылок и всё же продолжил: — Ну… про волшебное дерево. Которое исполняет желания… И, кажется, там ещё говорилось про персики… — он нервно усмехнулся. — Может, это правда? Раз уж на то пошло… Минхо повернул голову и посмотрел на него так, словно впервые увидел. — Ты серьёзно сейчас? — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Какой ещё вред, какая глупость… Ты правда в это веришь? Чонин пожал плечами, но в этом жесте не было уверенности. — Не знаю… Просто подумал. Минхо фыркнул и отвернулся. — Ну вот. Значит, не правда. Детские сказки. Слова прозвучали резко, почти грубо. Чонин опустил взгляд на свои руки и тихо вздохнул. — Ты прав… Ладно, я, наверное, пойду домой. Небо вон какое серое… скоро дождь пойдёт. Минхо кивнул, не пытаясь его остановить. Они одновременно поднялись со скамейки. На секунду между ними повисло неловкое молчание. Потом они пожали руки — быстро, как будто это была формальность — и разошлись в разные стороны. Небо и правда затянуло тучами. Серое, тяжёлое, оно словно нависло над городом. Воздух стал влажным, пахло дождём и чем-то металлическим. Минхо шёл домой, не спеша, пинал носком кроссовка маленький камушек, заставляя его катиться по асфальту. Камень глухо стучал о трещины и бордюры. — Как там Хан?.. — тихо пробормотал он, почти не разжимая губ. Имя повисло в воздухе и тут же растворилось в ветре. Он нахмурился сильнее. — Из-за меня он попал в больницу… — слова звучали глухо, будто он говорил их не вслух, а где-то внутри себя. — А если… если он потом не захочет со мной общаться?.. Камушек вылетел вперёд сильнее, чем раньше. Минхо пнул его со злостью, которая копилась внутри весь день. Камень резко отскочил в сторону и… Тонкий визг прорезал тишину. Щенок. Маленький, лохматый, с грязной шерстью, он пискнул от боли и, поджав хвост, рванул прочь, скрываясь между машинами. Минхо замер. Секунда — и до него дошло. — Эй!.. — он сделал шаг вперёд. — Прости!.. Но щенка уже не было видно. Только лёгкое шуршание и тишина. Минхо опустил руку и тяжело выдохнул. — Извини… — уже тише повторил он, хотя понимал, что его никто не услышит. Дождь начал накрапывать — сначала робко, редкими каплями, которые оставляли тёмные точки на асфальте. Потом чаще. Минхо поднял голову к небу. Капли падали на лицо, смешиваясь с чем-то ещё — то ли с потом, то ли с чем-то более тёплым. Он вдруг вспомнил слова Чонина про волшебное дерево. Глупость. Конечно, глупость. Но почему-то сейчас, стоя под серым небом, он впервые за долгое время поймал себя на мысли, что хотел бы… чтобы это было правдой. Хотя бы один раз. Прошла уже целая неделя, но легче не становилось — ни снаружи, ни внутри. С каждым днём становилось только тяжелее, будто сама реальность сгущалась вокруг них, не давая вдохнуть полной грудью. Джисону стало намного хуже. Его лёгкие больше не справлялись сами — воздух, который раньше казался таким естественным и незаметным, теперь стал чем-то недосягаемым. Врачи подключили его к аппарату, и теперь каждое его дыхание зависело от бездушной машины, мерно издающей тихие звуки. Минхо не находил себе места. Он постоянно думал о Джисоне, прокручивая в голове их последние разговоры, смех, глупые шутки. Новости из больницы не приходили, и это пугало ещё больше. Тишина казалась хуже любых слов. Он проверял телефон по десятки раз, но экран оставался таким же пустым и холодным. И словно этого было недостаточно — заболел Феликс. В тот день Минхо пошёл в тот самый магазинчик на углу — маленький, с потёртой вывеской и скрипучей дверью, где когда-то Чонин покупал всем мороженое. Всё казалось таким далеким, будто это было не неделю назад, а в какой-то другой жизни. Именно там он встретил бабушку Феликса. Она выглядела усталой, глаза её были тревожными, а голос — тихим и надломленным. Она сразу узнала Минхо и сама заговорила. Слова будто срывались с её губ — Феликс болен, уже третий день держится температура под сорок. Она не доверяла больницам, считала, что дома лучше, что справится сама. Родители уехали в командировку на два месяца, и теперь всё лежало на её плечах. Минхо слушал, не перебивая, чувствуя, как внутри всё сжимается. Слишком много всего сразу. Слишком быстро. Когда он рассказал об этом Сынмину и Чонину, те сразу загорелись желанием навестить Феликса. Но Минхо остановил их. — Пусть отдохнёт… — тихо сказал он. — Ему сейчас не до нас. Они стояли возле дома Феликса. Окна были закрыты, шторы плотно задернуты. Казалось, будто сам дом замолчал вместе с ним. – Минхо, а как ты узнал, что Феликс болен? — спросил Сынмин, скрестив руки и слегка выдвинув ногу вперёд. В его голосе звучало напряжение. – Бабушка рассказала… мы встретились в магазинчике. Она всё мне сказала… — Минхо говорил тихо, избегая смотреть им в глаза. Чонин и Сынмин переглянулись. Взгляды их были тяжёлыми, полными невысказанных мыслей. – Жалко его… — вздохнул Чонин. — А как Хан там? Ты не знаешь? Минхо лишь пожал плечами. Он не знал. И это "не знаю" давило сильнее всего. Сынмин снова посмотрел на окно Феликса. Ни движения. Ни света. Только плотные шторы, как граница между их миром и тем, что происходило внутри. – Чонин, а ты себя хорошо чувствуешь? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от окна. Этот вопрос повис в воздухе. Он был не просто так — страх уже поселился между ними. – Я? — Чонин попытался улыбнуться. — Да я отлично себя чувствую. Может, мне попался нормальный… не то что Хану и Феликсу. Минхо опустил взгляд в землю. Ему было стыдно. Словно всё это произошло из-за него. Словно он должен был остановить их тогда. Сказать "нет". Не позволить лезть на те деревья, не позволить есть неизвестные плоды. – В следующий раз… — начал Чонин, чуть тише, — не будем лазать по деревьям и жрать что попало. Сынмин кивнул. Минхо тоже. Это было простое обещание, но в нём чувствовалась тяжесть — как будто они пытались вернуть контроль хоть над чем-то. Чонин оглянулся по сторонам и посмотрел на площадку неподалёку. Пустую, тихую. – Может, пойдём туда? Хоть немного отвлечёмся… Сынмин ничего не сказал, просто развернулся и пошёл в сторону площадки. Минхо на секунду задержался, бросив последний взгляд на дом Феликса, а затем тоже кивнул и пошёл следом. Небо в последние дни было серым. Без оттенков, без света. Будто солнце забыло про них. Всё вокруг казалось тусклым — деревья, дома, даже воздух. И эта серость словно проникала внутрь, оседая в мыслях и чувствах. Они шли молча. И каждый думал об одном и том же — только не решался сказать это вслух. День пролетел незаметно, словно растворился в сером небе и тихих разговорах. Они почти не смеялись — просто сидели, иногда перебрасывались короткими фразами, больше молчали. Время текло вязко, но почему-то всё равно быстро. Постепенно начало темнеть. Небо стало ещё тяжелее, словно опустилось ниже, давя на плечи. Мама Чонина возвращалась с работы. Уставшая, с пакетами в руках, она шла по знакомой дороге, как вдруг заметила сына на площадке. — Чонин! — крикнула она, немного ускоряя шаг. — Пошли домой! Чонин сразу обернулся. — Иду, мам! — ответил он, а потом повернулся к ребятам. — Ладно, пока. Он быстро попрощался и побежал к ней, чуть спотыкаясь о неровный асфальт. Подбежав, молча взял у неё часть пакетов. — Тяжёлые? — спросил он. — Да нет, справлюсь… — устало улыбнулась она, но не стала забирать пакеты обратно. Они пошли домой вместе, разговаривая о чём-то тихо и обыденно, словно всё было как раньше. На площадке стало ещё тише. Сынмин немного постоял, будто решая что-то внутри себя, а потом резко отвернулся. — Ладно, Минхо, я тоже домой. Пока… не скучай. Последние слова прозвучали странно — натянуто, почти холодно. Будто между ними что-то надломилось. — Ладно… пока, — тихо ответил Минхо. Но Сынмин уже уходил. Он даже не обернулся. Его шаги были быстрыми, почти резкими, словно он хотел поскорее уйти — не только с площадки, но и от этих мыслей, от этой ситуации… от самого Минхо. И вот тогда Минхо остался один. Совсем один. Площадка, ещё недавно хоть как-то живая, теперь казалась пустой и чужой. Скрип качелей где-то в стороне, холодный ветер, шуршащий по асфальту, и редкие звуки города вдалеке. Минхо медленно сел на скамейку, опустив голову. Его лучший друг сейчас лежит в больнице… на грани. И он ничего не может сделать. (Я во всём виноват.) Эта мысль снова и снова всплывала в голове, не давая покоя. Она будто застряла внутри, разрастаясь, заполняя всё пространство. 19 мая, 01:23 — смерть Джисона.. Врачи переглянулись, один из них медленно снял перчатки, другой опустил взгляд. Сердце Джисона остановилось — тихо, почти незаметно, будто он просто устал и решил отдохнуть. Оно не выдержало. Они сделали всё, что могли: пытались вернуть ритм, заставить грудную клетку снова подниматься, дать ему ещё хотя бы несколько минут, но жизнь уже ускользнула, оставив после себя лишь холод и тишину. В палате стало слишком пусто. Аппараты, которые ещё минуту назад тревожно пищали, теперь издавали ровный, безжизненный звук. Его отключили. Простыня, белая и аккуратная, была натянута чуть выше груди. Лицо Джисона выглядело спокойным, почти таким же, как во сне, если не считать этой странной неподвижности, которая пугала сильнее любых криков. Родителям позвонили сразу. Они приехали быстро, но для них всё равно было слишком поздно. Коридоры больницы казались бесконечными — холодный свет ламп, приглушённые шаги, запах лекарств и стерильности. Мать едва держалась на ногах, когда врач произнёс слова, которые невозможно было принять. Отец сжал её плечи, но его собственные руки дрожали. Они вошли в палату вместе. Мать сразу подошла к кровати, коснулась его щеки, словно пытаясь разбудить. — Джисон… — прошептала она, и голос её сорвался. Он не ответил. Конечно, не ответил. Отец стоял чуть позади, стиснув зубы так сильно, что заболела челюсть. Он смотрел на сына и не мог понять, как мир мог продолжить существовать после этого момента. Всё внутри него сопротивлялось этой реальности. Им нужно было забрать тело. Уже не живое тело… Слова звучали неправильно, чуждо. Как будто речь шла не о их ребёнке, а о ком-то далёком, незнакомом. Новость разлетелась быстро. Сначала тихие разговоры у подъезда, затем шёпот соседей, которые обсуждали произошедшее, не замечая, как их слова ранят тех, кто слышит. Друзья узнали именно так — не из звонка, не от родителей, а из чужих пересудов, случайно подслушанных фраз. — Ты слышал?.. — Говорят, ночью… — Не дожил до утра… Каждое слово било, как удар. Похороны назначили на 22 мая. День был серый, будто само небо решило скорбеть. Люди приходили молча, кто-то приносил цветы, кто-то не знал, куда деть руки. Говорили тихо, почти шёпотом, будто громкий звук мог нарушить покой. Присутствовали все. Кроме Минхо. Он не смог прийти. Не потому что не хотел — наоборот, именно поэтому. Чувство вины душило его, не позволяло сделать шаг за порог. Казалось, если он увидит гроб, если увидит лицо Джисона в последний раз, то окончательно поймёт: это правда. Это не кошмар, из которого можно проснуться. Он остался в комнате. Закрыл дверь. Сел в угол, подтянув колени к груди, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть, спрятаться от реальности. Слёзы текли тихо, почти незаметно. Он даже не вытирал их. В руках у него была фотография. Старая, немного помятая по краям. На ней они с Ханом — на рыбалке. День тогда был тёплый, солнечный, и вода блестела так ярко, что приходилось щуриться. Минхо держал в руках большую рыбу — действительно большую, серо-зелёную, с тяжёлым, неподвижным телом. Он тогда смеялся. Громко, искренне. Джисон стоял рядом, тоже смеялся, что-то говорил, размахивая руками. Всё было живым. Минхо смотрел на эту рыбу на фотографии. Её глаза… пустые. Холодные. Безжизненные. Он помнил, как тогда это его даже немного напугало. Но он отмахнулся, рассмеялся, сделал вид, что всё нормально. Теперь он не мог отвести взгляд. Потому что эти глаза… были такими же. Такими же, как у Джисона теперь. Где-то там, под землёй. Минхо сжал фотографию сильнее, бумага тихо зашуршала в его руках. — Прости… — прошептал он, едва слышно. Слова повисли в комнате, но не нашли ответа. И тишина стала ещё тяжелее. Минхо уже ничего не слышал и ничего не чувствовал. Будто мир вокруг него выключили — резко, без предупреждения. Звуки исчезли, краски поблекли, время перестало двигаться вперёд. Осталась только тяжесть внутри, глухая, давящая, такая, от которой невозможно убежать. Он лёг на кровать, свернувшись калачиком, как будто пытался защититься от чего-то невидимого. Поджал колени к груди, уткнулся лицом в подушку. И тихо… почти беззвучно плакал. Слёзы впитывались в ткань, оставляя тёмные пятна, но он этого даже не замечал. Прошла неделя после похорон. Неделя — и одновременно вечность. Друзья Хана, Чонин и Сынмин, больше не разговаривали с Минхо. Они избегали его взглядов, проходили мимо, будто он стал чужим. Но хуже было не это. Хуже были их слова, брошенные однажды, почти в лицо, но достаточно громко, чтобы он услышал: — Если бы не он… Хан был бы жив. Эти слова застряли в голове Минхо, как заевшая пластинка. Он слышал их снова и снова, даже в тишине. Особенно в тишине. Феликсу стало лучше. Его организм справился с тем страшным вирусом, который чуть не забрал и его. Он снова начал выходить на улицу, говорить, улыбаться — пусть и не так часто, как раньше. Но самое главное — он не отвернулся от Минхо. Он не винил его. И за это Минхо был ему благодарен больше, чем мог выразить словами. В тот день они сидели на мосту, свесив ноги вниз. Вода под ними текла медленно, равнодушно, будто ничего не произошло. — Минхо, ты не был на похоронах… почему? — тихо спросил Феликс, глядя куда-то вдаль. Минхо не сразу ответил. Он смотрел вниз, на своё отражение, размытое течением. — Я виню себя… — наконец произнёс он. Голос был хриплым, почти чужим. — Я не должен был там быть. Феликс нахмурился и покачал головой. — Не верю. Хан, наверное, обиделся на тебя, что ты не пришёл. Минхо вздрогнул, но ничего не сказал. — Пойдём вместе, — продолжил Феликс, уже увереннее. — Ты должен пойти. В его голосе не было давления — только спокойная настойчивость. Та самая, от которой невозможно отказаться. Минхо долго молчал. А потом тихо кивнул. Они встали с моста. Феликс показал дорогу, и они пошли — медленно, почти не разговаривая. Дорога казалась длиннее, чем была на самом деле. Кладбище встретило их тишиной. — Вот… — сказал Феликс, присев на корточки. Минхо повторил за ним. На камне было лицо Хана. Знакомое. Слишком знакомое. И в то же время — чужое. Феликс попытался улыбнуться, разрядить эту тяжесть: — Ну и камень у тебя, конечно, Хан… Я бы лучше выбрал. Минхо чуть нахмурился. — Это не просто камень… — тихо сказал он. — Не помню, как называется… Феликс посмотрел на него, потом на могилу, и мягко кивнул. Минхо протянул руку и коснулся холодной поверхности. И в этот момент всё, что он держал внутри, прорвалось. Слёзы хлынули, будто их больше нельзя было сдерживать. Они текли по щекам, капали вниз, исчезая в земле. Феликс поднялся. — Я подожду тебя у выхода, — тихо сказал он. И ушёл, оставив Минхо одного. — Прости меня, Хан… — прошептал Минхо. Голос дрожал, ломался. — Прости… прости, я не хотел… честно… — слова путались, сбивались. — Лучше бы я был на твоём месте… Он опустился на колени. Руками закрыл лицо, будто хотел спрятаться даже от самого себя. — Друзья меня ненавидят… — выдохнул он. — И правильно… прости меня… Сколько бы он ни говорил, сколько бы ни просил прощения — этого было недостаточно. Потому что он сам не мог себя простить. Его рыдания были тихими, почти неслышными. Только ветер уносил их. И, может быть… Феликс, стоящий где-то у выхода. Минхо сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но голос всё равно дрожал: — Извини… — прошептал он. — Надеюсь… сейчас тебе лучше… Он провёл ладонью по холодному камню, будто гладил чью-то руку. — Люблю тебя… Хан. The end